Твой взгляд — мой свет

Когда Антон предложил Арсению съездить на озеро, чтобы нарисовать его в воде, Арсений, если честно, представлял кое-что весьма конкретное. В его фантазиях давний гештальт всё-таки закрывался: он выходил на берег, как новорождённая Венера, белая мокрая рубашка облепляла всё его тело, подчёркивая каждый изгиб, Антон успевал только окинуть его голодным взглядом и судорожно вдохнуть, а после отбрасывал карандаш и мольберт, прижимал влажного и довольного Арсения к себе, целовал жадно и напористо, раздевал торопливо, а дальше случалась рейтинговая сцена в духе лесной романтики, во время которой Арсений мог только счастливо вздыхать и повторять любимое имя, выгибаясь навстречу знающим его тело и душу рукам. Потом, конечно, портрет всё же случался, но явно не с первой попытки и, возможно, даже не со второй, и если берег в какой-то момент мог почувствовать себя осквернённым и униженным, то Арсений и Антон не виноваты — это всё истинная любовь, а она, как известно, непогрешима. И, вроде бы, вот оно, тихое летнее озеро, вот волшебная атмосфера, вот вымокший Арсений в красивой кружевной рубашке, кокетливо стянутой с одного плеча, вот сосредоточенный Антон с мольбертом, в каждом взгляде которого, когда он поднимает его выше листа, вспыхивают огненные искры, но все эти хорошие сами по себе вещи в сумме почему-то дают отрицательный результат. Не потому, что Арсению так уж сильно сию же секунду хочется поиграть в принца и разбойника, или капитана и русала, или пришельца и лесника, нет. Да и не то чтобы его мучает неудовлетворённое желание — Антон накануне вечером заласкал его до дрожащих ног, искусанных губ и мокрых ресниц, пока медленно дрочил ему, шепча комплименты, подводил к самой границе оргазма и не давал кончить, и так несколько раз подряд, с улыбкой слушая и мольбы, и проклятия, а когда хватка умелой руки сменилась жаром горячего рта, уже не мучающего, а дарящего освобождение, Арсения выгнуло такой сильной волной удовольствия, что в позвоночнике даже что-то хрустнуло, заставив Антона обеспокоенно спросить, в порядке ли он. Потом Антон двигался в нём, тоже неторопливо, но глубоко, и Арсений обнимал его руками и ногами, наверняка мешая и сбивая с ритма, зато находясь так близко, как только возможно, и это было настолько правильно и чувственно, что больше ничего не имело значения. Только кожа к коже, губы на губах, максимальное сплетение тел и душ и одно общее, разделённое на двоих и усиленное друг другом, наслаждение. Заниматься любовью с Антоном — это в принципе каждый раз откровение: вроде бы они давно друг друга изучили, знают все секретные места и самые действенные способы подарить удовольствие, но на практике каждый раз удивляет и в хорошем смысле шокирует, как первый. Арсений не знал, что так бывает. Что спустя годы можно любить так же сильно. Что каждая близость способна разбирать тебя на атомы и собирать обратно более цельным и счастливым. Что чьи-то прикосновения могут дарить целый мир, каждый раз разный и удивительный. Что в чьих-то руках можно одновременно сгорать и чувствовать себя в полнейшей безопасности, знать, что тебя подхватят и не просто не дадут упасть, но и поднимут на самую высоту, продолжая крепко держать, пока ты летишь. Во второй раз за грань его толкнуло уже не касание, хотя зажатый между их телами член на недостаток стимуляции не жаловался, но стон — открытый, доверчивый, беспомощный, словно Антон никак не мог справиться с тем, насколько ему было хорошо. Арсений сжался, кусая губы и чувствуя, как Антон толкается всё быстрее, пока не замирает над ним, дрожа, и не падает сверху, в последнюю секунду успевая немного откатиться в сторону, чтобы Арсения не раздавить, хотя он, в общем-то, и не был бы против, но бережность в Антоне всегда шла впереди страсти — и Арсению это нравилось больше, чем он готов был признать вслух. Так что нет, в данный