Больше, чем единая кровь.

— Смирись, Сириус. Быть Блэком – в твоей крови. Ты повторяешь себе эти слова как мантру уже неделю, пропуская занятия и ошиваясь в запретных частях запретного леса, вдыхая воздух полной собачьей грудью, пока лапы не начинают болеть, лёгкие – саднить настолько, что хочешь громко скулить. И ты правда скулишь. Не от физической боли. В твоей истории нет героизма, хороших поступков и идеалов: ты никогда не был святым, ты не был тем «исключением», о котором себе всегда вторил: ты унижал слабых, ненавидя свою семью, не умеющую принимать тех, кто недостаточно правильно держал вилку в руке. Это называлось «усидеть на двух стульях», но ты не сразу заметил, что их ножки давно расшатаны в хлам. В твоей истории нет никакой драмы: ты искал не свободы, Сириус, ты искал свежий воздух, который позволит тебе мнимо вспомнить, что ты не такой, как они. Не такой, как они. Сколько раз ты говорил себе это? Сколько раз говорил и ему тоже? Мы не такие, Регулус, мы – не они. Свобода? Деньги, положение в обществе, знания и возможность всегда отмыть свои руки: ты и после побега остался таким же заносчивым, гордым ублюдком, который с радостью наблюдал, как Северус корчится от новой порции яда с твоего языка. Кто из вас там начал первым? Джеймс? Ты? Джеймс имел повод, как он сам себе объяснял: Снейп слишком часто пялится на Эванс, слишком много скачет меж тем, что считает её грязнокровкой, а после – вновь своей первой любовью, что хочет вернуть. Ты так сильно хотел ослепнуть, что всматривался в чужой конфликт годами, лишь бы не видеть гниль между своих собственных рёбер. Смирись, Сириус. Кровь из себя вымыть всё равно не получится. Ты обижен. Злишься на Джеймса, что он тебя остановил, что дал бедняге уйти, не замечая ненависти в его глазах где-то там, на самом дне; не замечая разочарования на следующее утро в глазах Люпина, что об этом кричат. Через неделю до тебя доходит. Боже, блять, что же ты натворил. Вы хранили эту тайну годами, вы были верными друг другу до мозга костей, но твоё очередное «весело» напоминает тебе, как легко ты теряешь рассудок, затуманенный предстоящей дозой дешёвого дофамина. — Убийство – перебор даже для такого, как ты, не находишь? Регулус читает тебе морали. Почему, кстати, именно он? Ты извинялся. Вопреки гордости, принципам, крови – ты даже стоял на коленях, потому что это, блять, действительно слишком. На следующее утро ты плевался ядом сам на себя, потому что гордость пришлось закопать. Но Римус простил тебя: у него не сказать, что был выбор. За эти годы вы стали единственным, чему он доверял, и единственным, что помогало пережить лунные ночи. Ему пришлось. Он, вопреки своему состоянию, с радостью бы вспомнил о своей гордости тоже, но быть оборотнем среди сотни детей и подростков – не самая весёлая вещь. Он варится в этом котле, и его тошнит от одного лишь твоего вздоха, но вы четверо теперь делаете вид, что всё будет нормально. Как-то утром ты замечаешь взгляд Регулуса. Обычно он на тебя не смотрит совсем: в твои шестнадцать ваше общение сошло на нет. Это началось ещё давно: ты увлёкся мародёрами, магглами, орденом. Он – учёбой, наследием, пожирателями. Никакой драмы не было: Регулус понимал, почему ты хочешь уйти. Ты понимал, почему он остаётся. Некоторые вещи случаются. Встретившись там, на войне, вы бы молча дали друг другу пройти. Как-то утром ты замечаешь. И вилка падает на пол. Он знает. Они знают. Они всё знают, Сириус. Все. Всё. Знают. — Никто не знает. — слышишь ты, когда он находит тебя в одном из заброшенных коридоров вечером того же дня, где ты теперь куришь один, сидишь один и гниёшь, впрочем, тоже один. — Что? — смысл слов доходит до тебя не сразу. — Я сказал, что никто не знает. Успокойся. Успокоиться? Разве ты не спокоен? Ах, да. Теперь ты замечаешь собственный тремор и то, как окурок обжигает холодную кожу. — Но ты... — Я стёр ему память. Вопреки принципам, взглядам, разногласиям и разным тропам в вашей плешивой жизни: вы братья. Мать могла выжечь твоё имя из гобелена, она могла плеваться ядом на Андромеду, выбравшую такой же поганый путь, что и ты, но если бы дело дошло до проблем – вы всегда