Amour

Будильник прозвенел в 5:40. Затем еще один через пять минут. Только с четвертого ровно в 6:00 Россия смог разлепить веки. Он лег спать четыре часа назад, до этого просидев за документами, хотя мог закончить и раньше. Уж слишком много мыслей у него было, они отвлекали. Да и сам хорош — пытался растянуть работу, чтобы лечь и моментально вырубиться от усталости, а не утонуть в очередном болоте собственного мозга. И четыре часа сна стало для него нормой, хотя пару раз в неделю организм дает о себе знать вот такими тяжелыми пробуждениями с болью в голове. На этот случай первым же делом, не далеко уходя, РФ поднял руку к полке прямо над кроватью. Пластинка таблеток уже как родная легла ему в ладонь. Он без проблем проглотил таблетку спазмалгона всухую, мысленно уже машинально отсчитывая время до момента, когда организм выработает привыкание и к ним, а значит снова придется искать новые таблетки. А голова у русского уже работала, как вечный двигатель — через дней так 21. Больше двух месяцев редко таблетки на него действуют. И за этим вечным двигателем он сам-то не ухаживает, таков уж менталитет. Только Прусс в углу комнаты, чье присутствие даже не было замечено, кинул короткий и недовольный взгляд. Утренние процедуры прошли быстро, с шумом в ушах то ли от кофемашинки, то ли от звона в голове. Пока кофе готовился, Россия спешно собрался, словно перед ним спичку держали, на деле просто экономя время. Он сам выбрал жить на границе города — теперь пожинает плоды в лице раннего подъема и пробок. И не передать словами, как Королевству было тяжело смотреть... Смотреть на гудящую и рычащую кофемашинку, борясь с желанием выключить ее и заставить Россию позавтракать нормально. А по итогу так ничего не сделал и не сказал, оправдывая свое бездействие тем, что не хочет доставлять лишние проблемы с самого утра. Так что черные глаза только следили, как русский заливает в себя кофе без сахара и молока, как всегда морщится от своего горького топлива, а после без слов уходит за дверь, так и не проронив ни слова. Путь до офиса был долгим по двум причинам: вышеупомянутые пробки и личное нежелание спешить. Но прибытие к высокому зданию было неизбежным — ключи провернулись, двигатель, даже неживой машины, затих, взяв себе перерыв до вечера, когда хозяин вернется. Дверь отчетливо хлопнула в воздухе парковки, окна без тонировок размыто отражали облачное небо. Сигналка пискнула, ключи легли в карман. Желание тут же открыть машину и уехать было глухим на корке подсознания, давно подавленным уже годы назад, когда с дури ума он уже так поступил единожды. Теперь вырос. Очнулся от оцепенения Россия только в своем кабинете. Что было по пути забылось, как страшный, но бессмысленный сон. Ничего серьезного не произошло. Это главное. Здесь же, уже в родном уголке своего кабинета, было спокойнее. Так спокойно, как бывает детям в одном доме с пьяными родителями. Никогда не знаешь, чего ожидать. Уже старый компьютер медленно включался, неторопливо открывал программы, пока Россия собирал стопку бумаг, которыми сегодня займется, на край стола. Проверил ежедневник с расписанием на день — собраний не обещается, значит можно вдохнуть немного больше кислорода. Значит, можно сделать первый глоток второй кружки кофе и не подавиться в панике. Взгляд даже оторвался от бумаг в свободной руке в угол комнаты, но фигуру с крыльями и тяжелым взглядом не увидел. Точно, не дома ведь уже, а в офисе. До обеда все спокойно — заходили города, обсуждения вопросов, передача части документов Москве-золотцу, который, зная, что по средам Россия наиболее расклеенный и кислый, взял бумаг побольше, хотя поклялся их порвать и сжечь, вызвав