момент времени обвинить Арсения в озабоченности нельзя. Как и в неумении позировать, или невозможности стоять неподвижно, или в чём-нибудь ещё столь же нелепом и абсурдном. Он, на минуточку, профессионал и способен работать в любых условиях — хоть больной, хоть уставший, хоть спавший накануне лишь два часа от силы. Дело вообще не в нём, как бы пренебрежительно это ни звучало. Просто в воде прямо сейчас Арсений находится не один — рядом с ним стоит Ваня. Юный, тонкий-звонкий, с копной выбеленных кудрей, наивно распахнутыми голубыми глазами, в чёрной полупрозрачной рубашке на узких плечах. Вообще он Арсению нравится. Ну или нравился, учитывая текущую ситуацию, потому что сейчас Ваня совсем не вызывает в нём положительных эмоций. Они были знакомы, хотя до этого дня не очень много общались лично, Арсений слышал парочку его песен, несколько раз встречал его на выставках Антона и не только, и, если честно, восхищался тем, что он достиг успеха в столь нежном возрасте своими талантом и упорством, а не с помощью денег родителей или чьих-нибудь связей. Да и в целом Ваня производил приятное впечатление, поэтому когда Антону поступил заказ на их совместный портрет, Арсений идеей проникся сразу же. Представлял, как хорошо они будут смотреться вместе, контрастные и в чём-то одновременно неуловимо похожие, запечатлённые на бумаге Антоновыми талантливыми пальцами, наполненные красками и чувствами, которыми только он мог их наделить, и ничто не предвещало грозы ни в одном из смыслов. Несколько недель они всё планировали и обсуждали, согласовывали графики и детали, а этим утром встретились уже здесь, на озере, и, пока выбирали локацию, доставали всё необходимое и переодевались в заранее подобранные наряды, Ваня едва не подпрыгивал на месте, переполненный энтузиазмом и волнением, что добавило ему ещё пару бонусных очков в личном рейтинге Арсения. Они были втроём, в уединённом волшебном месте, имевшем для Антона и Арсения особое значение, и собирались сотворить одну неповторимую красоту на троих — Арсений был заряжен не просто позировать, но сиять максимально ярко, помогать, если понадобится, Ване, и в целом делать всё, что потребуется, и даже больше. Всё не то что должно было пройти хорошо — обязано было! Без вариантов! Поначалу всё так и было — Антон, судя по тому самому обманчиво суровому выражению лица, которое появлялось у него в минуты особенно сильного вдохновения, словил нужную волну, Ваня смотрел на Арсения восхищёнными глазами, спрашивая у него совета, как лучше встать и что изобразить на лице, и так искренне хотел сделать всё идеально, что это не могло не подкупать и не заставлять проникаться к нему тёплыми чувствами — не отеческими, но весьма близко к тому. Арсений аккуратно направлял его, подсказывал вполголоса, шутил, чтобы Ваня расслабился, и в какой-то момент показалось, что между ними тремя образовалась связь — невидимая, но ощущаемая даже покрывшейся мурашками кожей. Антон не успевал попросить их что-то сделать, как они уже исполняли его задумку. Арсений только начинал что-то говорить — и Ваня уже откликался. Арсению и до этого приходилось взаимодействовать с другими людьми в кадре — и в качестве модели, и как актёру в театре, но такого полноценного и быстрого рабочего коннекта с кем-то у него ещё ни разу не случалось. Тем более, он не представлял, что кто-то так хорошо впишется в их дуэт с Антоном. Внешне Арсений сохранял спокойствие, но внутри ликовал: он знал, он знал, что это будет что-то уникальное! Он в Ване не ошибся! А потом, абсолютно внезапно, без каких-либо предупреждений, Арсений неожиданно осознал, что старше Вани на добрый десяток лет. Что его красота — молодая, свежая, не требующая ни консилера, чтобы скрыть вечные синяки под глазами, ни тщательной укладки волос, ни ухода за кожей, ни бега по утрам. Она просто есть и будет ещё долгое время, тогда как у Арсения этот