Amour

Время было достаточно мирным. Сталинские репрессии остались на другой странице, первые две пятилетки закончились успешно, шла уже третья. А дети жили свое лучшее детство, мечтая о будущем... Которое было сорвано 22 июня в 4 часа утра. Шли летние каникулы — такое прекрасное время, любимое всеми детьми. Ребята Союза тоже всегда ждали лето, чтобы снова провести его в Царском Селе. Но все оборвалось в один день. А ведь Эстония просто включила радио на кухне с утра пораньше, а через пару минут раздалась громом речь Молотова. И, кажется, белая ниточка жизни всех их резко оборвалась. А на ветхий узел к ней приплелась красная, еще тогда не зная, что она протянется на дрогие пять лет. Отец связался с ними в скором времени. Голос его впервые не смог звучать твердо и уверенно. Все дети услышали в нем страх, который Союз так старался скрыть. Но тщетно. А страх в голосе отца — это худшее, что они когда-либо слышали за свои короткие жизни. Ленинград был севернее Москвы. Пока абсолютно все в военной части копошились и строили планы по своей жалкой военной доктрине, СССР просто готов был сделать все, лишь бы немцы не дошли до Ленинграда, не добрались до его детей. Однако чертовы фашисты выстроили грандиозный план, и одно из трёх направлений было как раз на север. Потому летом из Ленинграда началась эвакуация. Уехали ли пятнадцать молодых воплощений? Нет. Ждали отца, надеялись, верили его словам, а самое главное — помогали всем мирным жителям. Рельсы бомбили, было страшно, мест не оставалось. Люди толпились, спешили, все хотели жить. Они тоже, но даже младшие себе не позволяли плакать налюдях, как бы ни накатывали слезы. А когда в начале августа СССР позвонил им и сказал уезжать быстрее, появилась огромная, тяжелая рука. Рука тревоги, топившая их всех, как щенков, в бочке страха и отчаяния. С чем немцы справлялись отлично, так это с деморализацией. Почти отлично. — Я пойду на фронт, — в глубокую ночь разнеслось по комнате. Спальня освещалась одной единственной свечой, а они все вместе спали на полу. Но никто не спал. Россия это знал, потому и заявил прямо сейчас. — Т-ты с дуба рухнул?! — вскочил с места Белоруссия, его глаза намокли и остекленели в страхе, глядя прямо на брата. Абсолютно все подняли взгляды к своему старшему, к наследнику, который, похоже, решил покончить с собой. — Я тоже! — тут же вскрикнул Украина, даже если по щекам текли слезы. Ему было страшно, но это не сравнится с отчаянным желанием пойти вперед. Тем более он знал — он не один. — Да вы с ума сошли?! — рявкнул Казахстан, его крылья хлопнули по воздуху оглушительно в ночной тишине, словно бумажная самодельная хлопушка, — я тогда тоже! — Эй, и без нас? — единогласно спросили другие четверо крылатые, держась за руки. Могло даже показаться, что они не понимали серьезности ситуации, что свихнулись. Однако каждый знал, на что идет, в меру их подросткового ума. — Нет! Мы слушаемся отца и уезжаем, — почти строго обрезал Белоруссия. Но ножницы-слова его были тупыми, он сам их не наточил. Сам понимал, что прятаться в тылу как минимум постыдно, как максимум бесполезно. И, осознав тупость своих слов, слезы полились из глаз. Он руками попытался скрыть свое лицо, но всхлипы были слишком оглушительными, слишком честными, — ребята, мне страшно... Я не хочу, чтобы кто-то из нас умер. Мы... Мы воплощения... Мы не должны умирать... Ради народа.. П-папа.. Папа волнуется. Украина подполз к брату и навалился ему со спины, обнимая руками и прижимая к себе. Его щека прижалась к блондинистой макушке Белки, а тело машинально начало покачиваться, словно пытаясь убаюкать их двоих. — Тогда не умрем! — заявил Россия, подскачив на ноги. Он улыбался, как дурак, но в этот момент страх