Непроизнесенное, но слышимое

В кабинете Кишитани Шинры царил привычный медицинский хаос, разбавленный сегодня особенно густой атмосферой неловкости. Изая, обычно грациозный и уверенный, как черная пантера, сейчас выглядел как загнанный зверь. Он не сидел на стуле, а скорее висел на нем, его пальцы нервно барабанили по пластиковому подлокотнику. Черты лица были заострены, под глазами – легкие синеватые тени. Шинра, протирая очки, наблюдал за ним с непривычно серьезным выражением. — Итак, дорогой пациент, — Шинра натянул на лицо профессиональную маску, но уголки его губ подрагивали. — Что привело тебя в мой скромный уголок? Похоже, не за советом по поводу новой модели скальпеля. Изая фыркнул, но звук вышел каким-то сдавленным. Он откашлялся, избегая прямого взгляда. — Шинра... Ты ведь специалист по странностям, не так ли? И по... человеческой психике, теоретически. Он сделал паузу, подбирая слова с нехарактерной осторожностью. — Представь ситуацию. Человек... ну, скажем, интеллектуал с безупречным самоконтролем... обнаруживает себя утром в собственной постели. С... последствиями. Физиологическими. Явными. Но без малейшего воспоминания о том, как они появились. Провалы. Черные дыры в памяти. Шинра медленно надел очки. Его глаза за линзами стали острыми, изучающими. — Последствия? Какие именно? — спросил он мягко, но настойчиво. Изая скривился, будто проглотил лимон. — Обычные! Синяки. Незначительные. Следы... чьих-то рук. Или зубов. И... биологические свидетельства интимной близости. Весьма... активной. Он говорил быстро, почти шепотом, щедро приправляя речь отстраненными медицинскими терминами и витиеватыми эвфемизмами. — Совершенно иррациональная ситуация! Человек не пьян, не употреблял ничего сильнее аспирина, не страдает лунатизмом! И вот – бац! Пробел. Белое пятно там, где должна быть... ну, скажем, видеозапись событий. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисло напряженное молчание. Шинра не отводил взгляда. Изая пытался держать марку, изображая научный интерес к абстрактному случаю, но его пальцы сжали подлокотник так, что костяшки побелели. Он избегал самого главного – имени Шизуо. Упоминал «неизвестного субъекта», «неустановленного партнера». Но его глаза, широко раскрытые, с едва заметной дрожью в глубине красных зрачков, кричали о панике и унизительной потере контроля. И тут Изая заметил. То, что он пропустил в своем собственном смятении. Шинра... выглядел виноватым. Не просто заинтересованным или озадаченным. На его обычно безмятежном лице читалось явное смущение, даже легкая краска на щеках. Он отводил взгляд, когда Изая ловил его глаза, его пальцы нервно перебирали стетоскоп. — Шинра? — голос Изаи стал ледяным, все эвфемизмы испарились. — Что... что ты знаешь? Ты выглядишь так, будто только что украл последний кусок тунца у бездомного кота. Или... подложил свинью другу? Шинра резко вскочил, роняя стетоскоп. — Я?! Нет! То есть... возможно... косвенно... — он заерзал. — Видишь ли, Изая-кун, я... я просто хотел помочь! Я заметил, как ты... ну, как ты смотришь на Шизуо-куна, когда думаешь, что никто не видит. И как твоя маска... ну, немного кривовата в его присутствии. Я подумал... ну, о неозвученных чувствах! Подавляемых годами! И... и уговорил Селти-тян немного... подтолкнуть тебя к откровенности. Мы думали, это придаст тебе смелости поговорить с ним! Но... — Он умолк, глядя на Изаю с ужасом и раскаянием. — Но? — Изая встал. Его фигура, казалось, заполнила всю комнату ледяной яростью. — Но вместо этого ты разбудил во мне какого-то... демона? Какого-то ночного подселенца, который пошел и... и... — он не смог договорить, сжав кулаки. — Что ты сделал, Шинра?! — Я не знал! Клянусь! — запищал Шинра, отступая к своему столу. — Селти-тян просто... направила свою энергию в твой астрал! Она хотела укрепить твой дух! Но твоя подсознательная... жажда... она была такой сильной, что... что она материализовалась как отдельная сущность? Возможно? — он выглядел совершенно потерянным. — Это вне моей компетенции! Я врач, а не экзорцист! Изая замер. Весь его гнев сменился леденящим ужасом. Его собственная жажда. Его самое постыдное, самое сокровенное желание, вырвавшееся наружу в виде ночного кошмара... или райского наслаждения? И оно... оно пошло к Шизуо. Использовало его тело. Оставило его самого в неведении, с синяками и стыдом. И Шизуо... Шизуо теперь знал. И спрашивал. И смотрел с этой новой, невыносимой теплотой. — Чертовщина, — прошептал Изая, его голос сорвался. — Полная, абсолютная чертовщина. Он развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова, оставив Шинру в одиночестве с его виной и грудой медицинских инструментов.