период давно уже прошёл — и никогда не вернётся. И это всё, на самом деле, не так уж важно: Арсений был достаточно уверен в себе и находился в ладах со своей головой, чтобы понимать, что всегда найдутся люди моложе него, как и, собственно, старше, а сравнивать себя с кем-то — занятие бессмысленное и беспощадное по отношению к самооценке и психике в целом. Это в студенчестве он мог ещё помучиться сомнениями, повариться в самокопании и ощущении своей недостаточности, но с того времени прошли годы, Арсений повзрослел и принял собственную уникальность как факт, без привязки к каким-то ориентирам со стороны. Конечно, Антон, по-прежнему смотрящий на него восхищёнными глазами, с этим помог как никто другой, но Арсений считал себя умным человеком и знал, что никакая любовь извне не заменит любовь внутреннюю, поэтому он много работал над принятием себя и гармонией не только в голове, но и в душе. Однако прямо сейчас он смотрит на рисующего Антона, того самого Антона, который называет его своей Музой больше десяти лет, и впервые, без предпосылок и внятных причин, думает о том, что, может, ему для вдохновения уже нужен кто-то другой? Кто-то как раз вроде Вани? Может, Арсений держит его на одном месте, не позволяя развиваться дальше? Что, если Ваня сможет дать ему что-то, что Арсений не в состоянии? Что, если Антон сравнивает их прямо сейчас и понимает, что его творчеству нужен новый виток? Арсений всматривается в него внимательнее, словно пытаясь прочесть мысли — Антон, закусив губу, сосредоточенно рисует. Что, если все эмоции в его глазах адресованы не Арсению? Что, если после этой картины Ваня станет его Музой? А Арсений останется любимым партнёром, да. Наверное, это нормально. Отношения — это одно, а вдохновение — совсем другое. Может, Антону пора выходить на новый уровень, и как раз Ваня ему в этом поможет. Не то чтобы Антон не рисовал до этого других людей — рисовал, разумеется. Давно прошли те дни, когда он хватался за любые заказы и брал в том числе и количеством — сейчас имя позволяет ему выбирать и отказываться. И хотя он по-прежнему предпочитает рисовать Арсения, пусть часть этих работ публика никогда и не увидит — слишком личные, но другие люди в его творчестве всё же присутствуют. Однако просто послужить моделью — это одно, а вдохновлять и быть чьей-то Музой на постоянной основе — это совсем другие масштабы. Арсений не уверен, что сможет спокойно целовать Антона дома, зная, что тот весь день рисовал не его, а Ваню. Выдержит ли его сердце, когда он увидит первую выставку Антона, посвящённую не ему? Не станет ли он постоянно сравнивать свои портреты с Ваниными, сводя с ума и себя, и Антона? Не будет ли представлять, что однажды Антон, спустя десятки или сотни благопристойных образов и поз, захочет нарисовать Ваню обнажённым, и в процессе они тоже займутся любовью прямо на смятых листах, и Антон будет шептать уже ему своё заветное: «Мой»? Арсений же после этого останется ничьим. Не просто ничьим в смысле «я всегда был сам по себе и прекрасно себя чувствую», а тем, кому показали настоящий дом, тёплый и любящий, а после выставили за порог и сменили замки, и он теперь бродит вокруг, заглядывая в окна, и видит чужое счастье, частью которого больше не является. От этих мыслей в груди что-то ноет, и Арсений, забыв о позе, горбится. Даже так он оказывается выше и больше Вани, и ему как никогда в жизни хочется сжаться в комок и исчезнуть. Антон помогает ему с этим глупым желанием иногда чувствовать себя маленьким и защищённым, потому что в его объятиях он может таким быть и забывать о том, что всегда был выше девяноста девяти процентов людей из своего окружения, но сейчас у него такой возможности нет. А, может, уже и не будет. Если Антон захочет держать в своих сильных и согревающих руках кого-то другого. Кто, быть может, гораздо больше для этого подходит. Кому не понадобится столько