отступал, сдавался перед его самонадеянностью и уверенностью, — мы победим. Народ и батя будут гордиться! Даже запад признает нас, не как врага. Он осторожно прошел к Белке, стараясь не наступить ни на кого. Взял руки брата в свои, весело и ребячливо мотал ими, попрыгал на месте, встряхивая Белоруссию, словно они просто в очередной раз бесились во дворе. Тот даже посмеялся, но в смехе его не было радости. Скорее отчаяние и нервозность. Слезы не переставали течь из красивых глаз БССР, касаясь губ, растянувшихся в улыбке. Он разрывался между сердцем и здравым смыслом, однако отдал предпочтение первому. — Ладно-ладно... Хорошо... Я пойду с вами, — уверенности так и не появилось, но решимость проскользнула в дрожащем колокольчиком голосе. У России аж брови поднялись, не ожидав, что Белка решит отправиться с ним. Ему следовало оставаться с младшими, однако оспаривать не стал. Раз Белоруссия решился, то он не будет подавлять его внезапную смелость. — Тогда втроем мы точно справимся! — посмеялся Россия, уже строя планы, а красные глаза заблестели ярче слабой свечи. — Ввосьмером, вообще-то! — воскликнул Таджикистан. — Ага, мы будем сверху, как самолеты, стрелять! — заявил Кыргызстан, пока Узбекистан рядом ладонью показывал снижающийся самолет с выдавленным «ввжжжж» из надутых щек, а после двумя ладонями продемонстрировал взрыв под громкий «пууух!». Армения ему за такое представление ладонью по лопаткам меж крыльев хлопнул — прекрасные апплодисменты публики, от которых узбек выгнулся в спине с испуганным взвизгом. Именно этих веселых ночей, баловливых драк, от которых девчонки одновременно смеялись и беспокоились, стало не хватать за прошедшие месяцы. Но тогда они, наивные дети, еще не знали, что такая ночь у них последняя. Оставшихся семерых было решено оставить на попечительстве у Ленинграда. Тот сам отправит их на поезде или на машине из города позже. А они, ввосьмером, как и решили, запрыгнули в следующую ночь в поезд безбилетниками, даже не зная, куда именно он идет. И даже не зная, что это последний поезд, который выйдет из города Ленинграда, который позже был взят в кольцо. Они сошли с поезда на неизвестной им станции. Пассажиры отправились дальше, а они выпрыгнули из вагона с ящиками и оборудованием. Животы скручивало от голода, ведь за весь путь они не позволили себе взять продовольствия, даже если то было в их не пассажирском вагоне. А перед ними была лишь небольшая деревня, дальше — лес. Жилых домов было мало, но старушка возле колодца не могла не обратить внимание на неизвестных подростков, которые проходили по деревне. Ей пришлось прищуриться, чтобы распознать в них не просто ребят, а воплощений. Только благодаря ей им удалось заморить червяка хлебом и водой, взять немного с собой, а после, не задерживаясь, пошли дальше. Бабушка сказала им, что ребята добрались до Псковской области. Она хоть многого и не знала, но рассказала о партизанах, которые часто бывают здесь. Потому цель у восьмерки обозначилась. Лес жил своим личным миром. Ветер дул с севера, листва спадала по его потокам, знаменуя об осени. Птицы еще свистели эхом меж деревьев, а вместе с ними засвистели и пули. Все это спокойствие становилось иллюзией, когда начиналась война. Туркменистан открыл от в боли рот, когда безжалостная пуля пронзила его плечо, но вовремя ладонью его заткнул Казахстан, повалив вместе с собой на землю. Узбекистан вспархнул на дерево, цепляясь за ветки, как за последний шанс выжить, а Узбекистан и Таджикистан вместе с собой уронили тройку старших, закрывая их и себя крыльями. Белоруссия закрыл себе и Украине рот, боясь издать лишний выдох. Сейчас громче пуль было только сердцебиение в ушах, а сердце тянулось к холодной земле