Кошмар

Не хватает воздуха. В груди всё горит и трепещет от желания вдохнуть. Всё тело напряженно, будто натянутая струна, готовая лопнуть от одного неверного прикосновения.  Вариантов всего два: очередной кошмар или Кавински. Второй — намного приятнее и теплее. Гораздо наглее. Безбашеннее любого из них. Уверенная горячая хватка на шее приводит в чувство лучше любой пощёчины, и одновременно с этим всё тело впадает в состояние панического смятения. Кровь стучит в висках, в запястьях, в кончиках пальцев, будто пытаясь вырваться наружу. Ресницы Лололошки мелко дрожат. Кончики бровей стремительно поднимаются вверх. Он чувствует медленное, нарочито ровное дыхание у своего уха — горячее, слишком осознанное, чтобы быть частью сна. Каждый прогиб постели рядом с собой, каждый шорох ткани — неопровержимые доказательства реальности. — Очаровательно, — звучит дразняще, играючи, с ноткой хищного удовольствия в голосе. Как если бы Кавински просто флиртовал с первым встречным в клубе.  Глубокий резкий вдох выходит сам по себе. Запах Кавински как никогда ярко ударяет по рецепторам: машинное масло и одеколон с нотками цитруса, резкий и притягательный одновременно. Жжение в груди усиливается, а голова тяжелеет, утопая глубже в подушке. Кожа на шее точно покраснела. Кавински не может не оставить видимых следов после себя.  Лололошка тяжело дышит не в силах насытиться кислородом. Дыхание может снова перекрыть в любой момент — Кавински слишком непредсказуем. Он никогда не предупреждает. Никогда не спрашивает разрешения, если с ним уже однажды согласились. Возрази хоть раз — Кавински бы остановился. Однако он прекрасно знает, что ему трудно отказать и умело сводит «трудно» — в «никогда».  Лололошка распахивает глаза и, сам того не осознавая, пытается прикрыть ладонью свои горящие щёки. Кавински успел снять очки, когда вошёл в спальню, а открытый насмешливый взгляд красных глаз — не то, с чем Лололошка был готов столкнуться. Тихое довольное мычание вызывает отрезвляющие мурашки по спине.  Кавински откровенно наслаждается своим положением. Властью над мироходцем — одной из самых сильных личностей, которых он встречал. Символ «Сияния», герой Аллотеры, всеобщий любимец и красавец выше самого Кавински на целую голову… Хочется не просто придушить, а лично прокусить вечно скрытую одеждой шею.  Но Кавински наоборот лишь бережно поглаживает кожу, проводит по мелким шрамам, самодовольно задерживает кончики пальцев на бешено пульсирующей артерии и щекочет дыханием чувствительную после удушения шею. Другая ладонь скользит под толстовку. Горячая кожа впалого живота вздрагивает от грубого касания и натягивается ещё сильнее. Лололошка выдыхает сквозь зубы. Порывается подняться на локтях, перебарывая смущение и остатки сна. Хочет схватить короткие светлые пряди, чтобы притянуть Кавински к себе и любой ценой сбить эту спесь с лица, напомнить, что не беззащитен и может дать отпор.  Кавински резко задирает чужую толстовку и с силой давит в центр груди. Лололошка не может сдержать разочарованный короткий хрип, когда ко всему этому прибавляется колено, неприятно упирающееся в живот.  — Нашему дражайшему Дейву как обычно хочется кинуться в самую гущу событий и найти проблем? — Кавински усмехнулся, склонившись к самому лицу Лололошки. — Неужели ты правда думал, что позволю?  И вот теперь шею снова сдавливает. Кадык ноет от напора, больно впивается в горло. Внутренности будто немеют, превращаются в пылающую негибкую материю.  Побледневшие губы приоткрываются в попытке вдохнуть, чтобы в итоге быть грубо смятыми, с чувством взятыми, неумолимо захваченными чужими. Кавински отпускает его горло, но вместо воздуха в лёгких Лололошка ощущает язык на своих губах— наглый, влажный, безраздельно заявляющий права.   