времени, чтобы в себе это самое желание признать. У кого в голове находится планета, где всё просто и понятно. Зачем они вообще решили всё устроить именно на их озере? Почему не выбрали любое другое, не имеющее истории и ассоциаций? Может, это уже был знак того, что всё не так, как Арсений думал? Он пытается вспомнить, кто из них двоих предложил локацию, но не может. Это сделал он сам? Или всё-таки Антон? Может, Шаст хочет сделать это место особенным с кем-то ещё? Стереть неудачный набросок, чтобы поверх нарисовать что-то действительно важное? — Арс? Всё хорошо? Антон замечает. Конечно, было бы странно рисовать человека и не обратить внимание на то, что тот сгорбился и спрятал лицо. Чёрт. Хотя, шепчет подленький голосок внутри, Шаст среагировал далеко не сразу. Наверное, был занят тем, что смотрел на Ваню? И ему так нравилось то, что он видел, что Арсений просто слился с окружающим пейзажем? Арсений выпрямляется, натягивает на лицо улыбку и говорит с уверенностью, которой не ощущает: — Да, извини, что-то в боку кольнуло. Глаза Антона ему не верят, как и морщинка между его нахмуренных бровей. Сложно утаить что-то от человека, который рисует тебя так долго и рассматривает так часто, что по одному лишь взгляду может понять, когда ты расстроен или грустишь. Нужно срочно что-то придумать, потому что если Антон потянет за нужную ниточку, то она выведет его к правде, а Арсений не знает, как сказать: «Пожалуйста, не бросай меня» без слов, стыда и упавшего куда-то в воду с громким всплеском сердца. Идея приходит простая и вполне здравая. Он скажет, что замёрз! Здесь тёплая вода, но стоять в ней продолжительное время может ощущаться не так комфортно, как может показаться, и хотя пока что это не так, Арсений не соврёт — лишь немного ускорит неизбежное. Но прежде, чем он открывает рот, совсем рядом звучит голос Вани: — Антон? Можно выйти на берег погреться? Я, честно говоря, уже ног не чувствую. — Да, конечно! Надо было сразу сказать! Арсений корчит снисходительную гримасу и видит своё искривлённое отражение в воде — тоже мне, неженка, ног не чувствует, но на деле он рад, что наступает пауза. Ему нужно отвлечься. Ему необходима минутка наедине со своими тараканами — выпустить их и позволить бегать по кругу, соревнуясь в скорости и размере, пока не останется только один, а после Арсений с ним справится. Сейчас же навязчивых мыслей в голове слишком много — и среди них нет ни одной позитивной. Ему просто нужно постоять одному в тишине и покое, чтобы перезагрузиться и взглянуть на ситуацию без лишних эмоций. Ваня, конечно, плевать хотел на его потребности. Он выходит из озера следом за Арсением и шагает за ним буквально по пятам. Арсений заворачивается в полотенце — ему не холодно, но хочется хотя бы махровых объятий, отходит к деревьям — Ваня снова следует за ним. Хорошо, что хотя бы Антон остаётся прорабатывать фон, а не расспрашивает Арсения о том, что случилось. Впрочем, это одновременно и печалит — лучше бы рядом был он, а не этот белобрысый выскочка. — Арсений? Ваня выглядит смущённым, но решительным. Арсений не понимает, чего ещё он от него хочет. Наверное, это несправедливо, ведь Ваня объективно ни в чём не виноват и ничего не сделал, но больше адресатов для раздражения у Арсения в данный момент не имеется. Он неопределённо мычит, давая понять, что обращение слышал, но общаться не желает. Ваня ожидаемо считывает лишь первую часть. — Ты знаешь, что у меня есть девушка? Зачем Арсению эта информация? Он хочет поздравлений? Аплодисментов? Восторженного танца? Арсений бы сплясал, но это наверняка будет самый оскорбительный танец в истории. — Зачем ты мне это говоришь? Ваня смущается ещё сильнее, наверняка не в последнюю очередь из-за тона. Его красные щёки и мельтешащие пальцы рождают внутри какое-то нехорошее злорадство, но вместе с тем Арсений чувствует себя немножечко козлом. И не тем