оставались семьёй. Можно утверждать многие вещи, можно сказать, что снег всегда был чёрным, как чёрной была ваша кровь, но именно она всегда вас объединяла. Что-то вечно, понимаешь? — Я думал, что я выше этого, я думал... Ты не знаешь, почему всё это начинается и превращается в истерику прям перед ним, что услужливо тебе подставляет плечо: ты не спрашиваешь, как узнал Регулус. Северус жаловался, потому что был просто напуган? Было ли удачным стечением обстоятельств то, что именно твой младший брат оказался первым? Или Северус – не единственный, с кем ему пришлось разбираться, расхлёбывать твою ошибку? Почему ты сам до этого не додумался? Был слишком поглощён происходящим моментом? Верил, что Джеймс уговорил его не раскрывать вашу тайну? Ты не спрашиваешь, в любом случае. Ты просто ему благодарен, как это было всегда: как благодарен тебе был он, когда вы могли разбить дорогую вазу, веселясь в кабинете отца, как благодарен был ты, когда и он брал вину на себя, потому что его мать щадила больше. Ты ненавидел её поучения: эти долгие лекции, этот яд, эта правда в её словах. Психологическое насилие, не иначе. Ты ненавидишь то, как воспитывают аристократический люд: эти часы, эти недели, каждое «держи спину ровно», «не говори лишнего», «будь дружелюбным». Ты бежал от этого. Где ты теперь? — Смирись, Сириус. Быть Блэком – в твоей крови. Да. Быть Блэком – в твоей крови. Быть лицемером, когда это нужно, выучить наизусть то, что вы – королевская кровь, эгоисты и нарциссы в чистом их проявлении. Таких, как ты, не сломает даже глухой Азкабан: а до него и правда дойдёт, если ты не начнёшь чувствовать меру. Тебе нужна дисциплина. На зимних каникулах всё кажется таким же, как и всегда: Римус путается в гирлянде, которую вы так и не сложили нормально с прошлого года, но он единственный, кто молча способен с ней разобраться, пока Джеймс и Юфимия составляют список блюд к Рождеству. Твои в этот список не входят. Ты в целом весь вечер молчишь. — Джеймс? Поттер улыбается тебе как и всегда, словно вы и правда смогли похоронить тот грустный день, даже если факт наличия этой могилы на заднем дворе остаётся исключительно фактом. — Что такое, бродяга? Ты приболел? — его вопрос вполне резонный: ты не перестал по ночам покорять просторы улиц. — Нет, к счастью нет. Мы можем поговорить? Ты даёшь ему понять, что вернёшься домой завтра вечером. Он спрашивает, волнуется, переживает, но где-то в глубине души он понимает: ты не в состоянии жить с этой виной. Ты обещаешь себе, что это никак на вас не повлияет, и это действительно правда: Люпин действительно тебя простил и вы снова проводите лунные ночи как раньше, но сам ты себя угомонить уже не можешь. Дело даже не в Северусе, который ничего и не вспомнит, а в факте твоего характера и привычек. Регулус выгибает бровь, когда ты появляешься на пороге. Мать, стоит заметить, впервые молчит. Вопреки сожжённому в порыве гнева портрету, вопреки всем нравоучениям и разочарованию, – а разочаровывать, видать, твоё призвание, – она молчит. Она рада тебя видеть. В конце концов, ты её сын. И тебя никто и никогда не выгонял. Родная комната давно пропиталась холодом, растеряла запах сигарет и твоего смеха, но всё ещё осталась родной: аккуратно сложены вещи, стопка непрочитанных маггловских книг, что успешно всегда заимствовал Регулус, и этот самый Регулус Арктурус Блэк, к слову, разбирающий твой чемодан, пока ты беседовал с матерью ни о чём, потому что о чём-то у вас сейчас не выйдет. — Я мог бы сам. — замечаешь, усаживаясь на край постели, от безделья беря в руки какой-то свитер, лишь бы их чем-то занять. — Приятно поучаствовать в твоём возвращении домой. Ты не знаешь, что должен ответить. Пялишься на него молча минуту. Вопреки мирозданию, вопреки вашим взглядам и принципам – вы были братьями: выбрали разный путь и людей, совершали ошибки и глупости, но всегда оставались одной крови и плоти. И это даже не фигурально: несмотря на разницу в возрасте, которая всё же была, выглядели вы идентично. Легко подумать, что вы – близнецы. Сколько раз вас путали в замке, когда вы были детьми? И всё же, некоторые вещи случаются. Мать мягче, чем год