Глаза слезятся, но Лололошка не закрывает их, не отводит. Смотрит прямо в эти красные, насмешливые, бесконечно самоуверенные радужки, в которых отражается его собственное лицо — растерянное, разгоряченное, предательски покорное.   Лололошка хватает его за плечи и с силой сжимает их. Пальцы Кавински скользят вверх, вцепляются в растрепанные волосы Лололошки и резко запрокидывают его голову назад. Дыхание снова перехватывает, но уже от того, как Кавински прижимается к его обнаженной шее, как зубы царапают кожу, как обжигают губы. Лололошка изворачивается. Мешает, как может, просто из принципа. Врываться вот так утром без спросу — неправильно. Пусть даже это комната Кавински. Лололошка все ещё имеет право на личное пространство и сон со спокойным пробуждением. — Винс, ты… — Он уверенно перехватывает чужую руку, что намеревалась зацепить край брюк и стянуть их. — Расслабься, герой, — Голос Кавински звучит как мед, густой и сладкий, но с ядом на дне. — Я слишком редко могу вот так побыть с героем Аллотеры, — Рука играючи очерчивает скулу. — Или будет лучше, если я выловлю тебя прямо посреди города? — На лице расцветает дразнящая улыбка. Лололошка прикусывает губу, раздражаясь от одной мысли, на что хватит наглости Кавински и к чему это может привести. Особенно в таком настроении, как сейчас. — Даже не думай. Кавински усмехается в очередной раз.  — Я уже подумал. И продумал. Но все это неважно, — Он невозмутимо пользуется тем, что Лололошка удерживает его руку и склоняется к открытому запястью мироходца, чтобы мягко коснуться его губами. — Знаешь, о чём я думаю именно сейчас? Кавински умеет отвлекать внимание. Лололошка настороженно смотрит прямо в глаза и ослабляет хватку. Кавински медленно ведёт от кончиков пальцев вниз, пока ненавязчиво не переплетает их пальцы в крепкий замок. Он почти невинно льнет щекой к тыльной стороне ладони и наблюдает из-под опущенных ресниц своим всезнающим взглядом.  — О том, как ты будешь выглядеть, когда перестанешь цепляться за свою гордость. Теперь Кавински жёстко впечатывает руку Лололошки в матрас. Вопреки напускному спокойствию мгновение назад — снова целует желанные губы, кусает от переполняемых эмоций. Кавински никогда не славился терпением, но мироходец под ним все время умудрялся испытывать его.  — Давай будем честны… — Кавински шепчет почти угрожающе, от чего внизу живота всегда появляется текучее, тяжелое чувство, сравнимое с залпом выпитым виски. Прижимаясь до одури тесно, на грани болезненности всем телом, Кавински с наслаждением выдерживает паузу. — Если бы ты действительно был против, то давно бы выломал мне челюсть.  Кавински дёрнул уголками губ почти маниакально — так, будто эта мысль приносила ему не меньше удовольствия, чем происходящее. Будто готов был продать душу, чтобы действительно увидеть сцену, подобную сказанной.  — Ты… — Лололошка рвано вдыхает, испытывая слишком много противоречивых эмоций в один момент. — Чертов манипулятор.  — Достаточно привлекательный и убедительный, если тебе не хватает духу мне противостоять? Кавински смеется — низко, хрипло, с чувством. Его дыхание горячее, как раскаленный металл. Его зубы снова касаются кожи Лололошки — на этот раз в месте, где шея переходит в плечо. Острый, болезненный укус заставляет мироходца вздрогнуть, но он не отталкивает. Вместо этого пальцы Лололошки вцепляются в светлые волосы Кавински, удерживая на месте.   — Я могу всерьез задуматься о том, чтобы выломать тебе челюсть, — Лололошка говорит отрывисто, на грани раздражения и возбуждения.   — Неужели? — Кавински отстраняется ровно настолько, чтобы их взгляды снова встретились.   