Amour

Судьба их предрешена — думали они. Однако чем дольше продолжалась их жизнь, тем больше появлялось сомнений. Месяц в плену. Всего лишь месяц. Не так много, да? Всего-то около тридцати дней. Ничего не могло произойти. А если точнее — могло было произойти настолько много, что даже не верится, что было когда-то иначе. С 17 июля 1942 года по 2 февраля 1943 год, 200 дней кровопролитных сражений, в которых тебе стреляют и в грудь, и в спину. Ни шагу назад. Вперед к победе. Которая была...одержана. Удивительно, но победа была за советскими солдатами. Та победа под Москвой теперь не единственная! Это начало! Начало коренного перелома! Только начало. 19 ноября началось контрнаступление. У советских солдат появилась надежда, у фашистов — страх. У пленных — безысходность. Суровая январьская зима. Они забыли о Новом Годе, могли только мечтать, чтобы в будущем, в возможном будущем, они снова всей большой семьей соберутся за столом. Вынесут стол из кухни в зал, поставят маленькую елку в банку, а банку — на газеты, чтобы приятно похнущие опадающие иголки хвои не разлетались по ковру. Зазвенят стеклянные игрушки, очередная разобьется. Снова суровый взгляд отца, зато после — новые украшения. Блестит мишура, кот охотится на дождик. Кто-то готовит салаты, а кто-то — крадет ингридиенты. Засияет красным икра на бутербродах и звезда на елке. И не только на елке. Но сейчас это только сон. Редкий сон, чтобы не замерзнуть в лесу. Хотелось развести костер, но не могли — привлечешь внимание дымом. И сил не было, все тело скручивало и болело. РСФСР было больно смотреть на братьев. Узбекистан почти кричал от боли, но Казахстан закрывал ему рот рукой, хотя сам тоже сдавленно выл, закусывая губу. Трое других крылатых сами с каждым более сильным шагом зажимали себе ладонью рты. Их крылья тащились по снегу, оставляя кровавый след, постепенно иссякающий. Кости даже не хрустели — все было раздроблено, мелкие куски торчали из облезлой кожи. На месте перьев были оставлены кровяные подтеки. Вместе с шагами раздавались влажные, хлюпающие звуки. Украина от безысходности предлагал отрубить их крылья. Их свободу. И получил, конечно, очень ярый отказ. Хотя Украине было тяжело говорить. Шея у него отекла, была кривой, словно переломали позвонки. Белоруссия каждый раз кидал на брата строгие, но молящие взгляды, стоило УССР начать пытаться говорить. Кажется, именно в этот момент они уверовали. Лишь бы братец не задохнулся от сломанного кадыка. На его фоне раздробленная правая рука была пустяком. Хотя, честно, он сам даже не знал, как выжил, когда его вновь и вновь топили кипятке, от чего лицо было раскрашено тёмными неравномерными ожогами. Беларусь все время порывался оторвать от своей одежды хотя бы немного ткани, чтобы помочь любимым родным. Но хватка была слабее, чем можно представить. Мясо на пальцах при отсутствии ногтей торчало, истекало кровью и гноем. Каждый шаг был болезненным, когда голые стопы проваливались в сугробы. Ощущение было такое, словно не снег касается оголенной плоти, а пулей простреливают каждый палец ровно в то место, где должен быть ноготь. И когда менялись обувью, было не лучше — мясо вдавливалось в стенки ботинка, ударялись в верхнюю. Но БССР держался, не издавал не звука. Всем и так тяжело. Взгляд России раз за разом возвращался к брату и к новым, уродливым, чужим узорам на его коже. На нем самом тоже это испытывали. Он знает, насколько это... Ужасно. Как иголка снова входит в кожу, как нитка скользит внутри плоти, под кожей, в мышцах. А после жестокие руки делают резкий рывок — и вместе с ниткой открывается и кусок твоего тела. Невыносимо было видеть уши Белки, точнее то, что осталось от них. Раковины ушей будто не отрезали, а обрывали, отгрызали. На голове были лысые плеши с застывшей кровью. Отсрастут ли вновь его красивые, блондинисто-серые и такие мягкие волосы? Но беспокоиться ему не давали. Большая рука, ни холодная ни теплая, ложилась на глаза. Или черное крыло раскрывалось прямо перед его лицом, отрезая Россию от братьев. Но несмотря ни на что они шли дальше. Останавливаться нельзя, иначе их настигнет мучительная смерть. От холода, голода или расстрела в спину — не важно. Лишь бы не встретить случайно солдата. Теперь уже не важно какого. Просто лишь бы никого не видеть. — Мы должны сдаться...— голос Белоруссии был практически не слышим за воем ветра среди деревьев. — Нет! — рявкнул Таджикистан. На глаза его наворачивались слезы, но он не давал себе робеть. — Белка...это мгновенная смерть, — напоминал Казахстан, облокачиваясь плечом о голое дерево. — ...я... не- — Молчи, пожалуйста, — сипящим голосом перебил БССР Украину. Голос дрожал, не скрывая мольбу. Тот в ответ вдохнул глубже, даже если зимний воздух ощущался по горлу ледяным ножом. Он был слишком упрям, потому продолжил. — ...