у совсем отчаявшегося РФ даже улыбку. Был бы тут Пруссия, точно пустил бы колкость... Прусс... В горле застрял ком, глаза защипало. Как хорошо, что Москва уже вышел за дверь и не видел этого состояния воплощения. Привкус металла резал язык и уж слишком отчетливо выделялся на фоне привкуса кофе. Глаза стали мыльными пузырями, которые легче лопнуть, чем терпеть невыносимое жжение, словно в глазницы заливали кипяток. Это ощущение отдавало неприятными воспоминаниями, лишь ухудшая состояние. Ком перекрывал горло, будто тонель загородили валуном. И постепенно свет попадал внутрь пещеры все слабее и слабее, пока не вгонял во тьму его легкие. А назвать руки ватными очень...мягко. Россия даже заподозрил, что именно так крылатые братцы ощущали себя, когда им в дребезги ломали крылья. Пальцы тряслись пуще перышек на ветру, когда пытались кликнуть мышью на электронную почту. Та мигала о новых сообщениях, но в голову это приходило не как мысль о чем-то важном, а как лампочка чрезвычайной ситуации. Не хватало только сирены, чтобы добить. Однако было нечто еще хуже — новости от человеческих властей. Которые ему сейчас и предстоит читать. Насколько его вырубило — Россия не знал. На языке все также был отвратный привкус, а кожу под носом неприятно стягивало. Последнее его волновало меньше, чем первое. Когда рука подняла кружку, остывшее кофе в нем плескалось, словно течение Западных Ветров. Благо, ни одна капля не упала мимо рта. Только после другая рука нащупала под ноздрями уже свернувшуюся кровь, которая осыпалась, как чешуйки. Идти умываться он и не думал — желания высовываться из кабинета не было. Сил — тоже. Часы на телефоне напомнили ему, что стоит поспешить. Время было уже обеда, а он еще ничего толком не сделал. Потому пальцы силком забегали по клавиатуре, мышка защелкала, погружая кабинет в тяжелую, но привычную рабочую атмосферу. Не считая того, что игнорировать свое состояние становилось тяжелее. Спокойствия ему не дали — через полчаса раздались взрывы. Точнее, стук в дверь. Но для России это были именно взрывы посреди ложно спокойной ночи времен Великой Отечественной. И тут же грудь сжало — он не хотел это вспоминать. Мысли сами лезли, сами справлялись с тем, чтобы убить его. Снова стук в дверь, более нетерпеливый, когда спустя минуту не было ответа. — Входите, — кинул наконец Россия, подняв взгляд к двери. Ему было не до кого-то, однако кто его спрашивал? Однако мысленно РФ тут же прикусил язык, когда внутрь вошел Беларусь. Он держал две кружки чая, улыбался, блондинисто-серые отрощенные волосы с белыми прядками были заплетены в легкую косу. — Росинка, ты опять без обеда? — хмыкнул он, вольно пройдя к столу. Тыльной стороной кисти его рука отодвинула остывшее кофе и поставила теплый чай, от которого повеяло травянистыми ароматами. Напиток был точно не из автомата, а заварен самостоятельно, — что с тобой? Выглядишь отвратно, — Беларусь тут же изменился в лице, гетерохромные глаза, словно чистейшая вода, не скрыли на глубине беспокойство и заботу. Но зато мастерски скрыли внутреннюю тревогу и страх, которую он не показывал. Тяжело было вести себя весело и стойко у всех на глазах, пока два ближних брата воюют. — В порядке, — голос вышел хриплым, но русский тут же поспешил смочить горло свежим чаем, а свободной рукой попытался поправить белые волосы, — ты как? — Да все путем... Сам понимаешь, — беларус покачнулся с носка на пятку, сцепив руку за спиной. Взгляд упал в сторону расслабленно, почти ребячливо, не позволяя заметить нервозность. Каждый разговор ему давался тяжело. Что с Россией из-за его состояния, что с Украиной из-за его враждебности и недоверия. РФ поднял одну