под грудью. Опасность настигла их внезапно, как и всегда это делала, жестоко и безвозвратно показывая, куда они, глупые подростки, решились влезть. А жалеть уже поздно. Но никто и не жалел. Бесконечно долго это продолжалось, а Украина даже вырубился на минуту, когда прямо перед лицом упал мертвый фашист. Его голова была повернута к ним, но глаза уже пусты, холодны. И даже если он был трупом, но все равно забрал из них очень важную частичку — молодую невинность, обнажив жестокий мир войны их глазам. Пули стихали. Узбека и таджика резко подняли за шиворот грубые руки и потащили за собой. Россия и Украина вскочили вследом, один попытался вырвать брата из чужих рук, а второй напрыгнул на мужика, в попытке повалить. Другие люди тут же подбежали и попытались отбросить подростков от своего человека. Украина уже собирался и ногами пинаться, грызться за себя и родных, но к нему подбежал Белоруссия и приложил палец к своим губам, указывая молчать, а после кивнул на мужиков. Немецкой формы на них не было. Это были партизаны, которые случайно нашли подростков в лесу, так еще и воплощений, и решили их вывести из леса. В оккупированном Пскове было мертвенно тихо. Люди тут уже не жили, а выживали, как только могли, когда над ними главенствуют немецкие законы. Но они отправились не туда, а в Партизанский Край, уже образовавшийся в тылу врага. Небо стемнело, когда они добрались до первой деревни, где их снова подкормили. Наконец можно было нормально поговорить и с мужиками, пока Туркменистану доставали пулю. Пожалуй, с этого момента начались годы сплошной работы. И первым ее этапом стала эта тихая партизанская война. Было опасно, однако никто из пятерки крылатых не мог удержаться на земле, даже раненный туркменистанец рвался наверх, чтобы с высоты птичьего полета добывать информацию. На земле же Белоруссия удерживал Россию и Украину рядом с собой на коротком поводке, чтобы эти два идиота не пошли в разведку в одиночку. Куда полезнее и логичнее было помогать собирать продовольствие с полей и огородов из разных деревень, чтобы отправить их в Ленинград. Сердце не покидало беспокойство за оставшихся семерых в том городе, пока не зная, что уже вскоре те по дороге жизни выберутся из блокады. В зиму, по застывшим болотам, вместе с разведчиками они двинулись дальше на юг, не собираясь оставаться в тылу. Россия и Украина рвались в самое пекло, а удержать их было невозможно. До мая 1942 они пробыли в Новгородской области, продолжая свою партизанскую деятельность. Отдыха почти не было, только разведка и диверсии на железнодорожные пути. В редкие спокойные ночи получалось сидеть ввосьмером в полуразрушенном доме и с грустным смехом вспоминать, как зимой они плясали вокруг печи, пытаясь ее растопить и не умереть от холода. Все они исхудали, выросли, но никто не смел падать духом. Фашисты покончили с их ложным спокойствием своей очередной карательной операцией. Партизаны были окружены, немцы зажимали их в удушающие тиски, заставляя ежедневно узнавать о новых и новых потерях. Не падать духом было тяжело. Но Россия себе напоминал о том, что они даже не на линии фронта, что все еще впереди. Это их испытание, которое они сами на себя взвалили. Месяцы продолжали свой жестокий ход времени, а вместе с ними не прекращали свой путь и они. Раненный в ногу Украина еле тащился, но Казахстан и Белоруссия поддерживали его, не давая падать. Узбекистан не спускался с неба, летя низко, прямо над кронами деревьев, но и не задевая их. За прошедшее время жизнь обучила их тишине и спокойствию в моменты, когда тебя могут увидеть стволы вражеских пушек, даже если ты их не видишь. Не проходило ни дня без ударов об землю, падая в канаву при новой смертельной симфонии