Amour

Время неустанно текло, положение в мире изменялось, поколения сменялись, а воплощения так и жили дальше, дольше, несли на себе ответственность. И СССР полностью понимал ту тяжесть, что несет на себе, знал ее вес и тот крах, что наступит, если он обронит эту тяжесть на других. Однако угроза третей мировой войны, ядерных атак так и были наслуху. Тихая агрессия превратилась в открытую ненависть между ним и США, делая невозможным спокойные переговоры на собраниях, устраивая разборки. Их пытался успокоить Франция, вставал между ними, когда дело пахло жареным, и в принципе все были на готове сдерживать этих двух от момента, когда они друг другу глотки перегрызут. Даже Великобритания не был равнодушен, а на нервах, молодой ФРГ, лишь недавно пришедший к власти, был растерян, но пытался не показать своего страха. Все были на нервах. Скандалы переходили даже на личности, открыто показывая не только неприязнь к ведению политических дел, но и в принципе друг к другу. — Да чтоб ты сдох! — Даже когда я умру, вам не жить спокойно! Россия видел это все. Видел, как отец возвращается домой на нервах, практически перестав говорить с детьми, боясь сорваться. Сами республики тоже не хотели в лишний раз его трогать, дабы не нарваться на неприятности. Редко, но все же они вместе садились на кухне обсуждать дела, хотя в последнее время, пока все становилось лишь хуже, братья и сестры почти не общались друг с другом. Украина высказывал огромное количество недовольства, активно жестикулировал, внезапно вставал со стула. Выступал за то, чтобы пойти и разобраться с отцом прямо сейчас, даже если это включало лишь больше скандалов. Но даже под гневом читалось беспокойство о состоянии родителя, их самих, своих республик, людей. Все слишком сильно затянулось. Казахстан предлагал же менее агрессивный подход, меньше криков, больше дела и холода в словах, ведь эмоциональность может только помешать в таких делах. Он иногда стукал крылом брата, когда тот уже был на грани срыва, дабы не привлечь внимание отца в кабинете на верхнем этаже своими криками. Белоруссия пытался успокоить всех, предлагал в принципе не быть столь поспешными и жесткими в словах. Да, состояние ухудшается, уже и так всем понятно, что нужно что-то менять, но БССР не переставал беспокоиться о состоянии отца, как никто другой видя, как тому самому плохо. СССР был практически загнан в угол, ведь и заграничные страны были против него, и даже его дети намеревались устраивать разборки. Молдова с Эстонией пытались успокаивать их активные и громкие крики друг с другом, но ЭССР уже вскоре сдавался и уходил из дома с трясущимися руками. МССР же держалась до конца, даже если ее попытки утихомирить конфликт были чаще всего бесполезны. Каждый был при своем мнении, например, вообще не вмешиваться в дела отца. А кто-то был полностью согласен Украиной, не желая больше сидеть в стороне и смотреть без дела. Россия уже в этот момент был в стороне. Он ничего не говорил, ведь даже практически не слушал. У него была своя сторона, точнее тот, кто ему о ней говорит. — Годы идут, а вы все до сих пор шумные, — посмеялся он своей привычным язвительным тоном. Прусс стоял позади стула РСФСР, упираясь руками в край стола по бокам от парня, впиваясь в дерево пальцами, а крылья были раскрыты и немного распушены, с азартом наблюдая за происходящим, — не удивлюсь, что Союз все знает, по крайней мере слышит наличие самого шума, — более спокойно хмыкнул он, отрывая руку от дерева для того, чтобы положить ее на щеку молодого волплощения, погладив сухую кожу лица пальцами и ладонью в немного грубоватом, но медленном движении. Но даже так Россия в ответ наклонил голову ближе к руке, немного прикрыв веки. Его действия не привлекало ничье внимание. Кажется, все смирились с его серой ролью, не смотря на позицию наследника. А Россия и не против находиться на этой золотой середине, впитывая хотя бы немного нежности из прикосновения к себе, даже если оно могло быть выдуманным, а само намерение этого жеста — непонятным. Игра или что-то настоящее? Россия уже устал от этих оров и скандалов. И был "запредельно рад", когда все все же разошлись, так ничего и не решив, однако каждый был подавлен, теряя совместный дух семьи, раскалываясь, ведь не находили ни компромисса, ни понимания. Он сам спешно ушел на второй этаж и скрылся в своей комнате, закрыв дверь на щеколду. Шаг внутри из быстрого стал медленным, будто не имея сил вообще никуда двигаться. Рука на мгновение провела по поверхности телевизора, стоящего у стены, собирая с него пыль на ладонь. Он искал опору, но не находил. И лишь подойдя к столу в дальнем углу упал на стул, кладя голову лбом на поверхность стола. Напряженные плечи тряслись, ногти впивались в деревянную текстуру стола, пытаясь схватиться хоть за что-то. РСФСР не знал, что искал. Какого ответа и на какой вопрос. Как успокоить братьев и сестёр? Какой исход будет лучшим? Как не стать лишь большим источником проблем и мишенью для чужого гнева? Как не слушать навязчивый шепот возле уха? — Я тебе уже сказал, какой исход будет наилучшим, — Пруссия снова стоял со спины, будто контролируя каждую