Его глаза — два угля, тлеющих в полумраке комнаты. В них нет ни капли сомнения, ни тени раскаяния. Только уверенность, граничащая с одержимостью. Кавински медленно скользит ладонью вниз, задерживаясь на рёбрах, чувствуя, как под его пальцами учащается дыхание. Он читает каждую реакцию, каждый вздох, каждый сдерживаемый взгляд, как самую интересную в мире книгу. Вытягивает из Лололошки то, что тот никогда не позволил бы себе добровольно.   Лололошка сжимает зубы. Линия челюсти становится отчетливей от напряжения. Кавински на это вздыхает преувеличенно разочарованно.   — Что хочешь на завтрак? Побалую своего мироходца хотя бы так. Лололошка замирает. Его сердце бешено колотится, кровь гудит в ушах. Он ненавидит ситуации, из которых Кавински выходит победителем при любом раскладе. Ненавидит то, как Кавински играет с ним, выдворяя все внутренние противоречия.  — Я… — Лололошка резко вскидывает руку, хватает Кавински за ворот его рубашки и с силой тянет к себе.   Их губы сталкиваются в поцелуе, жестком, полном отчаяния и желания. Лололошка кусает нижнюю губу Кавински, слышит его короткий смешок, чувствует, как тот отвечает тем же — только сильнее, только агрессивнее.   Пальцы Кавински вновь скользят под пояс брюк, растягивая момент, заставляя Лололошку выгибаться в немом ожидании.   — А ведь ты мог просто попросить.   Лололошка закатывает глаза, но тут же сжимает веки, когда чужие пальцы обхватывают его член, уверенно и без церемоний. Губы Кавински припадают к шее, оставляя влажный след.   Движения становятся быстрее, настойчивее, но этого все ещё недостаточно чтобы насытиться, получить удовлетворение. Кавински любит подобные моменты — когда Лололошка перестаёт думать, когда его тело само диктует ритм, а в глазах появляется та самая потерянность, которую он так редко позволяет себе показать.  Лололошка резко выгибается, когда пальцы Кавински сжимаются чуть сильнее, проводят по чувствительному основанию, скользят вверх, заставляя кровь приливать к вискам. Он хватается за простыни, но ткань выскальзывает из пальцев — слишком гладкая, слишком ненадежная. Единственная опора сейчас — это Кавински, его тело, прижимающее Лололошку к матрасу, его дыхание, смешивающееся с его собственным.   Мысли размыты, тело горит, а в груди — та же невыносимая тяжесть, что и в начале. Только теперь она не от нехватки воздуха. От того, как Кавински касается его, как смотрит, как дышит.   Кавински ускоряет движения, и Лололошка сжимает зубы, чтобы не застонать. Но это бесполезно. Глухой звук все равно вырывается из его горла, когда пальцы Кавински скользят по головке, собирая влагу, размазывая ее по всей длине.   — Не сдерживайся, — Кавински дышит прямо в губы, и Лололошка чувствует его улыбку. — Мне нравится, когда ты теряешь контроль.   Лололошка хочет что-то ответить, но Кавински внезапно меняет темп, и все слова превращаются в прерывистый выдох. Его бедра сами собой приподнимаются, следуя за движениями Кавински, и это стыдно. Стыдно, что он так легко поддается, что его тело реагирует на каждое прикосновение, как будто запрограммировано на это.  Кавински никогда не медлит, когда дело касается того, что он хочет. И сейчас он хочет Лололошки — растерянного, покорного, беззащитного.   Лололошка чувствует, как пальцы свободной руки Кавински вновь смыкаются на его шее, чтобы удержать на месте, пока губы Кавински находят его.   Поцелуй жгучий, требовательный, лишающий остатков здравомыслия. Лололошка теряется в пространстве, единственное, что он чувствует — это Кавински. Его запах, его вкус, его кожу под своими пальцами.  