Доктор твоего тела

***

Прошло время, и Донован наконец вышла из своего добровольного затворничества. Она не только занималась своей реабилитацией, но и днями напролёт работала с Дмитрием над картами и маршрутами. Наконец, она собрала всех в главном зале. Её появление было встречено гробовой тишиной. Она стояла перед ними — худая, ещё более бледная, но с тем же несгибаемым стержнем внутри. Говорила она спокойно, почти отрешённо, без привычной огненной риторики. Она чётко расписала, кто, на каком транспорте, когда и куда отправится. Разделила обязанности с математической точностью, оставив значительную часть людей оберегать хрупкое благополучие базы. И ни в одном из списков, ни в одной из экспедиций не прозвучало имя Лэйн. Когда собрание закончилось и люди начали расходиться, Лэйн, сжимая от волнения руки, пробилась сквозь толпу и бросилась вдогонку за уходящей фигурой Донован. — Профессор Донован! — её голос дрогнул в тишине коридора. — Подождите! Донован не обернулась, лишь ускорила шаг. Лэйн, почти бегом, догнала её только у самой двери в её комнату. — Почему я не иду ни в одну из экспедиций? — выпалила она, пытаясь перевести дух. Дверь резко распахнулась. Сильная рука схватила её за запястье и втянула внутрь. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, отрезая их от внешнего мира. В полумраке комнаты, заваленной картами и бумагами, Лэйн даже не успела сообразить, как оказалась прижатой к холодной стене, а Донован стояла перед ней, дыша чуть учащённо. — Потому что ты нужна мне здесь, — её голос прозвучал сдавленно, с ноткой раздражения. — И ещё больше ты мне нужна живой. Лэйн замерла, осознавая горячее кольцо её пальцев на своём запястье, близость её тела, резкий запах дыма и лекарств, который теперь казался ей знакомым и почти что дорогим. — Профессор… — она прошептала, опуская взгляд. — Извините, я не хотела вас расстроить. Донован замерла на мгновение, будто сама удивлённая резкостью своей реакции. Затем она выдохнула, и её плечи слегка опустились. Хватка ослабла, её пальцы разжались, но не отпустили запястье полностью, а лишь смягчили прикосновение. — Извини, — тихо сказала она, и это слово прозвучало непривычно и горько. — Я в последнее время сама не своя. Она отступила на шаг, разрывая напряжённое поле между ними, и провела рукой по лицу. — Хочешь чаю? — спросила она, уже отворачиваясь и направляясь к небольшой походной горелке. Лэйн, всё ещё прислонённая к стене, с бвстро бьющимся сердцем, лишь кивнула, прежде чем найти в себе силы прошептать: — Да, не откажусь. Девушка молча устроилась на стуле, пока Донован хлопотала у горелки. Та отмечала про себя: да, витамины и лекарства помогали. Туман онемения слегка отступил, оставив после себя едва уловимое, но назойливое эхо чувствительности — ровно такое, какое пробудила в ней Лэйн. Но для настоящего прогресса, для возвращения к жизни этих нервных окончаний требовалось нечто большее, чем таблетки. Требовался катализатор. И этот катализатор сидел сейчас в трёх шагах от неё, смущённо теребя край рубашки. «Как ей это объяснить? — металась в отчаянии её логичная, всегда всё просчитывающая часть. — Сказать: «Твои прикосновения будят во мне то, что я считала мёртвым, и мне нужно больше»?» Это было невозможно. Даже сейчас, когда стены между ними дали трещину. — Держи, — коротко бросила она, протягивая кружку. Голос прозвучал хриплее, чем она хотела. — Спасибо, — Лэйн коснулась кружки, и её пальцы на миг встретились с пальцами Донован. Она села напротив и уставилась на девушку. Просто смотрела. Изучала игру света на её ресницах, лёгкую дрожь в руках, сжимавших кружку. Представляла, каково это — прикоснуться к ней без предлога, без необходимости, просто потому, что не можешь иначе. Анализировала собственный страх и это новое, всепоглощающее желание. Лэйн волновалась под этим тяжёлым, изучающим взглядом. «Может, она догадалась.. и теперь смотрит на меня, как на недоразумение?» — пронеслось у нее в голове. Тишина в комнате стала густой, физически ощутимой. Лэйн отчаянно пыталась придумать тему, любой вопрос, который не звучал бы как обвинение или намёк. «Спросить, чем я буду полезна здесь? Или она пытается уберечь меня? Вдруг я стала ей дорога?» Но слова застревали в горле. Прямой вопрос не дал бы ответа, лишь