парнокопытным, которым иногда плывущим тоном называет его Антон, а тем самым, из поговорок, от которого ни молока не получишь, ни огород от него не сбережёшь. — Я просто подумал… Вот это достижение! Ваня словно читает эту реакцию на его лице и окончательно тушуется. — Нет, ничего. Они стоят в неловком молчании ещё пару минут: Арсений — недоумевая и раздражаясь, Ваня — сопя от напряжения. Арсений как раз выбирает, равнодушно от него отойти или посоветовать средство от заложенного носа, когда Дмитриенко внезапно поворачивается и кричит Антону: — Антон, может, мне встать в более провокационную позу? Он абсолютно бесстыже выгибается, отставив пятую точку, и распахивает полотенце, явно пытаясь выглядеть сексуально и соблазнительно, но с его детским лицом это выглядит как мечта педофила, Арсению даже становится неловко. Он отворачивается и замечает, что, в отличие от него, Антон-то Ваню внимательно разглядывает. На глаза тут же ложится пелена ярости и обречённости, и Арсений с трудом сдерживается от того, чтобы не заорать на них обоих или не схватить кого-нибудь за волосы. Однако, проморгавшись и призвав на помощь всё оставшееся здравомыслие, Арсений понимает, что Антон смотрит на Ваню совсем не так, как обычно смотрит на него. Сначала он бесстрастно оценивает позу с точки зрения творца и профессионала, а потом и вовсе хмурится. — Нет, я думаю, это слишком. Ты с подобным не ассоциируешься, это выглядит неестественно. Ваня кивает, почему-то не оскорблённый, а очень довольный — словно его не отшили, а похвалили. Потом шепчет Арсению: — А теперь — ты. Я — что, хочет спросить Арсений. Но в следующий же миг всё понимает. — Может, тогда мне взять на себя роль искусителя? Арсений скидывает полотенце и приспускает рубашку с плеча ещё ниже, так, что показывается затвердевший от трения о ткань сосок. Ванино тихое: «Вау» теряется за резким хрустом — карандаш в руках Антона ломается, пока сам Антон, забывая моргать, смотрит на его грудь. Арсений жадно впитывает его эмоции, видит, как расширяются зрачки, как напрягается челюсть, как Антон начинает ёрзать на своём переносном стуле, рискуя сломать его так же, как предыдущий. Его реакция такая очевидная, такая громкая, что Арсения отпускает сразу же. Как он мог хотя бы на секунду усомниться, видя эти искренние глаза каждый день? Потом Антон прокашливается и, уже не глядя на него, сдавленным голосом говорит: — Кхм, нет, Арс, боюсь, что с таким тобой нас не пропустят по рейтингу никуда, кроме взрослых журналов. Да и я не позволю всем увидеть… В смысле, лучше не надо. — Ладно, — послушно соглашается Арсений и прячет широкую улыбку, поправляя рубашку. Стоящий рядом Ваня хихикает. Арсений смотрит на него и видит в его обманчиво наивных глазах совсем не детское понимание. А ведь этот милый мальчик далеко не так прост, как кажется. — Теперь понял? Арсений виновато морщит лоб. — Да, спасибо. — Совесть не позволяет промолчать, поэтому Арсений добавляет: — Прости, что нагрубил. Это было неприемлемо. Ваня легкомысленно отмахивается. — Я понимаю, ничего страшного. В некотором смысле я даже польщён. — Польщён? — Ну ты себя-то видел? Его щёки розовеют, и дальше Ваня не продолжает, торопливо переводя тему, а Арсений решает не смущать его ещё сильнее — Ваня и так избавил его от мучительных ощущений и неприятных мыслей. После этой паузы они снова возвращаются в воду, и теперь всё проходит без эксцессов и внезапных приступов сомнений. Они втроём существуют в полной гармонии, настроенные друг на друга, и ничто внешнее не способно это разрушить. Всё настолько хорошо, что в конце Арсений даже не выдерживает и всё-таки балуется, снова отходя от заданной позы и повышая градус происходящего, и с восторгом наблюдает за тем, как у Антона красноречиво румянятся щёки и ходят желваки. Ваня, кажется, тоже чувствует сгущающееся напряжение, потому что как только Антон объявляет, что