Лололошка тихо стонет. Впивается в мягкие волосы на затылке, ведёт другой рукой под водолазку и в глубине души ненавидит, как Кавински никогда не открывается полностью, но наизнанку выворачивает всю суть самого Лололошки. Кавински чувствует другое — чувствует, как его пальцы становятся все более влажными, как тело под ним выгибается в немом отчаянии, как пульс на шее Лололошки бешено колотится, будто птица в клетке.   Кавински наклоняется ближе, сжимает зубами мочку уха, заставляет чувствительно вздрогнуть.   — Смотри на меня. Приказ. Беспрекословное требование. Лололошка фокусирует взгляд — и тут же жалеет,  потому что глаза Кавински — это пламя. Яростное. Ненасытное. Безумное.  И Кавински смотрит прямо на него, уделяет все внимание только ему, и от осознания по телу пробегает дрожь. — Ты слишком… слишком… — Всего слишком много. Лололошка жмурится, пытается спрятать раскрасневшееся лицо, притупить свои чувства, но Кавински тут же хватает его за подбородок, заставляя поднять голову.   — Я сказал — смотри. И Лололошка снова смотрит. Пока Кавински изводит его. Пока его собственное тело предательски дрожит от перенапряжения. В глазах Кавински нет пощады, но есть странное, искаженное понимание — он видит Лололошку открытого, видит каждую трещинку в броне, каждую тайную слабость, и не осуждает, а пользуется, наслаждается, принимает. — Именно таким я хочу тебя видеть как можно чаще.  Его пальцы ускоряют ритм, становятся еще более настойчивыми, целенаправленными. Большой палец с раздражающей точностью проводит по чувствительной головке, собирая прозрачную влагу и размазывая ее, скользя легко и влажно.  Лололошка уже забывает о контроле, он запрокидывает голову, обнажая уязвимую линию горла. Из груди вырывается сдавленный, хриплый звук. Кавински сразу приникает к обнаженной шее, не оставляя ее без внимания. Его губы и язык чувствуют яростную пульсацию крови прямо под кожей. Он кусает, но уже не больно, а со странной, нежной жадностью рядом со свежими красными пятнами от своих пальцев. Костяшки Лололошки все сильнее белеют. Внутри него все сжимается и плавится одновременно. Нарастающее давление внизу живота становится невыносимым, волны жара накатывают одна за другой, унося остатки мыслей. Единственной реальностью теперь был Кавински. — Винс... — его имя сорвалось с губ Лололошки бездумно, молитвенно, отчаянно. Это был и протест, и просьба, и признание всего разом. Кавински удовлетворенно мычит. Он чувствует, как тело под ним напрягается до предела, как дрожь в бедрах становится естественной, как Лололошка отчаянно цепляется за него. — Я так понимаю, ты согласишься пойти со мной на свидание сегодня? — Кавински усмехается и намеренно выжидает. Лололошка с силой выгибается, мир сужается до яркой вспышки за веками, до дурманящего спазма, прокатившегося по всему телу. Тихий, прерывивый стон вырывается из его груди, заставляя забыть обо всем: о долге, о гордости, о репутации. Он чувствует, как горячее семя растекается по его животу, по пальцам Кавински, и от этого по телу пробегает очередная волна жара — на этот раз чистого, мучительного смущения. Кавински отпускает не сразу, продлевая и без того невыносимые ощущения, наблюдая, как каждый мускул на прекрасном лице мироходца искажается от переживаемого пика. Наконец, он убирает руку, медленно, нехотя, разжимая пальцы и отстраняется, чтобы несколько мгновений молча любоваться своим «призом».  — Ну что, герой? — Его голос мог бы звучать нежно, если бы не лёгкая хрипотца, выдающая удовлетворение. — Теперь я могу идти готовить завтрак? Лололошка не отвечает. Небрежно вытирается одеялом, застегнув джинсы, и просто закрывает глаза, чтобы с силой утянуть Кавински в свои объятия. Кавински глухо смеётся, не сопротивляясь этому порыву. Его глаза всё так же горят.   