назад: не хочет потерять ни тебя, ни второго сына, да и Регулус прекрасно справляется со статусом наследника рода, полученного по праву после твоего побега из дома. Ты никогда не любил эту часть вашей жизни: ненавидел, что твоего младшего брата ломают, строят под свои устои, но теперь понимаешь, что Регулус сам выбрал этот путь, что он имеет взгляды и принципы, которые взращены годами и сотнями мыслей по вечерам. Он хочет той идеологии, которую выбрал его покровитель, он видит идиллию в подобном мире, прекрасно зная, что будет война. Осознаёт ли Регулус его жестокость? Ты хочешь верить, что нет. Иногда сожжённое пятно на гобелене напоминает тебе о прожитых днях, но ты учишься жить, вспоминаешь слово «семья», остаёшься при своих взглядах, зная, что там, на войне, ты всегда прикроешь спину младшего брата собой, вне зависимости от разницы ваших сторон. Спрашиваешь себя: сделает ли он тоже самое? В один день на порога вашего дома появляется Он. Что-то меняется. Трещит по швам. Тебе кажется, что это внутри твои рёбра. Понимаешь двумя неделями позже, что это – его. — Регулус. Осознавал ли Регулус его жестокость? Ты понимаешь, что нет. — Открой эту чёртову дверь, Регулус. Не заставляй меня её выбивать. Пару раз ты это делал, когда юный Блэк настолько уходил в себя, что забывал лишний раз даже поесть, вне зависимости от причин, по которым это произошло. Мать всегда посылала тебя. Ты всегда справлялся с ним лучше, чем умела она. Это факт, который остаётся неизменным сквозь годы, даже если кажется, что с новыми временами что-то меняется. Трещит она так же, как и в ваши тринадцать. Разбросанные по всей комнате книги, записи, давно съехавшая с кровати простынь, скомканные черновики где-то в углу, открытое настежь окно. Регулус. Около пяти кружек кофе, парочка отцовских «куда делись все кружки? Почему Кикимер их не приносит?», несколько затравленных взглядов домовика, что выглядит странно последнее время. Регулус. Твои бессонные ночи, его редкое появление в гостиной лишь на пару мгновений, прежде чем он исчезает в огне камина, твоё «стой!» каждый раз и ноль ответа, когда он снова поднимается в свою спальню. Р е г у л у с. Регулус, сидящий за столом, впитывающий новый поток информации, словно пытающийся собирать осколки стекла с завязанными напрочь глазами, что стали красными от бессонных толком ночей. Он слышит, как что-то хлопает от падения на пол, но не видит мира вокруг. Тебя пробирает странная ярость, когда ты хватаешь книгу, когда хватаешь его запястье над меткой, не думая о том, что ему больно, и боль – не от хватки совсем. — Блять, Регулус! Какого чёрта?! Минута, две, три. Шесть, семь, восемь. Ты обрабатываешь руку заклинаниями, хотя даже не знаешь, какие нужно использовать, когда кожу натуралистично сожгли в одном месте, кажется, раза так три. Твой младший брат молчит как и раньше, не говоря тебе о том, что он уже пытался. А потом видел её и начинал по новой, надеясь, что сможет что-то исправить, что не будет видеть в себе этот гной. — Пожалуйста, поговори со мной. Его пробирает дрожь, когда маниакальная фаза спадает, а на запястье снова красуется метка. Её не смоешь даже ебучей кислотой при желании, но, как минимум, под обугленной кожей не было видно. — Он использовал его. Он травил его. Он просто чудовище, Сириус. Осознавал ли Регулус степень жестокости, на которую способен был человек? — Просто жалкий трус, который боится умереть. Осознавал ли Регулус степень лицемерия, на которую способен был человек? — Полукровка, который говорил о превосходстве чистокровных волшебников. Осознавал ли Регулус степень абсурда, на которую способен был человек? — Я думал, что он сделает мир волшебников лучше. Я думал, что он подарит нам полную свободу. Я думал, что знаю, ради чего всё это. Твой младший брат не плачет в тот вечер. Ему попросту нечем. Впервые за многие годы вы спите вместе, как это было после кошмаров, понимая, что кошмаром становится уже ваша жизнь. А когда, собственно, было иначе? Вы спите вместе только потому, что ты велишь Кикимеру убраться в комнате брата, а сам утягиваешь его под одеяло своей кровати, лишь бы убедиться, что он правда ляжет и