на сегодня они закончили, он торопливо переодевается, прощается до следующего раза, садится в машину и уезжает, отказавшись от предложения посидеть где-нибудь вместе с ними. Как только они остаются вдвоём, Арсений решает всё-таки воплотить свою фантазию. Он медленно выходит из воды, спуская рубашку так, что она оголяет ключицы и соски, кинематографичным жестом зачёсывает мокрые волосы назад — и в следующую же секунду Антон срывается с места. — Арс, ты пиздец. Арсений только смеётся. Впрочем, смех прекращается, когда Антон раскладывает его на нагревшемся за день капоте и отсасывает так настойчиво и увлечённо, что Арсений скулит на одной ноте и кончает уже через минуту, а потом сжимает его бёдра вместе и толкается между ними, глядя в глаза, пока не изливается Арсению на живот. После Арсений, развалившись на полотенце на траве, забавляется, наблюдая за тем, как Антон матерится и вытирает с машины его сперму. Тот на его смешки смотрит осуждающим взглядом, но слишком довольное выражение лица и голая жопа портят весь эффект, и Арсений смеётся ещё громче, пока Антон не сцеловывает этот смех прямо с его губ. Лежать с ним в обнимку под последними лучами солнца, лениво ласкаясь, хочется бесконечно, но тело в какой-то момент предательски дрожит от поднявшегося ветра, а Антон тут же прекращает всё баловство, помогает Арсению переодеться в сухую тёплую одежду и усаживает в салон, включая печку, пока сам собирает их вещи и закидывает всё в багажник. Арсений всё равно перебирается к нему на колени, когда Антон садится на водительское место, и получает свою дозу жарких касаний и распаляющих поцелуев, а уже дома Антон залюбливает его с чувством, с толком, с расстановкой — чтобы ощущения заглушали мысли, а голос срывался, прорычит своё любимое «Ар-р-рс» в алеющее ухо, и Арсений окончательно забудет про все свои нелепые сомнения. С Ваней они встречаются на озере ещё несколько раз — теперь процесс идёт быстро и слаженно, никто не отвлекается на всякие глупости, и они заканчивают даже раньше, чем Антон изначально планировал. Портрет производит настоящий фурор. Его публикуют во всех соцсетях. Он печатается в журналах. Его бесконечно репостят, хвалят, обсуждают, упоминают, и хотя отдельные индивиды с отсутствием вкуса плюются ядом, гораздо большее количество людей остаются от него в восторге. Арсению он тоже очень нравится. Не только из-за себя, хотя Антон, как и всегда, воплотил его восхитительно. В портрете чувствуется не просто мастерство художника и красота моделей, но и настоящая магия: они с Ваней выглядят как разные грани одного целого — то ли ангел и демон, то ли свет и тьма, причём нельзя однозначно сказать, кто из них какую сторону представляет. Эта двойственность заставляет всматриваться в картину пристальнее, пытаясь её разгадать, но она лишь запутывает сильнее, очаровывает загадочными улыбками, глубиной глаз, изяществом линий, и всё это — на фоне чарующе спокойной природы, словно из-за столкновения двух миров родился третий, взявший лучшее из обоих. Арсений отдельно хихикает с количества комментариев в духе: «Между ними такая химия!». Кто-то даже доказывает, что они «наверняка встречаются», и это тоже забавно. Ещё его приятно удивляет реакция Вани на шипперов: он не бросается целоваться на камеру со своей девушкой, пытаясь кому-то что-то доказать, не злится публично и никого не оскорбляет, а просто отшучивается. Иногда даже отвечает что-то вроде: «Вы видели Арсения? Каждый был бы счастлив даже постоять рядом с ним», и Арсений не должен умиляться с этого так сильно, но ничего не может с собой поделать. Антон на всё происходящее реагирует с улыбкой, но периодически преувеличенно грозным голосом напоминает Арсению, что не собирается его отдавать молодому конкуренту, а Арсений обещает отдаваться только ему, и порой это тут же и происходит, и никто, конечно же, не жалуется между стонами. Но на