На нашей стороне

Охраняю твою сон, чтобы никто не проник: снаружи справляюсь сама

Внутри мой двойник. Пока спишь, разговаривай только с ним

Фокусируйся только на нем

Теперь просыпайся на "раз-два-три" —

Остальное досмотрим днем

Просыпайся на "раз-два-три" —

      Дым ладана заполонил все вокруг — от потемневших икон до собственных легких, которые Олег, кажется, уже и не помнил когда в последний раз наполнял нормальным воздухом, без этого приторно-сладкого кома в горле. Цепь кадила позвякивала, раз за разом, и от этого монотонного звона в висках начинало неприятно давить, будто кто-то маленький и настырный долбился изнутри прямо в черепную коробку. Отец Олег закрыл глаза, потому что так было легче. Легче было терпеть этот гул, легче было вообще не видеть того, что происходило вокруг — по крайней мере, так можно было делать вид, что всё это просто снится.       Сегодня в церкви почти никого не было. Только горстка старух в платках, что приходили сюда, кажется, еще при царе Горохе, и пара молодых, явно притащившихся не за отпущением грехов, а за антуражем. Олег краем глаза видел, как они наводят айфоны на лики святых, ловят ракурсы, и внутри было настолько пусто, что даже раздражения не нашлось. Пустота — это даже хорошо. Пустота не болит.       Взгляд зацепился за дубовый, отполированный до глянца гроб, такой яркий, что аж глаза резало. В нем лежала она — Анна Петровна. Та самая, что осенью сувала ему в руки кислые яблоки из своего сада и все спрашивала, щурясь: «Не тяжело тебе тут, Олежа? Один-то, в глухомани?». Дети, конечно, не приехали — только сбросились деньгами на «все самое лучшее», а организацию свалили на соседей. Охуенно.       Сейчас Олег смотрел не на ее густо накрашенное лицо, а чуть левее. Туда, где она стояла, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Та же Анна Петровна, и в то же время — совсем другая, прозрачная. На ней было не новое погребальное платье, что купили «от детей», а та самая выцветшая цветастая кофта, в которой он видел ее в последний раз еще живой. Губы ее мелко дергались, беззвучно шепча что-то, отчаянно пытаясь докричаться до единственного, кто мог ее видеть. До него.       «Батюшка... не готова я, Олежа...»       Олег резко отвел взгляд, впился в пламя свечи у Распятия. Вот, смотри только на него. Можно еще на текстуру старого дерева, на каменный пол, на жилистые пальцы старушки, перебирающей четки. Только на это, на живое. Не на нее. Он сильнее стиснул кадило, цепь больно впилась в пальцы, но он даже не почувствовал — внутри было слишком пусто, чтобы туда доходили такие мелочи.       Он сделал еще один взмах, потом еще, стараясь не смотреть в ту сторону, но краем глаза все равно видел, как она продолжает переминаться с ноги на ногу, как беззвучно шевелятся ее губы. И в груди начало что-то саднить — не больно, а так, тянуще, будто кто-то невидимый надавил пальцами туда, где положено быть сердцу. Олег зажмурился на секунду, на счет «три» открыл глаза и снова уставился на свечу. Пламя дернулось от сквозняка, метнулось в сторону, и на секунду ему показалось, что он слышит шепот — не мертвых, а свой собственный, который никак не мог пробиться наружу.       «Батюшка, — скрипела Анна Петровна, как несмазанная дверь. — Сыновья... где мои сыновья?»       Олег дернул кадило, и цепь звонко разрезала тишину, возвращая его обратно в реальность. Он начал читать громче, вдалбливая слова в сознание, пытаясь выстроить стену между собой и этим — между собой и ею. Стену, которая все равно трескалась с каждым ее беззвучным шепотом.       «Они не приехали? Почему? Я же их ждала...»       Ее голос заползал в уши мерзкой паутиной, начиная ковыряться в мозгу, вытаскивая наружу старые, давно заткнутые страхи. По спине сразу пробежали мурашки, ладони стали холодными и липкими, и Олег сжал цепь так, что костяшки побелели, а холодный металл впился в кожу, пока под ним не проступили кровоподтеки.       — Господи, Иисусе Христе, Боже наш... — его собственный голос звучал так глухо, будто он находился под толщей воды.       Такого не должно было быть. Вообще. Ничего из этого не должно было быть: ни голосов, ни теней, ни этого ебучего холода внутри, который сводил тело судорогой. Врачи в городе твердили одно и то же по кругу: стресс, переутомление, галлюцинации. Один даже выписал таблетки, от которых мир становился ватным и беззвучным. Олег правда пытался в это верить — особенно три года назад, когда сбежал сюда, подальше от прошлого, от Саши, от всей этой шизотерики, что преследовала их с детства.       