заставил бы Донован отпрянуть. Она так глубоко ушла в себя, что перестала замечать сидящую перед ней женщину. А Донован в это время наблюдала, как внутренняя борьба отражается на лице девушки, и вдруг — придумала. Она нарочно опрокинула на себя полупустую кружку. Горячий чай залил её брюки и рубашку. — Чёрт, твою мать! — её крик прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. — Профессор! Не думая, действуя на чистом инстинкте заботы, Лэйн бросилась к ней. Её пальцы быстро и ловко расстегнули пуговицы насквозь промокшей рубашки. Донован замерла, не двигаясь, позволяя ей это делать. Лэйн принялась вытирать грубой тканью кожу на её животе и груди, затем, не останавливаясь, расстегнула ремень и молнию на брюках и стянула их, повторяя те же действия с пропитанной тканью на её бёдрах. Донован этого и ожидала. Она стояла теперь перед ней в одном лишь простом чёрном белье, мокрая, с каплями чая на коже. И в её глазах не было ни капли смущения — только тяжёлый, неподдельный интерес и вызов. Она следила за каждым движением Лэйн, за каждым её вздохом. — Сильно обожглись? — голос Лэйн дрожал от беспокойства. Она касалась покрасневшей кожи, и под её пальцами Донован чувствовала не боль, а нечто совсем иное — живое, трепетное пробуждение. Женщина лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. — Извините меня… — прошептала Лэйн, и её взгляд, полный смятения, устремился в пол, пытаясь найти спасение от этой обнажённости. И тогда Донован подняла руку и мягко прикоснулась ладонью к её щеке, заставляя её встретиться с её взглядом. — Всё в порядке, — её шёпот был тихим, но твёрдым. В нём слышалось не только разрешение, но и просьба. — Я хочу, чтобы ты продолжила. Её тело, правда, стало реагировать. Там, где раньше была мёртвая зона, теперь бежали мурашки, и рождалось тёплое, настойчивое томление. И она не собиралась упускать этот шанс. Не сейчас, когда на кону было её возвращение к жизни. — Что? — переспросила Лэйн, и в её глазах плескалось неподдельное изумление, смешанное с зарождающейся надеждой. «Ну да, будто по мне не видно, как я на неё смотрю», — пронеслось в голове у девушки. Ответом стали твёрдые, тёплые пальцы, сомкнувшиеся вокруг её запястий. Донован без лишних слов приложила ладони Лэйн к своим бёдрам, к той самой онемевшей когда-то коже, которая теперь жаждала прикосновений. А сама в это мгновение ухватилась за шею девушки и резко, без колебаний, притянула её к себе, стирая последние сантиметры между ними. Их губы встретились. Поцелуй Донован не был нежным. Он был страстным, агрессивным, глубоким — будто прорывающейся плотиной, сметающей всё на своём пути. В нём была вся её подавленная годами тоска, отчаянная надежда на исцеление и яростное желание заявить о своих правах. Лэйн не сопротивлялась. Как могла она сопротивляться тому, о чём так долго и тайно мечтала? Она отвечала с таким же усердием, её губы двигались в унисон, её руки, получившие свободу, скользили по талии женщины, ощущая под пальцами живую, отзывчивую плоть. И это было именно то, что нужно было Донован. Она ощущала. Каждое прикосновение ладоней Лэйн, каждый её вздох, каждое биение её сердца отзывалось внутри неё долгожданным, живым трепетом. И помимо этого физического пробуждения, её собственные щеки пылали, а сердце колотилось с непривычной частотой. Ей не просто нравилась Лэйн. Эта девушка сумела пробиться сквозь все её бронированные стены и дотронуться до самой её сути. Она знала, что сможет завладеть ею — её воля была достаточно сильна для этого. Но странное дело — сейчас ей хотелось не просто владеть. Ей хотелось удержать. Сделать эту связь не минутной вспышкой, а чем-то постоянным, перманентным. У Лэйн подкашивались ноги, а пальцы дрожали, но она продолжала касаться и отвечать на поцелуй, пока Донован не почувствовала, что девушке не хватает воздуха. Она медленно, почти нехотя, разорвала поцелуй. Лэйн стояла, тяжело дыша, смущённо подняв на неё взгляд, полный вопроса и надежды. Донован, сама ещё не оправившись от нахлынувших чувств, машинально, с непривычной нежностью, погладила её по голове. — Ты молодец. Спасибо, — прозвучало тихо, и в этих словах была неподдельная, глубокая благодарность. Но Лэйн ждала объяснений. Ей нужно было хоть какое-то слово, чтобы понять, что только что произошло. — Мы это… как-то обсудим? — спросила она. И тут Донован, будто споткнувшись о собственные эмоции, отступила. Её взгляд стал отстранённым, будто она снова пряталась в свою крепость. — Да, конечно. Но не сейчас. Я зайду к тебе позже, — её голос звучал искренне, даже с оттенком вины, но в нём также читалась непререкаемая окончательность. Лэйн, с комом в горце и дрожью в коленях, не стала настаивать. Она послушно, почти автоматически, удалилась, оставив Донован наедине с её мыслями и пробудившимся телом. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к холодной стене и поняла одну простую и одновременно ужасающую вещь: она была по-настоящему, безнадёжно влюблена в эту сложную, ранимую и невероятно сильную женщину. Отрицать это было бессмысленно. Но вместе с любовью пришёл и страх. Страх стать очередной игрушкой, марионеткой в её руках, временным увлечением, которое отбросят, как только оно выполнит свою функцию. Ведь в последнее время ей начало казаться, что она узнаёт профессора с новой, человеческой стороны. И сейчас ей отчаянно хотелось верить, что эта сторона — настоящая. Донован осталась стоять посреди комнаты, слушая, как затихают шаги Лэйн в коридоре. В груди у неё было тяжело и странно щемяще. Это было сострадание. Острое, почти физическое ощущение чужой уязвимости, которое било прямо в её собственную, едва затянувшуюся рану. Она резко развернулась и прошла в свою лабораторию. Она взяла в руки блокнот с расчётами, пытаясь погрузиться в привычный ритм: формулы, дозировки, химические реакции. Что-то получалось. Под её пальцами рождались новые комбинации, которые могли бы закрепить хрупкий прогресс, вернуть её телу жизнь. Но сегодня даже цифры не могли отвлечь. Страх сидел глубоко внутри, холодный и цепкий. Он был похож на тот, что она видела в глазах Лэйн, только её собственный страх был старше, изощрённее. «Как ей это объяснить? — думала она, бесцельно водя карандашом по полям. — Что я использую её прикосновения как лекарство? Что я сама не знаю, чего хочу?» Флирт, мимолётные связи — это была знакомая территория, игра, в которой все правила устанавливала она. Но Лэйн… Ей было нужно нечто большее. И Донован с ужасом понимала, что и ей самой это стало нужно. Мысль о том, что она может разбить сердце этой девушке, заставила её содрогнуться. Это был страх причинить боль именно ей. Потому что Лэйн стала… важной. И эта важность пугала куда больше, чем любая опасность извне. Она не хотела разбивать её сердце. Она хотела его оберегать. Заботиться о нём. Чувство было новым, незнакомым и оттого ещё более сильным. Она закурила, делая глубокую затяжку, и поёжилась от холода, идущего от каменных стен. Запустив руку в свои белые волосы, она тяжело вздохнула, выпуская струйку дыма в тусклый свет лампы. Больше не было пути назад. Отступать было некуда. Она должна была что-то сделать. Принять решение. И впервые за долгие годы это решение не было связано с выживанием человечества. Оно было связано только с ней самой и с той, чьё присутствие она до сих пор чувствовала на своей коже. Лэйн вернулась в свою комнату, и дверь захлопнулась за ней с таким звуком, будто закрывалась последняя связь с внешним миром. Она не дошла до кровати, а почти рухнула на неё, спина болезненно упёрлась в жёсткие доски. Пальцы сами потянулись к губам — они горели, будто обожжённые, и ей чудилось, что они всё ещё шевелятся в такт тому страстному, безжалостному поцелую. Мысли накатывали тяжёлыми, чёрными волнами, душили её. Все эти месяцы выживания, смерти, потерь… Она думала, что закалилась, что её сердце покрылось броней, через которую ничто не пробьётся. Она почти не плакала, когда умирали люди, когда рушились миры. Но сейчас броня треснула. И боль, которая хлынула из трещины, была острее любой физической раны. Это была боль от того, что должно было дарить счастье. От любви. Но разве можно было назвать любовью это странное, мучительное взаимодействие? Этот поцелуй, в котором была и страсть, и отчаяние, и… использование? Она чувствовала себя инструментом снова. Она сжалась в комок, и тихие, прерывистые рыдания наконец вырвались наружу. Она плакала негромко, всхлипывая в подушку, позволив эмоциям — горю, смятению, обиде и всё ещё живой надежде — захлестнуть себя с головой.