правда поспит. В голове беспорядочный рой разных мыслей: завтра он обещал показать тебе пещеру, показать крестраж и всё остальное, что ты выбивал десятками «пожалуйста, поговори со мной». Ты понятия не имеешь, что такое крестраж, вы такое даже не изучали, но подозреваешь, что ответ находится в холодной комнате по соседству. Всё это ты приказал эльфу сохранить и сложить. Стоя там, на войне, ты хотел бы, чтобы Регулус стоял с тобой рядом. Н е т. Ты хочешь, чтобы Регулуса там не было вовсе. Хочется сдохнуть. Очень хочется сдохнуть. Ты хочешь пропустить эту часть вашей истории. Ты плохо помнишь вчерашний день: ты не дал ни ему, ни домовому пить яд, потому что догадывался, что будет хуёво. Ты не понимал насколько. Ты даже понятия не имел насколько. Когда он дал тебе воды по велению Кикимера, явно успевшего это пройти однажды – стало легче. Но тебя всё равно не попускает, и ты корчишься эти сутки от фантомного ощущения боли, пока твой младший брат снова читает очередную книгу, купленную в чёрт знает каких подпольных лавках. — Регулус, пожалуйста, — бессвязно бормочешь, пытаясь убрать чёртов учебник прочь, и в этот раз это выходит с первого раза. — давай отвлечёмся от этого хотя бы сейчас. Он гладит тебе по голове всё то время, что ты спишь убитым сном. Так же, как когда-то это делал ты для него после кошмаров. — Мам? — странно, нелепо, совсем неуклюже. Тебе непривычно называть её так спустя год вашей разлуки, и она всё ещё иногда вздрагивает остротой плеч, словно слышала это в своих снах после побега. — Мы можем поговорить? — количество моментов, когда приходится вести серьёзные разговоры, переваливает за критическую отметку, и тебя радует факт того, что хотя бы с Регулусом можно молчать, когда приходится часами читать книги разного рода. Ты и подумать не мог, насколько сложно найти хотя бы крупицу о том, как уничтожить этот крестраж, ещё не зная, что никто и никогда не писал о вариантах, потому что случаи раскола души слишком редкие, чтобы понять весь этот порочный круг причин и последствий. Вальбурга отвлекается от прочтения утренней газеты, откладывает её и ждёт продолжения твоей мысли, готовая, кажется, ко всему в этой жизни. — Ты... злишься на Андромеду? На меня? — или почти ко всему. Ты правда старался зайти издалека: это действительно издалека, если смотреть в плоскости основного вопроса: из дома ты убегать больше не хочешь, жениться на какой-нибудь девчушке из мира магглов – тем более. И всё же. Она выдыхает, решая не спрашивать тебя о том, почему возник этот вопрос. Очевидно, что в её картине мира ты слишком легко можешь сбегать. — Я злилась. — начинает, предлагая кивком сесть напротив, прочищая горло и выдыхая. Вальбурга не привыкла говорить о своих чувствах: в вашем обществе так не принято. Но, возможно, если бы она понимала тебя лучше – ты бы не сбежал из дома в тот день. — Не существовало причин, которые я могла бы принять, когда вопрос становится о семье. Блэки положили на алтарь всё, чтобы сохранить традиции. — ты не хочешь, чтобы она уточняла родную кровь. Тебя всё ещё от этой части истории передёргивает временами. — Но когда мой собственный сын сбежал из дома, оставляя пустую комнату, что-то изменилось во мне. Сложно было смотреть в глаза Регулуса тем утром: он знал явно больше моего, и я не понимала, что тебя нет за завтраком потому, что тебя нет больше вообще в нашем доме. Я считала её и тебя эгоистами, но, возможно, — она молчит несколько мгновений, казавшихся такими крупицами, но явно вечностью – для неё самой. — эгоистами были мы. В наше время не все вещи должны быть такими, какими они были когда-то. Магглорождённые отпрыски получают письма, учатся вместе с чистокровными каждый свой день, становятся близкими, заводят детей и их дети затем повторяют весь цикл. Рано или поздно род Блэков будет стёрт с лица земли, если нашим детям придётся убегать из дома и ненавидеть семью. — Я не ненавижу семью. — перебиваешь ты, как делал это всегда, когда был недоволен словами, а затем осекаешься и тупишь виноватый взгляд в стену. Извиняться ты не умел. Не перебивай, Сириус. Ты не слышишь этих слов больше. Ты видишь формальное, выточенное