***

Следующая ночь. Шизуо ворочался в своей постели, его сон был беспокойным, наполненным обрывками вчерашнего разговора у дверей Изаи и горьким привкусом обмана. «Вечные, заклятые враги». Слова жгли. Он только начал привыкать к этому странному теплу внутри, как его окатили ледяной водой. И снова... легчайшее прикосновение. Теплые губы, скользящие по его шее, как перышко. Поцелуи, невесомые и настойчивые, прокладывающие знакомую дорожку к его губам. Шизуо замер. Сердце бешено заколотилось – от гнева, от обиды, от предательского возбуждения. Он открыл глаза. В лунном свете сияли красные глаза Изаи. Все тот же соблазнитель. Все тот же ночной призрак. — Отвали, блоха! — Шизуо вырвался, его голос был грубым, полным боли. Он резко оттолкнул Изаю, гораздо сильнее, чем в первую ночь. — Не надейся, что я снова попадусь на эту удочку! Ты же сам сказал – враги! Играешь со мной? Наслаждаешься тем, что я ведусь, как дурак? Он сел на кровати, его грудь тяжело вздымалась, янтарные глаза пылали в полумраке. Изая отлетел и ударился о спинку кровати, но не упал. Он не засмеялся, не огрызнулся. Он сел на самый край, чуть сгорбившись. Его черный силуэт казался внезапно хрупким. Тишина повисла густая, напряженная. — Тогда... твой внезапный визит... — голос Изаи прозвучал тихо, с непривычной хрипотцой. — Он напугал меня. Он приближился ближе к свету, падающему от окна. Его лицо было бледным, лишенным обычной маски насмешки. В глазах читался чистый, незнакомый Шизуо страх. — Я не знал, как реагировать. Видеть тебя... таким. Не злым. Не кричащим. Смотрящим на меня... с вопросом. С надеждой... Изая закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с силами. — При свете дня... я боюсь. Боюсь быть собой. Боюсь этой... слабости. Боюсь, что ты увидишь то, что скрыто за всей этой враждой, и... отвергнешь меня. Отвернешься. Или просто сломаешь. Днем мне нужна маска. Броня. Он открыл глаза. В них была такая уязвимость, что Шизуо перехватило дыхание. — Но здесь... Сейчас... В темноте... Нет нужды притворяться. Изая подполз вплотную к Шизуо. Его рука дрожала, когда он коснулся его щеки. — Я не играю, Шизу-тян. Я... я не могу больше бегать от этого. От себя. От тебя. Я люблю тебя, тупой, невыносимый, самый сильный идиот в мире. Люблю так, что это сводит с ума. Я нуждаюсь в тебе. Как в воздухе. Его шепот был горячим, отчаянным, как молитва. — Прости меня. Прости за день. Прости за страх. Но позволь мне быть собой. Хотя бы здесь. С тобой. Ледяная стена обиды и недоверия дала трещину. Шизуо видел страх в его глазах – настоящий, животный страх отвержения. Он слышал дрожь в голосе. И эти слова... «Люблю тебя». Не как в пылу страсти первой ночи, а как признание, вырванное из самой глубины, несмотря на ужас. Шизуо, всегда ценивший искренность выше всего, почувствовал, как его гнев тает, сменяясь волной жалости, понимания и той самой, новой, незнакомой нежности. Он не мог оттолкнуть эту искренность. Не хотел. Его рука поднялась сама собой, коснувшись дрожащей руки Изаи на своей щеке. Для Изаи это был прыжок в пропасть. Страх сжимал горло, стыд жёг изнутри. Но под ним бушевало нечто сильнее – потребность быть понятым, принятым. Потребность в нем. Видеть, как гнев в янтарных глазах сменяется чем-то другим – нежностью? – было настолько ошеломляюще, что Изая едва не задохнулся. Когда рука Шизуо коснулась его, это было как ток – живой, обжигающий, несущий облегчение. Он не оттолкнул. На этот раз не было неожиданности, не было потери контроля. Было медленное, осознанное погружение. Шизуо притянул Изаю к себе, его поцелуй был уже не яростным захватом, а вопросом, обещанием, исследованием. Изая ответил с такой же осознанной страстью, его пальцы впились в плечи Шизуо, не от страха падения, а от желания быть ближе. Они раздевали друг друга медленно, почти благоговейно, открывая знакомую, но от этого не менее прекрасную территорию. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Изая, когда губы Шизуо нашли его ключицу. — Каждый раз. Всегда. Его тело выгибалось навстречу прикосновениям, каждый нерв пел. Шизуо был внимателен, терпелив, его сильные руки ощупывали хрупкую фигуру с новым, трепетным знанием. Он помнил чувствительные места, открытые в первую ночь – изгиб шеи, внутреннюю сторону бедра, линию позвоночника. Каждое прикосновение вызывало у Изаи вздох или тихий стон его имени. — Шизу-тян... вот так... Да... Когда они слились воедино, лицом к лицу, это было не завоевание, а воссоединение. Шизуо двигался глубоко, мощно, но с бесконечным вниманием к каждому вздоху, каждому содроганию тела под ним. Он смотрел в глаза Изаи, видел, как в них отражается лунный свет и его собственное отражение – без масок, без вражды. Изая не сводил с него взгляда, его пальцы сплетались в волосах Шизуо. — Я пьян... Пьян тобой, — шептал он, его дыхание сбивалось в такт движениям. — Больше не могу... не могу без этого... не могу без тебя... мой Шизу-тян... Его признания лились потоком – о любви, о нужде, о безумии, которое только Шизуо мог вызвать. Каждое слово было искрой, разжигающей пламя между ними. Волны наслаждения накатывали все выше, сливая их в едином порыве. Изая кончил первым, вскрикнув имя Шизуо, цепляясь за него как за якорь. Шизуо последовал за ним мгновением позже, прижимая его к себе так крепко, словно боялся, что Изая растворится в лунном свете.

***

Утро. Шизуо проснулся один. Рядом – холодная простыня. Воздух еще хранил горьковато-сладкий шлейф Изаи, тепло его тела, эхо его шепота. Знак того, что он был здесь. И, возможно, знак того, что дневная маска снова плотно легла на лицо Орихары Изаи. Но в груди Шизуо, рядом с привычной уже щемящей нежностью, теплилась крошечная искра надежды. Ночь была настоящей. Изая был настоящим. И это было только начало.