ситуацию. Он не касался молодого воплощения, но если бы был жив, то его дыхание точно опалило бы ухо. Однако и без этого Россия покрылся мурашками, руки легли на собственную голову, сжимая белые волосы в пальцах до ужасной боли, почти вырывая локоны, ведь сейчас физическая боль была даже приятнее. Его запястье тут же схватили, поднимая со стула, который с грохотом упал на пол, но так ничье внимание и не привлек, встречая лишь безразличие. Королевство развернул русского к себе лицом, крылья распахнулись вокруг них, в любом случае не дав бы России избежать контакта, но даже так поставил руки на стол по обе стороны от русского снова, как всегда, замыкая в давящую, но мертвую тюрьму из его тела. — Послушай меня. Хватит бояться, — в черных глазах мелькнуло нечто, похожее на нетерпение, словно тот сам к чему-то стремился. Но оно было скрыто и незамечено. Руки поднялись от стола, ложась сначала на шею молодого воплощения, а после поднялись к его щекам, направляя чужой почти испуганный и абсолютно неуверенный взгляд на себя. И не понять, нежный то был жест или угроза, — Я разве тебя когда-нибудь подводил, мой дорогой? Разве никогда я не спасал тебя? Так почему ты мне не доверяешь? — слова звучали жестко, почти требовательно, словно нуждаясь в этом доверии, как в воздухе, словно... РСФСР замер, так ничего и не сказав. В голове был шторм, в груди боль. Он не мог, он не знал, не был уверен...! Однако Пруссия не оставлял его в покое с этой идеей, почти настаивал, хоть и скрывал это под обычный совет. Воплощение склонил голову вниз, теряясь в себе, но взгляд тут же упал на чужую руку. — Это ради будущего. Ради тебя, — ложь ли это? Или правда забота? Одна рука перелегла с щеки на лопатки русского, будто приобнимая. Другая же схватила ручку шкафчика, открыв его. И там, среди разного хлама, лежал пистолет с уже одетым глушителем, грозно сверкая черным металом от настольной лампы. Прусс достал оружие. Рука упала со спины парня, только чтобы взять его за руку и раскрыть ладонь, почти мягко, кладя в руку оружие. — Идем, чем быстрее, тем лучше, — голос был тихим, то ли заговорщицким, то ли успокаивающим. Королевство потянул Россию за руку следом за собой в сторону двери. Тот в мгновение испугался, уперся ногами в пол, и все же пошел следом, не понимая, делает ли он это потому, что его заставляют, или затем, что сам на это решился. Это будет самый быстрый и тихий способ, менее мучительный для всех. РСФСР быстро выскользнул из своей комнаты и без стука вошел в кабинет к отцу. Дверь необратимо закрылась за спиной с тихим щелчком, свободная рука легла на толстую стену возле петель, настолько толстую, что через нее никто не мог подслушивать, стоя в дверном проеме. СССР сидел за столом, что-то спешно читая и подписывая, огромное количество бумаг лежало на его столе, не имея возможности оторваться от них, а рядом стоял маленький календарик с датой 7 декабря 1991 года. И все же когда дверь закрылась за вошедшим, но последовало лишь молчание, он оторвал взгляд и встретился им с сыном, видя и прекрасно чувствуя омтцовским сердцем в алых глазах страх и отчаяние, смешанное с нерешительной решительностью. — Что-то случилось? — голос звучал достаточно хрипло, но беспокоство в нем легко прослеживалось. Россия ничего не ответил, лишь сильнее напрягая отца своим молчанием. И только прошел ближе, медленно, будто ведомый, к столу, пройдя к нему впритык, а рука поднялась, доставая из-за спины пистолет, практически приставив дуло ко лбу. СССР замер. Но в глазах не было страха, а спустя пару секунд на губах даже появилась смиренная улыбка, закрыв веки. Он понимал, принимал, подтверждал такое решение. Руки двинулись, снимая с них кожанные перчатки, открывая вид на треснувшую кожу. Позже этими же пальцами он приспустил ворот свой кофты, открывая вид на такую же треснувшую шею. Все и так было близко. Россия ничего не делал, рука от открывшегося вида затряслась, челюсть сжалась, глаза были полны болью и горечью, но отступить уже нельзя. В груди засел ком вины и отвращения ни к кому иному, кроме как к себе, ведь Союз даже сейчас пытался его успокоить, показывая, что подобный исход не избежен. Возможно, жизнь его окончится даже менее мучительно. Хотя, когда на тебя поднимает ствол собственный сын... — Так нужно. Не вини себя, — голос был почти шепотом, открыв глаза и глядя в глаза своего наследника. Его собственные желтые глаза были уверенными и любящими, пытаясь передать то же самое и сыну, успокоить, подбодрить. За спиной РСФСР стоял Пруссия, касаясь грудью его спины. Одна из рук легла ему на поясницу, приобнимая и прижимая к себе, а другая лежала на поднятой руке русского, поверх ладони, держащей пистолет, пытаясь остановить дрожь. Даже указательный палец лежал поверх чужого на спусковом крючке, немного надавливая, подталкивая закончить все быстрее, а не продлевать мучения всех сторон. Даже так касания Королевства могли показаться нежными и поддерживающими, пока острый взгляд черных, бездонных глаз был направлен к коммунисту. — Только знайте... Я любил вас, — СССР снова закрыл глаза. — Стреляй, — звонко было сказано на ухо. И палец нажал на спуск.