пуль. Их удаче можно только позавидовать — прошел год, а они еще живы. И в Демянском районе наступил второй этап их военной "жизни". Красная Армия встретила их, конечно, не с объятиями, но хотя бы не пулями. И теперь то ли с гордостью, то ли со страхом им придется нести на себе имя «сыновей полка». — Мы отправимся к Сталинграду, — заявил Россия резко в тишине, обратив на себя внимание братьев и военных. — Ты дурак, пацан? — хриплым и почти грубым голосом отозвался мужичок, потирая седую щетину, испачканную в грязи и крови. — Но армии нужны люди. А я молод, у меня много еще сил! — перечил РСФСР, не собираясь сдаваться даже в диалоге. — Ты правда умереть хочешь, я не понимаю? — хмыкнул Белка, который перевязывал ногу тому мужику. Но в его ухмылке послышалось что-то истеричное. Он был на грани. — А я согласен. Я тоже пойду, — Украина поднялся со своего пенька. Нога перестала болеть, и он прям оживился и воспрял, словно именно физическая боль ему напоминала о том, что они еще живы, что еще есть, за что бороться. — Вы опять без нас собираетесь? — возмутился Таджикистан, отпивая из фляги. Но то, что он поморщился, сразу же спалило, что пил он не воду, а что-то покрепче. Мужик помоложе сразу вырвал у него из рук флягу, сам глотнул из нее, пока свободной рукой дал подзатыльника крыла тому вполощению. — Рано тебе еще водяру хлебать, мелоч, — усмехнулся военный, закрывая флягу и убирая её в сторону, подальше от буйных подростков, — но я тоже собирался на юг отправиться. Там сейчас люди нужны. А мне... Терять нечего, — в темных глазах его блеснула глубокая печаль. Он тоже кого-то потерял, как и многие. Война никого не щадит. — Но им-то есть чего терять, — немного возмущенно фыркнул с щетиной мужчина, — на их плечах огромная ответственность. — И что, мы должны были сидеть в тылу? — тихо спросил Белоруссия, подняв на того взгляд. Его самого терзали сомнения, стоило ли соглашаться с братьями. Если бы он настоял сидеть в Ленинграде, то... — Нет, конечно! — вскипел Узбекистан, расправив за спиной крылья, и даже вскочил на ноги вслед за Украиной, — мы пойдем дальше, дядя Стас! Мы не остановимся на половине пути. — Ага, мы в самую гущу даже не добрались, — хмыкнул Туркменистан, перебирающий свои перья, готовясь крылья к будущим взлетам. — А я с ними пойду, — русоволосый мужчина поддержал воплощений, приподняв уголки губ, — прослежу. — Ну, Богдан... Ты не понимаешь, во что лезешь. Берешь на себя восемь подростков! Так еще не абы каких, — Стас снова потер щетину, но уже не так рьяно пытался переубедить. Молодняк всегда лезет вперед планеты всей, сам таким же был в годы Гражданской. — Значит, пойму, — безрадостно посмеялся военный. Все ввосьмером были зачислены в стрелковый полк. А в сентябре они застали оборону Сталинграда, путь до которого был долгим. «Ни шагу назад» стало скорее девизом их восьмерки с Богданом во главе. Россия тогда посмеялся, совсем не испугавшись отданного приказа. Они и не отступали, словно не умели. Теперь свист пуль не был страшен, а, скорее, привычен. Куда пугающе было видеть, как одним за другим люди падали либо от выстрела в спину, либо в лицо, словно дорожки домино. Упал и Богдан, вместе с ним — их дух. В конце сентября их рота попала в плен. На этом красная нить жизни становилась тоньше и тоньше, угрожая оторваться. Из красивых глаз Белоруссии исчезал нежный блеск, крылья пятерки складывались с отвратительным влажным хрустом, пыл Украины погасал, его огонь затухал, когда кислорода становилось меньше и меньше. Приказ эсэсовцам был отдан уже не их великим фюрером, а воплощением. Воплощением не только их фашистской страны, но и воплощением мирового ужаса. Судьба их, тем более правоприемника Союза, была предрешена.