Его улыбка всё так же опасна. Кавински расслабленно мычит, уткнувшись лицом в его шею, пальцы лениво водят по коже живота Лололошки. Казалось, он достиг всего и теперь мог позволить себе эту редкую, интимную минуту покоя. Сердце Лололошки все еще колотится где-то в горле, а тело тяжелое, размягченное после оргазма, но в голове прояснилось. Эта ясность была холодной и острой, как лезвие. Кавински позволил ему увлечь себя в объятия, его смех был все таким же уверенным, его улыбка — все такой же самодовольной. Но Лололошка не забыл. Он резко перевернулся, заставая Кавински врасплох, и оказался сверху, зажимая его бедра между своих ног. Руки Лололошки, сильные и цепкие, впились в запястья Кавински, прижимая их к кровати по обе стороны от головы. В красных глазах мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся живым, неподдельным интересом. Уголки губ поползли вверх. — О, наш дражайший Дейв решил… — Хватит твоих игр, — голос Лололошки был низким, ровным, без привычного раздражения или смущения. В нем звучала усталая решимость, которую Кавински слышал лишь на поле боя. Ухмылка замерла на его лице. Интерес сменился настороженным изучением. Он попробовал вырваться — не грубо, но с отточенной эффективностью, рассчитанной на то, чтобы выскользнуть из любого захвата. Но Лололошка был сильнее. И, что важнее, он был непоколебим. Его не ослабевшая хватка, его вес, прижимающий Кавински, были неоспоримыми аргументами, чтобы повременить с завтраком. — Игры? Это наша утренняя рутина, — Винс старался сохранить непринуждённость, расслабленность, но затянувшееся молчание начало действовать на нервы. — Для тебя — не только утренняя и не только рутина. «А ведь ты мог просто попросить». Разве к тебе это не относится? Почему нужно обязательно заставать врасплох? — Да к тебя это волнует? — Кавински с неким облегчением усмехнулся, насмешливо сощурив глаза. — Немного не в моем стиле, не находишь? Слишком скучно. Но выражение лица Лололошки не изменилось.  — Это честно, Винс. Это безопасно. Разве я не прав? Намного проще, чем признать, что ты чего-то хочешь, что в ком-то нуждаешься? — Решил уйти в психоанализ? Так себе развитие для героя Аллотеры, — Винс скептически вгляделся в цепкие глаза Лололошки, что так и норовили уловить любое изменение, любую реакцию, подтверждающую теорию. — Можешь трактовать мои поступки как хочешь. Свое виденье я высказал. Теперь я могу идти готовить завтрак? Лололошка не ответил на его язвительное замечание. Вместо этого он медленно, неотвратимо наклонился, пока их лбы почти не соприкоснулись. Его дыхание было теплым и ровным, контрастируя с учащенным, почти неслышным дыханием Кавински. — Я не трактую, — Зашептал Лололошка. Его голос был глухим, проникновенным. — Я вижу. Ты ждешь, когда я уйду из твоей жизни. Ты провоцируешь, подталкиваешь, делаешь все, чтобы это случилось. Потому что если я уйду, это докажет тебе, что ты прав. Что ты — брак. Что система, в которую ты верил, хоть в чем-то была права. Он видит, как напрягаются мышцы челюсти Кавински. Ждет, что тот сорвется, оттолкнет его с яростью или очередной колкостью. Но Кавински лежит спокойно, как если бы его руки не были обездвиженны, как если бы Лололошка просто рассказывал любопытную, но маловероятную теорию. Его глаза, лишенные привычного прикрытия в виде очков или насмешки, прикованы к лицу Лололошки со странным ожиданием. — И чего же ещё я о себе не знал? — Всё в Кавински выражает иронию, но Лололошка уверен в своих словах. — Ты не знаешь, что делать, когда тебя не отталкивают. Когда тебя принимают как равного, а не авторитета. Со всей твоей ржавчиной и кровью на руках. Он чувствует, как дрогнули запястья Кавински. Почти незаметно. Отчасти неосознанно. — И вина всем этим теориям — моё утреннее настроение? Забавно, — Однако Кавински не смеётся, лишь продолжает выжидать, делая свое внимание