я не верю...что нас убьют...наши солдаты... — его было почти не слышно, но все читали по губам. Все знали, что он говорит. Потому что все тоже на это надеялись. — Еще как убьют...— голос Узбекистана напоминал рык. Обиженный, сломленный рык, — ...мы выжили после пыток! Пыток эсэсовцев! Ты-... Ты понимаешь, насколько это подозрительно?! — он был сам в истерике, но сдаваться сейчас было так...слабо. — Мы дети Союза, — поспешил напомнить Белоруссия, но уже менее уверенно. Он просто хотел, чтобы все выжили. — Вот именно, — коротко вставил Кыргызстан, глядя вниз, в снег. Как и все, ему нужен был ответ на многие вопросы, подтверждения на многие надежды. Но их не было. — Давайте голосование, — предложил Казахстан, поднимая руку, — я за то, чтобы продолжить путь. Найдем деревню, вылечимся и как ни в чем не бывало вернемся на передовую. Вслед за ним подняли руки и другие крылатые. Белка и Укроп переглянулись. Но пока у первого было смирение, у второго же возмущение. Ему было тяжело поверить, что свои же люди могут убить их. Хоть большинство и было за идеей продолжать путь, все все равно повернулись к старшему. К наследнику. Чей голос точно будет решающим. И рука у России тоже была поднята. Вяло, но поднята. Куски плоти на ней были отгрызены, где-то просто была обожжена или оторвана кожа, свисавшая кусками. И максимально осторожно чужая, для всех невидимая рука, держала за запястье руку РСФСР поднятой. — Это для твоего блага, — холодно, обрезая выбор, прозвучал голос прямо над Россией. Этому голосу, еще пока чужому, было плевать на жизни его братьев. Но вытащить наследника из леса было его целью. А РСФСР только единожды поднял на него красные, слипающиеся глаза, на которых еще горели красным ожоги от сигарет прямо на веках. Путь был только недельный, но ощущался вечным. Он вымотал, измучил столько же, как фашисты. И все же сейчас появилась хоть какая-то надежда — деревня. Жилая деревня, которая спала в позднюю ночь. Но они ждать не могли, пришлось стучать в первую же дверь. И даже просить не пришлось. Дед, открывший дверь крыльца с ружьем в руке, на секунду обомлел, увидев молодых воплощений измученных и израненных. Не описать человеческими словами то, что было с их телами, потому что деяния были нечеловеческими. В следующую секунду тот сразу же опустил ружье, отошел в сторону, пропуская молодежь в дом, и крикнул жене-старухе искать чистые тряпки и спирт. До самой весны было спокойно. Это были самые мирные дни за все четыре года войны. Наконец-то снова можно было ощутить родительскую заботу и тепло. Да, конечно, они порывались помогать по хозяйству, лишь бы вернуть те старые времена: таскали ведра в баню, кололи дрова, топили печь. Но минимально, чтобы не тревожить травмы. Им, как воплощениям, к счастью, было легче: раны затягивались быстрее, боль притуплялась, кровотечение было слабым. Они словно забыли о войне и боли, дав себе пять минут перерыва. Только Россия молчал. Уходил из избы, смотрел в сторону, изредка в пустоту кивал или хмурился. Сам вправил себе нос, сам сломанной рукой и кривыми пальцами перебинтовывал себе другую сломанную руку. Вроде сам. Он всегда уходил в другую комнату или на веранду, но с таким выражением, будто его заставляли. В бане сидел дольше, чем раньше. И никто не знал, что давно умершая страна в абсолютной тишине помогал их брату, промывая каждый срезанный участок плоти. И никто не видел, как осколком зеркала Россия разодрал себе кожу поверх вырезанной на нем фразы «Russische Hure», словно зачеркивая в тетради неправильное слово. И все же как закончилась черная полоса, так подошла к концу и белая. Пешеходный переход постепенно вёл через дорогу жизни с самого рождения до смерти. И фашисты, словно пьяные водители, обещали им шанс умереть, не дойдя до конца. Линия фронта изменялась, продвигалась. Деревня, находившаяся в оккупированной территории, получила надежду освободиться. И ночь, когда пришли советские солдаты, была праздником для всех. Утро — трауром для семерых братьев. Ведь восьмой ушел. Исчез без записки, но нет сомнений, куда именно. Россия бросил, не попращавшись. Каждая вражеская пуля врезалась в плоть. Чужую, мертвую плоть. Невидимые черные крылья были непробиваемым щитом. Королевство ощущался не мертвецом, который терпел боль пуль со словами "Умирать было больнее", а личным ангелом хранителем, идущим рядом с ним. И страх исчез. Россия рвался вперед, не зная, что такое «отступить». Они шли на запад. Дни сопровождались музыкой не в наушниках, которых тогда еще и не было, а громким живым концертом взрывов и пуль. Ночью в окопе ложились спать под открытым небом. Россия вновь и вновь поправлял рукава, чтобы никто не увидел