Драже

По окончанию всех сборов Ричарда осеняет пониманием, что у него, оказывается, совсем немного вещей. Он взваливает на вьючное седло два небольших свертка, надежно закрепляет ремнями. Кинжал, Баловник и эти свертки – вот и все, что удалось накопить за недолгие шестнадцать лет. Это, наверное, должно удручать. Ричард, наоборот, чувствует странную свободу. Веса имени и предстоящей мести достаточно, чтобы согнуть к земле. Ему ни к чему вес земных пожитков. Между герцогом и вдовствующей герцогиней Окделл небольшой устланный соломой кусок внутреннего двора. Между Ричардом и матерью непреодолимое расстояние в тысячу бье. Он проходит его в три огромных деревянных шага, подбирается как бы в ожидании удара. В нервно приподнятых плечах, завернутых внутрь, ни следа родовой гордости, но Ричард не ощущает себя способным встретить слова матери доверчиво открытой грудью. Он боится того, что может услышать. — Ричард. — Матушка. — Вот и все, сын мой. Не подведите чести семьи. — Да, матушка. —Помните слова Создателя и собственного рода. Будьте тверды и незыблемы. — Да, матушка. — Прощайте, Ричард. Я… - она закусывает губу, останавливает себя на выдохе меду словами, будто передумав. – Я буду ждать от вас письма. — Прощайте, матушка. Ричард хочет, но не решается обещать написать немедленно по прибытию. Ложь противна Создателю и ему самому. Маме никогда не были интересны его восторженные многострочные излияния и вряд ли станут интересны теперь. Ей нужно не письмо, но что-то другое, не озвученное, повисшее в воздухе и замертво упавшее на солому. Что-то, чего Ричард никогда уже не услышит. Он преклоняет колено, целует подол матушкиного платья и, отвернувшись, взлетает в седло. Дядя Эйвон неловко оглядывается, натягивая поводья. — Это все? — Да. Я готов. Черно-белый гвардеец с высокомерно приподнятыми бровями подает Ричарду разрешительный документ. Специально так, чтобы забирать было неудобно и пришлось привстать. Его сослуживец, нахмурясь, украдкой осеняет Ричарда святым знаменем – неправильным, выражающим волю чужого Создателя, что живет в пустых храмах – и тут же роняет руку вдоль тела. «Невин», - вспоминает Ричард. Его зовут Невин и он вырос в небольшой деревушке у северной границы. Ричард кивает – не то благодарность, не то принятие. Последняя маленькая подлость, последний маленький акт сострадания. Он сплевывает им под ноги и, не испытывая толики стыда, бросает на родной замок последний взгляд. Немногочисленные слуги стоят навытяжку вдоль древних стен с отстраненными решительными лицами – поредевшая шеренга солдат, готовая к последнему бою. Они стояли также тогда, провожая отца. У Старой Нэн трясутся руки и её с двух сторон поддерживают две молоденькие кухарки. Капитан Рут прижимает к груди изогнутую свиноголовую трубу, неодобрительно смотрящую на юного герцога пустыми провалами глаз. Мать, святой мученицей застывшая в темном проеме дверей, обнимает плачущих Дейдри и Эдит. Она молчит, поджав губы, неумолимая, неподвижная, и только подхваченные ветром длинные рукава старомодного серого платья колышутся в воздухе, посылая Ричарду прощальный привет. Сталь отцовского клинка сквозь ножны холодит бедро. Щека горит. Ричард по опыту знает, что приедет в Лаик с отпечатком маминой яростной скорби на коже. Он почти этому рад. Красное – цвет рода Окделл. Дома. Он отворачивается, без предупреждения пуская Баловника легкой рысцой. Гэлеш – длинношеяя лошадь графа Ларака – послушно срывается следом. Труба скорбно воет вслед, замолкая, только когда Ричард достигает кромки лесной дороги. Дядя Эйвон что-то говорит. Сквозь мертвенно-торжественный тон то и дело прорываются знакомые слова, но Ричард не может собрать их воедино. Три по трое, как греховная карточная игра. Его обжигает смутной неприязнью – он слышал эти сочетания сотни раз. Король, Талигойя, отец. Лаик, Люди Чести, Создатель. Оллария, Ворон, Король. И