этом влияние Вани на их жизни не заканчивается. Примерно через месяц он присылает Арсению в личку песню с интригующей припиской: «Вдохновился вами двумя». Композиция называется «Настоящая», и Арсений не знает, чего именно ожидал, запуская воспроизведение, но точно не того, что совсем не сможет сдержать эмоций. Антон заходит в комнату как раз в тот момент, когда Арсений вытирает слёзы, и тут же превращается в комбо из чуткого партнёра, транслирующего: «Мой хороший, иди сюда», и воронежского авторитета, всем своим видом вопрошающего: «Кто обидел моего Арсения, с кем разбираться?». Арсений ему улыбается, показывая, что всё хорошо, а когда Антон присаживается рядом и обнимает его, включает песню заново. — Послушай. Ваня сказал, что это мы его вдохновили. Антон внимательно слушает, и сосредоточенное выражение на его лице постепенно смягчается и становится удивлённым, а потом — благодарным. Его тоже трогает понимание того, что их любовь способна вызывать в ком-то настолько сильные чувства, что справиться с ними можно, лишь создав что-то новое и прекрасное. После Антон приглашает его на танец, и они медленно кружатся, пока песня звучит уже в третий раз. Антон касается его виска губами и шёпотом повторяет текст, который успел запомнить, Арсений слушает и прижимается крепче, а потом встаёт на носочки и долго Антона целует. Музыка заканчивается, танец останавливается, а они всё продолжают целоваться — не разогреваясь перед чем-то большим, но проживая одно на двоих ощущение всесильности их любви. Через пару недель Антон за ужином спрашивает: — Арс, съездим на озеро на выходных? Арсений хочет спросить, зачем, но, если честно, он и без какого-то веского повода готов, поэтому просто соглашается. На этот раз они приезжают на озеро вдвоём. Погода сегодня не самая радушная, так что о купании речь не идёт. Вместо этого они расстилают покрывало, и, укутавшись в один на двоих плед и прижимаясь друг к другу, сидят на берегу, попивая чай из термоса. В багажнике лежит куча подготовленной еды, но пока им хорошо и так. В ушах всё ещё звучит Ванина песня, которую они слушали по пути сюда, и Арсений решает признаться. — Я тогда приревновал тебя. К Ване. Антон хмыкает, но отвечает мягко: — Я догадался. Он не уточняет детали — даёт Арсению право самому выбирать, развивать ли эту тему дальше, и тот, конечно, продолжает. — Я понимаю, что это было глупо. Да и ты знаешь, что я не склонен ревновать к каждому человеку, проходящему мимо. Я в тебе уверен. Но в тот момент мне внезапно показалось, что тебе может понадобиться что-то новое. Кто-то новый. И я подумал: что, если это правда? Что, если взамен знакомому и привычному вдохновению придёт новое, неизведанное, будоражащее? Что, если ты устал рисовать меня, но либо пока этого не понимаешь, либо не знаешь, как сказать. Рука Антона находит его ладонь и сжимает, подбадривая. — Я подумал — а как это разделить теперь? Вот мы когда-то существовали как творческий дуэт, хотя и обманывали некоторое время самих себя, но всё же. Потом мы стали и парой, и творческим дуэтом. Если художественная часть распадётся, останемся ли мы парой? Я не смог разделить всё это в своей голове, плюс казалось несправедливым по отношению к тебе — придумывать что-то, сомневаться в чём-то, как будто я не доверяю тебе, хотя, получается, не доверяю только себе. В общем, я запутался, напредставлял всякого, нагрубил Ване… — А что ты думаешь сейчас? У Арсения было время, чтобы обо всём этом поразмышлять, поэтому ответ у него есть. — Я думаю, что то, что между нами, сильнее всего и не подпадает под обычные определения. Это не разделить на категории, не подогнать под образцы, не разобрать на составляющие. Оно есть внутри нас, мы его храним и бережём, и никто, конечно, не может увидеть, что будет дальше, но я знаю, что сделаю всё, чтобы мы были — и через год, и через двадцать лет. Потому что я люблю