наигранным. Делая его «вежливостью». — И чего же ты от меня ждёшь? Часовой лекции о моей жизни? Исповеди? К чему всё это, Лололошка? Его голос был ровным, почти скучающим, но Лололошка улавливает в нем легчайшую хрипотцу. Ту самую, что появляется, когда Кавински увиливает, подбирает слова, чтобы увести разговор в сторону, превратить его в словесную битву, где нет правды — только выгодные ему интерпретации. — Я… ничего не жду, — Лололошка хмурится, отведя взгляд. — Я не хочу тебя изменить, я не хочу направлять тебя на некий правильный путь…  Он медленно, намеренно медленно, ослабляет хватку, позволив пальцам просто лежать на запястьях Винса. Не удерживать, а просто касаться. Чувствовать под кожей пульс, который Кавински предпочёл бы скрыть. — Тогда чего ты хочешь? Просто подтверждения, что ты прав, и я жду твоего ухода? — Я хочу, чтобы ты перестал проверять меня на прочность. Каждое утро. Каждый раз, когда мы остаемся наедине. Эти проверки... они не про меня. Они про тебя. Кавински устало выдыхает, прикрыв глаза. С секунду он лежал неподвижно, пока Лололошка настороженно вглядывался в его расслабленные черты лица.  — Про меня, — Винс разжимает веки и снова смотрит прямо в глаза Лололошки, однако в их красноте теперь виднеется лишь холод. — И ты, разбирая меня по винтикам со ржавчинами, делаешь это не для того, чтобы выиграть наш маленький утренний спор? Не для того, чтобы поставить меня на место после того, как я тебя... разрядил? Абсолютный альтруизм. Героизм во всей его красе. Его губы искривились в подобии ухмылки.  — Жаль разочаровывать тебя, герой, но я лишь получаю то, что хочу самым эффективным и незаурядным способом. — Врёшь. — Устроишь мне допрос с детектором лжи? — Нет. Ты всегда найдешь, что сказать. У тебя на все есть язвительный ответ, который все переворачивает с ног на голову. — Хорошо, — Кавински внимательно сощурился, его голос потерял привычную сладковатую язвительность, стал низким, ровным, почти металлическим. — Допустим, ты прав. Допустим, я жду, когда ты уйдешь. Когда ты поймешь, что играть в испорченный телефон с бракованной деталью — занятие для идиота. Он медленно повернул запястья в захвате Лололошки, не вырываясь, а просто меняя положение, чтобы его пальцы могли коснуться кожи Лололошки. Касание было холодным, обезличенным. — И что это меняет, Дейв? Ты сейчас сверху. Ты держишь меня. Ты говоришь умные слова. И что дальше? Ты заставишь меня верить? Силой? Убежденностью? Он усмехнулся, но в этот раз это был сухой, безжизненный звук. — Ты говоришь, что не хочешь меня менять. Но вся эта сцена, каждый твой вздох, полный разочарования, — это и есть попытка изменить. Ты не принимаешь меня, герой. Ты принимаешь свою идею обо мне. Удобную, безопасную версию, где под азартом и наглостью скрывается ранимая душа, жаждущая любви. Кавински резко дернул руками, не чтобы освободиться, а чтобы еще раз подчеркнуть свою пойманность. — Вот он я. Весь. Наглый, непредсказуемый, манипулятивный. Я врываюсь к тебе по утрам, потому что мне нравится видеть твою растерянность. Мне нравится власть. Мне нравится, что символ «Сияния» теряет контроль под моими руками. Он замолчал, его грудь едва заметно вздымалась. Красные глаза, казалось, выжигали все вокруг. — Ты хочешь, чтобы я перестал проверять тебя? Хорошо. А что ты предложишь взамен? Скучную стабильность? Обещания, что все будет хорошо? Ты не можешь этого обещать. Никто не может. Так зачем врать? Зачем играть в эти игры, если завтра все может рухнуть? Если ты в любой момент можешь исчезнуть, не оставив после себя ничего? Лололошка с каждым словом хмурился все сильнее, с досадой сжимал губы, удерживая себя от того, чтобы начать их кусать. Он видел не просто стену, а целую