годами подобие её улыбки, что Вальбурга всегда надевала на балах и встречах, но действительно чувствуешь искренность. Она верит тебе. Вопреки всему. — Почему ты спросил? — она подозревает, в чём таки дело: Регулус наконец вышел сегодня вниз, даже отправился на прогулку, заверяя, дословно: «Сириус, правда, просто подышу свежим воздухом и приду в себя, встречусь с друзьями. Может тоже встретишься со своими?» Ты объясняешь ей всё. Всё. До мельчайшей детали. Она не знает, что всё это время ты как на иголках, готовый в любой момент стереть ей память о разговоре. Вопреки разногласиям, разным взглядам и принципам, Вальбурга просит тебя дать ей время и оставить одной. — Бродяга! — Джеймс вешается на тебя всем своим весом, Римус тоже обнимает следом, пока Питер стоит где-то сбоку. Они все каникулы у Поттера провели, и только ты отдохнуть толком не смог. — Как ты? Как прошло Рождество? Ты ведь ничего не рассказал в письмах! Точно. Рождество. Его не было. Родители на праздники всегда уезжали, оставляли вас с кузинами наедине, дабы позволить наконец отдохнуть, но те самые кузины давно уже съехали. Ты сидел один до самой ночи. Регулус тогда так и не вышел, заставляя тебя впервые задуматься о том, что ты давно не выбивал его дверь. Ты хочешь упустить эту часть истории. В ней нечего рассказать: чувствуешь себя не в своей тарелке, и уходишь спустя пару часов, потому что не веришь, что Регулус действительно просто гуляет. Он, на удивление, правда просто гуляет. Ты находишь его, когда получаешь ответный патронус, и действительно вздыхаешь с облегчением, видя рядом Крауча и Розье, не подозревающих ни о чём: некоторые детали всем вашим друзьям знать не стоит. Все детали, например. Как и то, почему ты вообще здесь, ведь никто им не сказал, что ты снова зовёшь себя Блэком, почти не кривя лицом. — Ты в порядке? — спрашиваешь, правда встревожен, когда отводишь его поговорить, и почему-то это ощущается странно. Странно заботиться друг о друге опять, бегать и выбивать двери, срываться с прогулок и думать, думать, думать об этом так много. — Я же говорил, Сириус. Просто прогулка, правда. — Извини. Не хочу снова выбивать твою дверь и всякое такое. Ты улыбаешься, когда он едва смеётся: встреча с ними ему на пользу, если они, конечно, не начали говорить о своём будущем в рядах пожирателей. Судя по его лицу – ещё нет. — Я буду в порядке. Вернусь домой к вечеру. Или это срочно? Ты отрицательно киваешь, прячешь ладони в карманах и возвращаешься домой один. — Сириус, — она стучит ровно дважды, как и все в этой семье. — нам стоит поговорить. — Я выйду через десять минут. – отвечаешь мгновенно, заканчивая перебирать вещи, занимая свой остаток дня ленивой уборкой: ты, конечно, ребёнком был избалованным, да и остался таким же, но терпеть не можешь, когда кто-то трогает твои вещи, – если это не Регулус, конечно, – а потому никогда не поручаешь уборку своей комнаты домовику. — Вам стоит уехать. — Что? Это не то, что ждёшь услышать от матери. От Вальбурги. От Вальбурги Блэк. Ты ожидал всего: криков, ссор, проклятий, пощёчин, в конце концов. — Вы зашли слишком далеко, знаете слишком много. Ещё в моей юности этот человек был слишком идеален, слишком хитёр. — она оборачивается, всё это время разглядывающая стену, словно на ней можно было прожечь ещё одну дыру только взглядом. — Он съест вас обоих живьём, если узнает. На вашем месте было бы разумно вернуть крестраж и... — Нет! — ты не знаешь, почему вдруг вспыхиваешь, словно это и правда не звучит разумной идеей. — Регулус хочет уничтожить крестраж. Чёрт возьми, он пытался выжечь себе метку! Матушка! Посмотри, во что превращается весь этот мир! Это безумие! — Поэтому вам стоит уехать. — заканчивает Вальбурга тогда, когда ты останавливаешься, делая вдох. — Ни один полукровка не должен становиться опасностью для моих детей. Минута, две, три. Шесть, семь, восемь. — Я не знаю, как можно уничтожить то, что вы нашли, но если ты найдёшь способ – уничтожьте и уезжайте. Вы ещё дети, Сириус, — странно слышать это от неё. Выгибаешь бровь, и это её слегка раздражает. Будь это какой-нибудь другой момент вашей жизни, ты бы обрадовался, что всё ещё