тебя и точно знаю, что ты любишь меня. Потому что это — самое важное. Антон некоторое время молчит, поглаживая его руку, потом поворачивает голову, ловит взгляд и говорит: — Я ведь и правда из тысячи людей встретил своё отражение. И ты правда моё вдохновение — самое сильное, самое яркое, самое ценное. Но что ещё важнее — ты моя любовь. Дело не в возрасте или чьей-то привлекательности. Не в отдельных вещах, по которым кто-то кого-то выбирает из целого списка. Для меня просто нет никого красивее и лучше тебя, так было, есть и будет. Того, как ты смеёшься, как убираешь волосы назад, как морщишь нос, как загораешься и сияешь любой, даже самой безумной идеей. Как ты замираешь в пространстве, позволяя рисовать себя, и мне хочется застыть, чтобы просто смотреть и чувствовать твой свет. Я никогда не смогу передать твою красоту со стопроцентной точностью, потому что это невозможно, но я могу любить тебя в том числе и через свои картины. Могу добавлять свою любовь на полотна дополнительным цветом, чтобы другие хотя бы одним глазком смогли увидеть тебя так, как вижу я. Я бы никогда не смог устать тебя рисовать, потому что это как рассвет — он никогда не повторяется. Как завораживающая осенняя палитра в парке. Как небо — одинаковое лишь в том, что неизменно прекрасно. Антон замолкает, давая Арсению осмыслить свои слова, а Арсений очень сильно хочет его поцеловать, но чувствует, что Антон ещё не закончил. — Я раньше как-то и не думал об этом, потому что мы с тобой и так навсегда, я верю в это как ни во что другое. Да и не в нашей стране всё, конечно, полноценно афишировать, и проводить придётся не здесь, если что, и ещё куча разных нюансов. Но недавно я задумался и понял, что хочу этого. Антон отпускает его руку, выпутывается из пледа и опускается на одно колено. Из кармана достаёт чёрную бархатную коробочку и протягивает её Арсению, раскрывая. — Арс, ты выйдешь за меня? Арсений впервые в жизни лишается дара речи. Он открывает рот, пытаясь отреагировать хоть какими-то словами, но ничего не получается. Горло сжимается, глаза наполняются слезами, руки трясутся, и он тянет одну из них — не к сверкающему кольцу, а к Антону, и тот понятливо сплетает их пальцы, делясь уверенностью, хотя его кожа на ощупь оказывается влажной, что значит — он тоже волнуется. — Арсений? Арсений кивает, чтобы Антон не успел ничего надумать, а после делает несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, пока не понимает, что снова в состоянии говорить. — Конечно, да, Антон! Я выйду за тебя! Антон надевает ему кольцо на безымянный палец, касается губами ладони, а после садится нормально — и Арсений тут же целует его. Поцелуй нежный, мягкий, обещающий и полный любви. И солёный. Арсений отстраняется и с нежностью понимает, что плачет не только он. Он касается губами лица Антона — мокрых щёк, уголков губ, переносицы. Шаст несколько раз быстро моргает и признаётся: — Я не думал, что меня так размотает. — А я бы догадался, если бы представлял такую ситуацию. Потому что «я тоже знаю твои тайны». Ответная улыбка Антона согревает его гораздо сильнее любого пледа. — А я залез в твою душу и спальню. Арсений смеётся. — Залез, да. — И теперь целую тебя, такого изящного. Антон подкрепляет свои слова действиями — от томного и сладкого поцелуя у Арсения теплеет внизу живота. — А я — по твоей шее губами горящими. Антон поворачивает голову, позволяя воплощать эти строки в жизнь, и Арсений аккуратно втягивает кожу под его челюстью, оставляя небольшой след. Потом Шаст снова смотрит в его глаза и пропевает: — Текут ощущения, боже, ты настоящий. — Я слишком испорчу момент, если скажу, что сейчас текут не только ощущения? Антон берёт его лицо в ладони и мурлычет: — Совсем не испортишь. — Тогда бери меня всего. «Моё вдохновение» Арсений больше чувствует, чем слышит, а потом Антон целует его всерьёз — и слова оказываются уже не нужны.