его заживающие раны. И так на лице много чего написано. В прямом смысле. Коренной перелом пораждал надежду. Даже сквозь боль, сквозь новые потери солдаты улыбались, болтали по ночам, рассказывали историю из жизни или байки. А РСФСР просто поднимал взгляд на довольного мертвеца, который молчаливым кивком подбадривал идти дальше. Танки рычали эхом по лесу. Но этот рык был обещанием, клятвой скорой победы. Новые детища технологий ехали прямо в Курск. И эта стая диких, мощных Т-34 и других все увеличивалась и увеличивалась. Пять, десять, пятьдесят, сто... И это не конец. Вечер, который они проводили песнями, сменился утром и новой встречей. Танк внезапно остановился. Солнце, которое только поднималось, игриво выглянуло из-за башни. Двигатель не заглох, но стал смиреннее, с нетерпением ожидая дальнейший путь. Их отделение, когда-то десять человек, теперь четыре, остановилось и обернулось. Россия, будто находясь не в их мире, замер последним. И то только после того, как рука прусса легла ему тяжелой хваткой, заставляя оглянуться. Люк открылся, но выглянувший из танка был в тени яркого майского солнца. Однако даже так силуэт РСФСР мгновенно узнал. Но не двинулся. Обомлел сильнее, чем перед немцем. Союз спрыгнул с танка и, игнорируя все вокруг, подбежал к сыну. Пруссия, сделавший шаг в сторону, улыбнулся, уже ожидая нежной, сладкой встречи. Воссоединение семьи всегда хорошо. Даже уже отвел взгляд в сторону, будто мог помешать. Однако на периферии заметил иное. Выражение его снова стало отчужденным и холодным, однако глубоко в черных глазах мелькнуло острое, глубокое осуждение. — Зачем?! — схватив сына за плечи, выпалил СССР. Тот от такой хватки пошатнулся, сдержал выдох боли, глядя на человека перед собой уже не как на отца, а как на вождя. Союз моментально понял, что сказал. Испуганное, яростное выражение сменилось смятением, полной расстерянностью и иным, более глухим страхом. Королевство не мог не подметить как коммунист изменился за прошедшие годы. Тот знал, что его дети были в плену. А теперь видел одного из них, своего наследника, живым и почти здоровым. Просто потому, что не заглянул под одежду на весь ад и не прочел историю, как грызли его голодные овчарки, как прокалывали его иглы, как топили в ледяной воде, как руки погружали в кипяток, как выгибали его ногти, как сгибали под неестественным углом локти и пальцы, как сжимались чужие руки на его шее и ниже, как пули пронзали вновь и вновь тело, как подвешивали вниз головой, как обматывали раскаленными цепями, проволокой, протыкая ею насквозь ладони, как.... И, в конце концов, снова и снова лечили, останавливали кровотечение, обрабатывали раны. И в эти моменты ментальная боль была куда сильнее, чем физическая, зная, что его мучения специально расстягивают, но в конце так или иначе — смерть. СССР имел право застрелить родного сына, который опустил взгляд. И он не мог понять, почему тот сейчас вжался в угол, почему не стремится защитить свою честь? Отчаяние накатывало новой волной, перекрывая дыхание. Он отступил от России, опустил от безысходности руки. Минута молчаливого взгляда ощущалась куда невыносимее, чем прошедшие два года войны. — Идем, — и пропала из отцовского голоса мягкая нота, зовущая его покататься в поле на конях. Советский Союз, не обернувшись, залез на танк и скрылся в люке. Просто надеясь, что после в их дом не придут разбираться. Ведь он все еще отец. РСФСР не сам пошел к танку. Он не смог бы, так и остался бы мишенью в пустом поле на виду у врагов. Однако рука призрака обняла его тощую ладонь. Пруссия потянул в сторону танка настойчиво, но не грубо. Молча говорил, что надо, но не заставлял. И крылья его, открывшиеся куполом, были самым безопасным во всей войне. Именно прусс помог ему залезть на танк и опуститься вниз. Игнорируя взгляды на себе, он остался стоять, согнувшись, рядом с отцом. И снова танк взвыл, мучительно, болезненно, отправляясь в дальнейший путь. Курск, сражение за Днепр. Молдова, которая уже несколько месяцев, как медсестра. Она и успокоила взволнованного папку, что все в порядке — по «дороге жизни» они выбрались из Ленинграда. Все остались в тылу работать на заводах, а она, как старшая из девчонок, решила попробовать себя в этом. По-детски глупо и наивно, словно сказки о героях, но главное — она жива. Освобождение левобережных территорий Украины, Белоруссии, а дальше — Европа. И наконец Берлинская операция. Флаг яркой звездой был поднят на крыше. Ярче него горел только огонь, сжигая фашистские флаги прямо на площади Берлина. Но Россия был словно не здесь. Его обходила стороной победа, великий праздник, радость, что он жив... Все это разбивалось об уже мертвое воплощение, стоявшего у него за спиной непробиваемой железной стеной.