пропасть, которую Кавински выкопал вокруг себя и в которую теперь предлагал прыгнуть им обоим. — Я не предлагаю стабильность, Винс, — тихо ответил Лололошка. — Я предлагаю выбор. Перестать торопить тот день, когда я могу исчезнуть. Может, он никогда не наступит. Может, наступит завтра. Но зачем проживать каждый день так, будто он уже наступил? Он наклонился ниже, и их дыхание снова смешалось. — Ты говоришь, я принимаю свою идею о тебе. А ты? Разве ты не видишь во мне лишь свою идею? «Символ Сияния», «герой Аллотеры», которого так хочется испачкать, сломать, проверить на прочность. Ты требуешь, чтобы я видел тебя настоящего, но сам отказываешься видеть меня. Настоящего. Не героя с плаката, а человека, который... — он запнулся, подбирая слова, — который тоже… не без крови на руках. Который позволяет тебе всё это. Не потому что сломлен. А потому что это — ты. Кавински смотрел на него долгим, пристальным взглядом. Вся насмешка исчезла, осталась лишь усталая, холодная пронзительность. — «Позволяешь», — с чувством проговорил Кавински. — Какое удобное слово. Оно снимает с тебя всю ответственность. Ты просто «позволяешь». А я — «беру». Всегда я. — Нет, — Лололошка покачал головой. Его пальцы наконец полностью разжались, и он просто положил ладони на грудь Кавински, чувствуя под ними бешеный стук сердца, который тот так тщательно скрывал. — Это не снимает ответственность. Это ее на меня возлагает. Каждый раз, когда я позволяю, я делаю выбор. Остаться. Не сломаться. Не убежать. И это мой ответ на все твои проверки. Мое молчаливое согласие на твои условия. Почему ты отказываешься это видеть?  Кавински медленно выдохнул. Напряжение из его плеч ушло, сменившись тяжелой, заразительной усталостью. Он закрыл глаза, отгораживаясь от пронзительного взгляда Лололошки, но не смог отгородиться от его слов, от тепла его рук. — Я не отказываюсь.  — Тогда осознай, что не существует гарантий: ты либо веришь, либо нет… Никто не гарантировал, что «Сияние» действительно сможет, но… мы сейчас здесь с тобой. В это ты веришь? Я настоящий как и ты. Я ещё не исчез. Лололошка медленно опустил голову, прижав лоб к груди Кавински, туда, где под ребрами бушевала его кровь. Это был жест капитуляции, но не поражения. Капитуляции перед абсурдностью их положения, перед невозможностью договориться словами. Кавински замер. Его дыхание, ровное и контролируемое все это время, дрогнуло. Пальцы, лежавшие по бокам, непроизвольно сжались. Он чувствовал вес Лололошки на себе, его тепло, его запах — не растений из поселения и пота после боя, а просто запах кожи и немного свой. Кавински мог бы многое сказать, возразить, несколько раз закатить глаза на излишний сентиментализм… Но в итоге промолчал. Ничего не подтвердил и не опровергнул. Остался в «безопасности». А Лололошка позволил, прекрасно понимая, что на самом деле это не так. Винс ещё не раз пошутит об этой сцене, сравнит с детективным романом во время кульминации, придумает несколько подколов для своего мироходца, но каждый новый раз, как бы в шутку, будет спрашивать о желаниях Лололошки и предупреждать о своих — хотя бы в последний момент.  Лололошка же позволит всё (ну почти: настолько откровенно вести себя на публике — все-таки перебор). Позволит Кавински быть таким — сломанным, безбашенным, неправильным. Позволит проверять границы, дразнить, доводить до исступления. Позволит врываться в свой сон и в свою жизнь. Потому что второй вариант — мир без этого наглого, ранящего, невыносимого тепла, без этого смеха, без этого взгляда, который видит его насквозь — настоящий кошмар. И Кавински, даже в самые яростные свои минуты, даже пытаясь всеми силами этот кошмар приблизить, был для Лололошки единственным спасением от него.