Больше, чем единая кровь.

Ваша история не нуждается в каком-то удивительно-приторном дополнении. Всё действительно хорошо. Ты отправил письмо, вынуждая его сгореть по прочтению. Сутками позже ты получаешь короткий ответ.

Береги себя.

И его тоже.

Твоя мать наконец обретает покой. Отец больше не ищет вас на каждом углу. Это история без войны: здесь тайну доверяют Люпину. Здесь Питер оказывается раскрытым и прогнанным прочь. Но мы не будем об этом. Давай вернёмся в начало. Ты отдаёшь письмо сове и возвращаешься к нему на диван, прячась под вашим любимым пледом. Запускаешь пальцы в кудри волос, снова утыкаешься взором в экран телевизора, пытаясь уловить всю ту важную суть глупой комедии. Всё хорошо. Тебя пробивает на слёзы. — Сириус? — он поднимается, тянет тебя к себе, подставляет плечо. Как всегда. Сириус, что с тобой происходит? Некоторые вещи случаются, помнишь? Ты можешь долго сидеть, смеяться с друзьями, думать о том, что у вас впереди долгая, счастливая жизнь. Ночью тебя накрывает по полной, ты убегаешь из дома лучшего друга и до утра сидишь в каком-то дешёвом баре, без зазрения совести проливая горячие слёзы. Ты можешь долго и упорно вникать в школьный материал, изучать старательно древние фолианты, а вечером отчаянно хочешь бросить всё это к чертям и не думать о последствиях своих решений. Ты можешь чувствовать себя счастливым. А потом тебе становится с т р а ш н о. Некоторые вещи просто случаются: ты не знаешь, в какой момент рассудок накрывает пелена неясных чувств, неясной тоски, тревоги и страха. Даже опытный психолог нуждается в ещё одном уже для себя самого. Человеческая психика нестабильна. В твоей жизни нет ничего стабильного. И ты это знаешь. Это длится два часа. Ты наконец выдыхаешь. — Прости. Я вдруг допустил мысль, что однажды всё это закончится, и всё как-то... Он не скажет тебе, что у вас всё будет хорошо, как говорили твои друзья: мать воспитывала реалистов. Но ты готов сделать всё. Он, право, готов не меньше. Следующий день вы проводите у соседей: неплохо сдружились, а потому они не могли не пригласить вас на совместный обед, когда наконец заметили за пределами дома. Тогда, в шестнадцать, вы оба сказали себе, что некоторые вещи совсем неизбежны. Вы не будете вместе всегда. Разные интересы, принципы, взгляды. Друзья, жена, дети. Разные семьи. Эта девушка – чудесная дочь хозяев дома. Регулус нравится ей. Вам, Блэкам, сложно не нравиться кому-то другому. Ты хочешь укусить чужую руку, когда её пальцы касаются его ладони в попытке передать кружку. Сириус. Что с тобой происходит? Что изменилось? Ты можешь сколько угодно говорить себе, что это началось только вчера, когда страх овладел тобой ужасно сильно. Это Такая Ложь. Синергия. Одна плоть и кровь. Одно взросление на двоих. Одна фамилия. Один год, где нет ничего, кроме покоя. Ты, наконец, понимаешь. Фильтрация здравомыслия – ноль. — Она нравится тебе? Один диван на двоих. Один плед. Одна кружка тёплого чая. Он знает, что ты имеешь ввиду. — Она милая, — соглашается Регулус, как-то едва уловимо пожимая плечами. — но сейчас я не хочу. Регулус не говорит, что не хочет ничего, что заставит вас проводить меньше времени вместе. Тебе нужно, чтобы он это сказал. — Почему? А имеешь ли ты право такое спрашивать? — Мне хорошо дома. Что-то в тебе щёлкает снова. Почти неделя, как ты мечешься с новыми чувствами. Теперь ты не можешь об этом не думать. Всё кажется каким-то другим. Одна кружка чая. Один плед и диван. Ты. Один. Со своими гнилыми, новыми старыми чувствами. Ты так боишься всё это разрушить, если с ним будешь предельно честен. Привычка у тебя такая. Разрушать. Себя, семью, дружбу. И всё это, казалось бы, можно будет собрать. Но соберёшь ли ты его, когда он не захочет даже твоих касаний? Может, тебе станет легче, если ты сделаешь это и сотрёшь ему память. Нет. Это грубо. Может, тебе станет легче, если ты сделаешь это в пьяном угаре. Нет. Он всё поймёт. Может, тебе станет легче, если ты сделаешь это прямо сейчас. Нет. Это разрушит вас. Почему всё, чего ты хочешь, приводит в итоге к коллапсу? — Поговори со мной. Ты сидишь, уткнувшись в его плечо, уже который десяток минут. Так проще дышать. Проще думать, что это спасает тебя, хотя ты прекрасно знаешь, что Регулус – ребёнок весьма наблюдательный, когда хочет знать то, что ему нужно и важно. Ты слишком долго не мог перестать об этом думать. — Если поговорю с тобой честно — всё снова сломается. — Всё ломается потому, что мы не разговариваем друг с другом честно. Может быть, вся ваша жизнь была бы проще, будь Вальбурга более откровенна со своими чувствами к детям и миру вокруг, не скрытому за пеленой крови и принципов. Может быть, вся твоя жизнь была бы проще, не сбеги ты тогда ночью, обрывая любые связи. Может быть, его жизнь была проще, не следуй он тому, что в его возрасте должно быть вовсе неважным. Но всё так, как есть. И ты знаешь, что не сможешь без него дальше. И с ним ты не сможешь, если продолжишь сгорать в изобилии чувств, пожирающих тебя эти дни. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Вообще, понимаешь? Ни завтра, ни послезавтра, ни... — А я когда-то говорил тебе, что хочу уйти? Ты никогда не думал об этом. Ты никогда не думал о том, что Регулус, говоря откровенно, не способен здраво квалифицировать своё «хочу»: его всегда всё устраивает. Его устраивает быть наследником вашего рода. Его устраивает уезжать с тобой на край мира. Его устраивает мстить за домовика, не пытаясь прыгнуть повыше. Его устраивает сидеть дома и ничего больше не делать. Его устраивает не думать о завтра. Его более чем устраивает, когда ты ломаешься, тянешь его к себе на колени и не хочешь больше ничего, кроме ночи, наполненной одним воздухом на двоих. Потому что у некоторых вещей не должно быть здравых причин. Это синергия. Фильтрация здравомыслия – ноль.