бровь, не посчитав ответ Белки за нормальный ответ. На что тот лишь фыркнул, закатил глаза, и наклонился руками на стол. — Хотел предложить встретиться и поговорить, — внезапно серьезнее выпалил он, пока смелость появилась. И тут же Беларусь пожалел. Мысль, озвученная вслух, показалась глупой. Потому он даже не попытался посмотреть в глаза брата, а сразу понурил голову. — Нет, — отрезал Россия, тело пронзило, словно током. Он уже знал, что Белка позовет и Украину. А они оба не в том состоянии, чтобы говорить. — Понял-понял, не кипишуй, — тут же отступал Беларусь, не собираясь нарываться. Он хотел сделать только как лучше, а не усугубить положение. Должен был ожидать такой реакции, ожидал, и все же... Было больно, — удачного дня, ромашка, — с улыбкой напоследок кинул белорус, и маска почти дала трещину — уголок губ дернулся, но то осталось незамеченным Россией. Тишина одиночества была еще хуже шума. Хотя, честно, выбор так себе. Тело само дрогнуло в попытке откинуться на спинку стула, но Россия дернул себя обратно к столу. Работа не ждет. И плевать, что в глазах снова мутнеет. Всего лишь голод, ничего более. Плевать, что ставить подписи стало сложно, пальцы роняли ручку. Надо будет просто пораньше лечь спать. Плевать, что во рту опять такой вкус, словно язык отрезали, и вся глотка булькала в крови. Он просто отпил чая. И чем дольше шел день, тем хуже состояние становилось. Это очевидно, да? И все же не описать, насколько невыносимо было терпеть минуты и часы, которые растягивались насмешливо долго. Хотелось вгрызться в ногтями в собственную кожу, разодрать ее, разорвать, вывернуть наизнанку, прокопаться до сердце. Тело зудело, словно под кожей жили крысы и тараканы, пожирая изнутри. Но Россия терпел. Уже был в предобморочном состоянии, но терпел. Конец рабочего дня ощущался оттого еще сильнее, свет на фоне сильной тьмы был ярче и более соблазнительным. Однако испытания не закончились. И Россия сделал одно решение, о котором пожалел в скором времени. Сегодня в кабинете он даже не прибрался, только кружки вымыл, но документы оставил на местах. Это было очень сильным сигналом о том, насколько состояние его упало ниже плинтуса, что можно уже измерять в световых годах, и именно осознание этого привело Россию к мысли, что надо все же зайти в туалет, умыться. Ему скоро за руль, а стать причиной аварии не хотелось, причиной чужой смерти — тем более. Мужской туалет был этажом ниже. И, вспомнив это, РФ хотел уже отказаться от своей идеи. Ведь ниже был этаж европейских стран. Но осознал он это своим помутненным разумом слишком поздно, когда уже лифт подъехал на его этаж и распахнул свои металлические двери, как челюсти капкана. Капкана, в который Россия шагнул. Передвигался по этому этажу русский молниеносно, что аж формула один позавидует. Однако он даже не позволял себе бега, чтобы не привлекать к себе внимание, но внутри туалета начал хватать воздух носом и ртом так, словно бежал марафон. Не знает РФ, почему посчитал, что в туалете он один, и дал себе эту возможность начать неистово задыхаться. Руки нырнули под кран с холодной водой, брызгая ее себе на лицо. Но это было также бесполезно, как пытаться оживить рыбу искусственным дыханием. И при этом сиплые, хриплые и жалкие вздохи эхом разносились по светлому помещению, заглушив в его собственных ушах то, как щелкнул замок кабинки. Вышедший Украина посмотрел на брата уже как на труп. И этот взгляд можно было назвать непонимающе-испуганным. Он не просто проходил мимо, а обходил Россию по стенке стороной, словно вернулись времена ковида. Самому же русскому показалось, что в глазах брата увидел даже неприязнь. Хотя в принципе видеть