вызываешь в ней это чувство своими выходками. — и я не готова терять своих сыновей, решивших сыграть в войну. Тебя это касается тоже. Ты и забыл, как яро горишь своим проклятым орденом. Забыл, что она умеет волноваться вообще. Ведь тогда, когда вы разбили ту вазу, она всё же вскользь смотрела на руки, надеясь не найти там порезов. — Выберите страну, дом подальше отсюда, возьмите средства и побудьте в тени, если уничтожение крестража действительно для вас двоих настолько важно. Не говорите друзьям, не пишите писем, дайте ему время поверить, что вы оба мертвы. Он ведь узнает, обязательно всё поймёт. Потом мы что-нибудь придумаем. Мы. У вас, Блэков, всегда были вы сами. Тебе всегда казалось, что ты был у них лишним. Ты сидишь в своей спальне до тех пор, пока Регулус не стучит дважды, сообщая о своём возвращении. — Что это? — спрашивает он, стягивая шарф и усаживаясь рядом с тобой, разглядывая после флакон. Он прекрасно знает, что это, но не может даже предположить, что было внутри. — Я говорил с ней утром, когда ты ушёл. — Ты что? Ещё мгновение, и Регулус с радостью бы назвал тебя придурком. Идиотом, кретином. Кем угодно. Сказал бы, что ты сошёл с ума. К счастью, ты соображаешь быстрее. — Она не помнит об этом. Ты всегда всё усложняешь, говоря отрывками. Он хмурится и ждёт объяснений. — Сложно в это поверить, я знаю, — выдыхаешь, суешь Регулусу этот чёртов флакон, лишь бы случайно не разбить из-за тремора, что снова тебя настигает. — Но она... поняла? Мы... впервые поговорили о многих вещах. Я думал, правда думал, что мне придётся стереть ей память. Я имею ввиду, я именно это и сделал, но... — Успокойся. — Регулус убирает флакон в тумбу, потому что сейчас не может найти ему более безопасного места, и обнимает тебя так, как делает эти всегда, подставляя своё плечо. Впервые тебе кажется, что ты что-то делаешь правильно. Даже если ты плачешь от нахлынувших наконец спустя годы эмоций. Не только потому, что ты уже принял решение, не только потому, что придётся бросить друзей, не только потому, что придётся бросить всё, что ты знал: это у тебя получается лучше всего. Просто ты никогда с ней раньше вот так не говорил. А она даже не вспомнит. — Она сказала, что мы должны уехать, если найдём способ уничтожить крестраж. Уехать, потеряться, быть мёртвыми... сказала, что не хочет потерять сыновей. Сказала стереть ей память, потому что он обязательно придёт, и однажды, когда всё уляжется – напомнить о себе, потому что не хочет всю жизнь жить с мыслью о том, что мы мертвы, понимаешь? Я думал... — ты правда пытаешься успокоиться. Это правда тщетно. — Я всегда думал, что ей всё равно, что я ей противен, что... — Ты всегда считал себя врагом семьи, Сириус, но это никогда не было правдой. — замечает Регулус, путая твои едва ощутимые кудри волос. Думаешь, что вполне сейчас похож на дворовую собаку, в шерсть которой запускают ладонь, не боясь заразиться. — Тебя всегда ставили в пример, всегда говорили, какой ты хороший, замечательный, просто чудесный сын! — рычишь и хочешь укусить эту руку, но знаешь ведь, что она – единственное, что останавливает тебя от срыва. — Ты был ребёнком, который не оправдал семейных взглядов. Но ты не был для нас врагом. Даже на Гриффиндоре. Даже когда злил её больше всех. Ты не можешь поспорить: хочешь сказать, что было обидно, было больно все эти годы, но он ведь и сам это всё прекрасно знает. Таково уж у вас воспитание. Говорить, если честно, больше не хочется. Хочется плакать. И ты плачешь. Действительно плачешь. — Может... адское пламя? — перебираешь разные варианты, но сколько бы вы не пробовали по мелочам, временами срываясь на то, чтобы бросить чёртову дрянь в конце об стену – всё казалось бессмысленным. Почему-то становится легче, когда даёте себе передышку, оставляя её там лежать. — Это опасно. — Регулус прав, но ты почему-то хочешь смеяться: а что, чёрт возьми, не было опасным сейчас? — Но эффективно. — замечаешь вполне воодушевлённо. — Эффективно. — соглашается он. — Мы можем найти укромное место, где... эй! Ты слушаешь?! Регулус отвлекается от твоих идей и размышлений, что-то расписывая на клочке бумаги.

Тёмному Лорду.

Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это, но хочу, чтобы ты знал – это я раскрыл твою тайну. Я похитил настоящий крестраж и намереваюсь уничтожить его, как только смогу. Я смотрю в лицо смерти с надеждой, что, когда ты встретишь того, кто сравним с тобою по силе, ты уже снова обратишься в простого смертного.

Р.А.Б.

— И ни слова обо мне. Наглец. — тянешь, читая письмо. Регулусу даётся это так просто, словно он и правда писал всё это всерьёз. Словно был готов умереть, если потребуется. А что, если бы ты не вернулся домой? Думать об этом не хочешь, и только утыкаешься в его макушку собственным лбом. Всё будет нормально. Хоть где-то у тебя всё будет нормально. — А зачем мы вообще оставляем эту записку? — Я хочу, чтобы он знал. — Это как-то... неправильно. — О чём ты? — Разве тебя не беспокоит то, что мы уезжаем? Бросаем всё? Ты собираешь небольшой чемодан своих вещей, потому что убегать к друзьям и на другой конец мира – немного разные вещи. Крестраж сгорел этим утром, оставляя после себя лишь фантомное тепло в той самой пещере, а на дне – палочку твоего младшего брата. Это была его идея. Для правдоподобности. Да и он, в конце концов, умел пользоваться твоей временами, кажется, даже лучше, чем умел ты. Не было ничего хуже для волшебника, чем потерять эту часть своей жизни. Ты спрашиваешь себя до позднего вечера о том, почему ему так всё равно. — Беспокоит, конечно, — замечает он без толики фальши, захлопывая свой чемодан. — но у нас есть план, у меня – есть ты. Или ты уже опять планируешь убежать куда подальше и от меня? — Придурок. — Какая глухомань. И почему ты выбрал именно это место? Ты сидишь на подоконнике вашего нового дома, купленного по весьма низкой цене: стены едва отходят, пахнет сыростью и тянет какой-то гнилью почивших здесь крыс. Но какая разница, ради святого Мерлина? Вы чёртовы волшебники, чего стоит навести здесь идеальный порядок? — Никаких волшебных обществ, никаких волшебных школ, никаких родственников. Или тебе напомнить, сколько их в Франции, которую предложил ты? Регулус выгибает бровь, почёсывая за ухом пушистого кота чёрного цвета. Неделя прошла, а он уже довольствуется свободой на полную, надо же. — Отстань. Знаешь ведь, что он прав. — Ладно, ладно. Хочешь сходить в паб на конце улицы вечером? Ты воодушевлён его предложением и мгновенно забываешь про своё недовольство. Всё будет в порядке. С вами всё будет в п о р я д к е. С вами всё всегда не слава богу. Знаешь, что произойдёт со стеклянной вазой, если дать ей резкую смену температур? Она лопнет, Сириус. — Время пять утра. — выдыхаешь ты, не сомкнувши за всю ночь глаз: знал, конечно, где шляется этот непутёвый и пьяный, но до последнего не поднимался с дивана, потому что это, вроде как, не смертельно. Всего лишь бар. Всего лишь какая-то новая дамочка. Всего лишь очередная бессонная ночь. Всего лишь взросление. Не в этом дело. А в чём же, сука? Регулус улыбается до безумия как-то довольно, и ты в нём видишь себя. Чувствуешь, как твоя кожа на нём сидит? Та самая, когда побег из тюрьмы даёт столько свободы. Конечно чувствуешь. И тебе не нравится. Ничего тебе, блять, не нравится. Но у тебя были друзья. У него теперь – только ты. Ты даже не задумываешься, что у него всегда был только ты. Ты впервые хочешь склеить осколки. Золото хорошо сочетается с чёрным. День, второй, третий. Ты давно перестал их считать. — Это скучно, Регулус. Давай возьмём хоть немного цветных? — нудишь последнюю пару минут, когда вы бродите меж рядов всякой рождественской всячины. Твой брат слишком любит порядок. Ты неплохо наводишь хаос. — Чёрт с тобой. — он улыбается следом, ленно и едва сонно, когда замечает этот озорной блеск в твоих глазах, стоит ему наконец согласиться. — Но при условии, что ты будешь вешать их не дальше ёлки. — По рукам! Сезон дождей в Ирландии не прекращается даже зимой: кажется, снега вовсе не будет. Но это такие мелочи, на самом деле. В доме тепло, пахнет выпечкой и горячим какао, играет старенький джаз и летают бумажные снежинки под потолком. Эй, как давно эта пушистая