снова по кругу. Бессмысленная партия без ставок и противников. Ричард не игрок, а свой долг знает итак. Листва шуршит, разлетаясь под неровным стуком копыт. Незнакомый ритм сбивает Ричарда с мысли, и он останавливается, поворачиваясь на приближающийся звук. Маленькая фигурка в меховом плаще верхом на черной лошади вылетает из зарослей ежевики, поднимая брызги листвы. Лошадь запинается, переступает копытами. Капюшон слетает со всадника, обнажая тяжелую копну несобранных темно-русых волос. — Айрис? — Ричард! – кричит сестра, на ходу соскакивая с лошади и бросаясь к нему. – Ричард! Я думала, я тебя не догоню! — Что ты тут делаешь? Матушка знает? – растерянно спрашивает Ричард, спешиваясь так торопливо, что едва не застревает ногой в стремени. Они сталкиваются посередине, застывают неуклюжими каменными глыбами. Ричард не знает, что делать. Обнять? Взять за руки? — Нет и не узнает! Подожди, - Айрис сбивается с вдоха, делает несколько крупных глотков воздуха, громко сглатывает. – Я не успела попрощаться. — И поэтому одна бросилась за мной через лес? Айрис! Это как минимум неблагоразумно! – Помолчи. Я сама все знаю, - она тянется к поясу, достает небольшой тряпичный сверток, перевязанный кривой лентой. – Вот, возьми. – Что это? – Отцовский амулет. Я не смогла бы смотреть, как он и дальше гниет в проклятом ящике. Пусть лучше будет у тебя. Со своим Повелителем. Я – не он. Ему нечего делать на моей шее. — Айрис… — Его место с тобой. Возьми. Мне не нужна дополнительная защита, - и наглыми пальцами лезет Ричарду за пазуху, сама пристраивает подарок между складками одежды. Он не находится с ответом. Айрис вдруг кажется ему милее всего белого света, и это чувство одновременно мало и велико его душе-недоростку. — Забери меня с собой, - вдруг просит она шепотом, сама, кажется удивляясь произнесенной просьбе. — Айрис... — Умоляю, забери, не оставляй меня – повторяет громче, смотря снизу вверх жалобно блестящими глазами. - Ричард, славный, дорогой, не оставляй меня здесь! — Я приеду, обязательно. Слышишь? - он хватает сестру за плечи, не сдержавшись, прижимает к себе всем телом. - Я увезу тебя с собой, и девочек тоже. Я вас не оставлю. Ричарду хочется пообещать ей весь мир и звезду в придачу. На секунду он верит в то, что способен, если сестра попросит, сорвать её рукой с неба и отдать прямо так. Он сгребает лицо Айрис в ладони, отводит лезущую во все стороны челку и прижимается ко лбу поцелуем, как священник. Одним единственным. Так скрепляют исповедь, обещают пастве спасение на предстоящем Судилище. Так не целуют родных, но Ричард разучился по-другому, и надеется только, что его поймут и не осудят. Солоноватая, горячая кожа липнет к обветренным губам, получается мокро, смазано, совсем не так как хотелось, прямо между бровей, где несколько тонких волосков мягко щекочут дугу эврота. Айрис затихает в его руках, и Ричард, не в силах прекратить, трогает знакомое с детство лицо с отчаянием слепого: висок, веснушчатая скула, подбородок, нелепые кудряшки за ушами. Нерастраченная нежность обжигает подушечки пальцев, а в голове пусто. Отчего он не был ласков с сестрой? Когда-то давно, возможно. Слишком давно. Дядя смущенно кашляет в кулак. Ричард замирает, возвращаясь в реальность. Прикрывает глаза, чувствуя разгорающуюся в душе злость. Как он смеет лезть в то, что его не касается? Разве светским приличиям место здесь – посреди глухого леса, между братом и сестрой? Это недостойная эмоция. Ричард не имеет на нее право и поэтому молчит. Он коротко гладит Айрис по шее, хлопает по плечам и неловко улыбается. Закушенная изнутри щека кровоточит. — Возвращайся домой, Айрис. — Но! — Я обещаю, что вернусь за тобой. Так быстро, как смогу.  — Хорошо… Хорошо, - она утирает слезы, серьезно кивает. — Прощай. — Нет. До встречи, Ричард. — До встречи, Айрис, - соглашается Ричард и отстраняет сестру от себя.