Украину сейчас было худшим исходом. Когда дверь за спиной брата закрылась, оставив РФ наконец наедине, из горла отхаркнулась неприятно вязкая жижа. Она вытекла из губ тонкой красной струей, снова обдавая рот горячим металлом. Кровь залила белую раковину, но быстро смылась проточной водой. В голове закружилось, а мир перед глазами словно пропустили через фильтр инверсии. Холодная вода на лице показалась кипятком. Вывод один — придется вызывать такси. Уже с вещами через некоторое время и стопкой бумаг в подмышке, которую он наивно надеялся закончить дома, Россия проходил по холлу. Когда сзади послышался стук кед по полу, который бегом приближался к нему за спиной, русский ускорил темп, не собираясь сейчас контактировать с американцем, даже если его слова будут просто "чего не было на ланче?". А стеклянная прозрачная дверь была стеной между ними, которая, конечно, сможет защитить его. Ох, Россия, как ты наивен... Но сегодня прокатило. Осенний ветер хлынул жаром в лицо — по крайней мере, именно так его ощутил РФ. Рукой он даже невольно прикрыл лицо, пока искал взглядом такси и подходил к автомобилю. Коротко сказал адрес, и машина тронулась. Забыв обо всех правилах безопасности, веки сами собой сомкнулись. Хотя бы сорок минут сна до дома... И, зайдя в дом, глаза тоже попытались закрыться прям на пороге. Но уже скорее в очередном обмороке. Не желая шуметь, Россия рукой на стене удержал себя вертикально, однако бумаги выпали из обвисшей вниз руки, вышедшей из-под контроля, словно тряпичная. И, все же не выдерживая давления силы притяжения, он сполз по стене на пол, пока еще не материализовался на горизонте Пруссия, который, судя по запаху еды, решил попробовать его обеспечить ужином. Но приятный аромат жареного мяса и картошки вызвал не аппетит, и тошноту, заставляя Россию задержать дыхание, словно избегая яда. Еще рабочая рука в тот момент достала завибрировавший в кармане телефон. Тот жил своей жизнью и дергался в руке от количества сообщений почти каждую минуту. А последний отчет как раз был от властей по и так известному всем поводу. В файле были очередные планы и примерное число погибших. И в этот момент РФ показалось, что коридор превратился в Северный Полюс. На периферии он заметил силуэт, выглянувший из-за угла. Чтобы избежать лишних беспокойств, Россия дернулся к бумагам на полу вокруг себя, чтобы собрать их и встать, но последнее, что увидел — струю крови изо рта, заливающую пол. Пруссия уже пару часов сидел на краю кровати, на небе за зашторенным окном успело стемнеть. Черные глаза почти не моргали, глядя в одну точку, на одно воплощение. Возможно, он был орлом, сверлящим свою добычу. Возможно, беспокойным мертвецом, который смотрел на молодого русского, который вернулся домой и упал в обморок. А текущая изо всех щелей кровь была плохим предвестником. КП это знал не по наслышке. Россия под одеялом задвигался, попытался вылезти из-под него, чему прусс препятствовать не стал, только наклонился и поправил влажную тряпку на горячем лбу. В ответ тот сипло втянул воздуха, в горле влажно захлюпало, а из уголка губ снова потекла кровавая слезинка. Черные крылья за спиной дрогнули без единого шелеста, а пальцы, впервые за долгое время без перчаток, стерли красную дорожку. Уже через полчаса РФ стало холодно. Тряпка исчезла со лба, одеяло было натянуто повыше, а поверх него легло крыло, словно могло как-то помочь. Завтра снова прозвенит будильник, снова этот беспечный русский пойдет на работу. Если, конечно, Пруссия за ночь не придумает, как впервые заговорить о чем-то серьезном и попытаться помочь. Ведь сегодня ему стало страшно, что прямо на его глазах еще один русский умрет.