бестия смогла стащить одну? Каким образом, Мерлина ради? И гирлянда, конечно. Даже гордишься, что на ели она цветная, в отличии от бежевых по всему дому. Хочешь сказать спасибо, что не чёрные: Регулус бы и такие нашёл. — Вино или виски? — бросает он мимолётно, заглядывая в дверной проём меж гостиной и кухней. — На твой вкус, мне без разницы. — тебе бы тут разобраться с котом, который теперь пытается съесть твою руку. Тебе хочется отомстить этой мелкой чертовке, прыгающей по твоей постели почти каждую ночь. О. — Мерлина ради, Сириус... Ты виляешь хвостом, довольный тем, как эта бестия убегает от тебя в самую дальнюю комнату: она уже знает, что будет дальше. Сколько раз ты проворачивал этот трюк? — Ты как ребёнок. Ты и правда ребёнок: готовишься сыграть в кошки-мышки, собаки-кошки, но останавливаешься, когда он в твою шерсть запускает тонкие пальцы. Приятно. Он это знает. Это знание спасает ваш дом от разгромленных комнат. — За спокойный год? — За спокойный год. Где-то там ещё слышно эхо взорвавшихся фейерверков, но ты уже не выходишь на улицу: сидишь и перебираешь чужие кудри, разглядывая картинки на экране перед собой. Удивительная маггловская вещичка. А какие драматические передачи показывает! — Думаешь, она будет в порядке? Ты не сразу понимаешь сути вопроса. Но он, уткнувшись в книгу с каким-то флёром печали, даёт тебе собой все ответы. — Волнуешься? — Конечно волнуюсь. Что за глупый вопрос? Прошёл почти год. Наверно, этого достаточно для того, чтобы шум наконец улёгся? — Мы можем вернуться раньше, Реджи. Ты, почему-то, не хочешь. Что это, Сириус? О, нет. Не говори, что наконец чувствуешь себя на своём месте. — Думаешь? Он поднимает на тебя взгляд с какой-то мелкой надеждой, и тебе не остаётся ничего, кроме как ему кивнуть. Ты, почему-то, не хочешь. Потому что это Регулус. Потому что вы всегда были друг у друга. Потому что, захлопывая дверь в ту роковую ночь, он был первой и последней фигурой, о которой ты волновался. И ты слишком привык быть снова вместе. — Ещё рано. — он сам противоречит себе, опуская взгляд обратно в книгу. Ты не знаешь, что он думает в том же ключе. Приближающаяся война, орден, пожиратели, принципы, деление крови на чистую и ту, которой быть не должно. Вы и забыли, что это такое. Ты наклоняешься, целуешь его в макушку, вспоминая, что последний раз делал это в свои шестнадцать: за месяц до того побега. Будто ничего более подходящего сейчас нет. — Всё будет хорошо, Реджи. Всё будет в порядке. Некоторые вещи не происходят спонтанно: они тянутся годами. И, вопреки мнению о том, что их быть не должно, они всё же случаются, понимаешь? Ты всегда был с ним рядом: в детстве, в юношестве, последний год, эти три дня после рождества, где вы покидаете диван лишь ради того, чтобы принять по вечерам ванну, совершенно не аристократически позволяя себе есть прямо здесь, смотря новогодние передачи. Смотришь больше ты: Регулус предпочитает читать. Ваш маленький оазис покоя, где всё остальное больше не имеет значения. И тебе правда здесь хорошо. Что-то изменилось в тебе после той ситуации с Северусом. Ты повзрослел. Поумнел. Устал от нескончаемых шуток. Стал домашним. Некоторые вещи случаются. Ты привыкаешь снова звать его «Реджи», ты привыкаешь к его сопению прямо под ухом, когда вы засыпаете на этом диване, не добравшись до своих кроватей, привыкаешь не думать о завтра, не строить планов, осторожно склеиваешь золотом чёрный хрусталь. Некоторые вещи случаются. Ты не хочешь, чтобы что-то менялось. — Реджи? Регулус поднимает на тебя взгляд, снова отвлекаясь от книги. И не устал он читать её третий день? — Ты хочешь вернуться домой? Минута, две, три. Шесть, семь, восемь. — Я скучаю по матери и отцу. Это честно. Ты... да, пожалуй, ты скучаешь тоже. — Но не думаю, что хочу домой. Некоторые вещи не меняются, Сириус. То, как вы понимаете друг друга. Эта синергия. Тебе кажется, что год – это тот промежуток, когда Тёмный Лорд наконец перестанет забираться в голову твоей семье. — Давай отправим письмо? И в нём отправим флакон.

Мы наконец нашли свой покой.