Только вот голос никуда не уходил. Он настойчиво скребся где-то в висках и звал обратно.       «Мне страшно, отец Олег. Так темно и холодно».       Видение сделало шаг и сквозь прозрачное тело проступил дурацкий узор на стене, эти виноградные лозы, которые он всегда ненавидел. Олег дернул кадило в ее сторону с какой-то детской, беспомощной злостью — и волна горячего ладана ударила ему прямо в лицо. Он резко закашлялся, чуть не задохнувшись.       — Простите, — голос сорвался на хрип из-за нехватки воздуха. — Продолжим.       Смотри на живых.       Вот на эту старуху с глазами, полными еле сдерживаемой жалости — или на этого мужика, который уже второй час пялится в потолочную трещину, выискивая там ответы на все его «почему». Они — настоящие. Из плоти, из крови, из скуки и вежливого сострадания. А то, что у гроба — бред, мираж, наведенный усталостью, постом и этой вечной духовной гимнастикой.       Отпевание кончилось через невыносимые двадцать минут — его последние слова растаяли в воздухе, а тишину тут же заполнил бессвязный шепот Анны Петровны. Гроб с приглушенным стуком закрыли и понесли к выходу, а Олег так и стоял у алтаря, не в силах пошевелиться. Призрак метнулся за гробом, но в дверях резко обернулся — и в ее прозрачных глазах Олег прочитал не просто страх, а леденящий душу укор, выворачивающий наизнанку.       «Ты же видишь меня... мог бы помочь... почему молчишь?»       Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в ушах зазвенело — эхо еще долго билось о своды, пока не стихло окончательно. Олег медленно, будто из последних сил, поставил кадило на место, в очередной раз чуть не уронив его. Руки предательски дрожали, но он сжал их в кулаки и уперся костяшками в ледяной металл подсвечника до тупой, отвлекающей, настоящей боли.       «Господи, укрепи. Господи, вразуми. Господи, защити...» — шептал он одно и то же, снова и снова, как заклинание, как мантру, как единственное лекарство от этой болезни.       Но сквозь молитвы прямо в виски вгрызался голос Саши. От него Олег и свалил сюда, в эту богом забытую дыру, а он, сука, все равно доставал: «Олег, это не болезнь, еб твою мать. Это дар. Ты можешь делать вид, что его нет, но он от этого не испарится!»       Он резко выпрямился, закусив губу до крови, от чего металлический привкус расползся по языку и вернул его в чувства. Нет уж, он сюда приперся именно за этим — чтобы все это «дарование» наконец-то выветрилось. Чтобы не шепталось, не скреблось, не смотрело пустыми глазницами из каждого угла.       Олег принялся тушить свечи резкими, рваными движениями, одну за другой. Пламя вздрагивало, шипело и гасло, отдаваясь в подсознании короткими щелчками, будто кто-то ломал спички у него в черепе. Пространство погружалось в мрак. Тот самый, что подбирался к нему все эти недели, наступал на пятки и дышал в спину. Последней захрипела и погасла лампада у образа. Теперь только тусклый свет лез сквозь грязные витражи и красил стены в серый, тоскливый цвет.       Он вышел, с силой надавив на дверь плечом и несколько раз провернул ключ в замке с громким щелчком. На улице оказалось пусто и прохладно, только собака заливалась где-то далеко на другом конце деревни. Бледное солнце клонилось к лесу, а воздух пах влажной землей и печным дымом.       Вот он, реальный мир.       Олег сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких приторную сладость ладана, которым пропитался весь его организм и полез в карман подрясника. Рука нащупала и сжала холодные ключи. Один от церкви, другой — от дома.       Медленно доплелся до ступенек, поднялся, и вставил ключ, с силой провернув — дверь со скрипом подалась, нехотя впуская обратно. Он шагнул в прохладную темноту прихожей и замер на пороге, не в силах сделать еще шаг. В груди резко что-то сжалось в дурном предчувствии.       На кухонном столе, прямо на грубой, некрашеной древесине, лежало яблоко. Ярко-красное, с глянцевым, идеальным бочком, словно его только что принесли с рынка или сорвали в самом раю. Олег даже не дышал несколько секунд, просто смотрел на этот дурацкий идеальный шарик посреди его пустой кухни.       Яблоко лежало так, будто его специально положили. Аккуратно, ровно так. И от этого по спине пробежали мурашки. Олег провел рукой по лицу, устало протер глаза — не исчезло. Красивое, наливное, прямо вот возьми и откуси. Он медленно потянулся, пальцы дрогнули, едва коснувшись гладкой кожицы. Холодное. Слишком холодное для этой теплой осени, как из морозилки достали. Олег поднял его, повертел перед глазами — ни пятнышка, ни вмятины. Совершенное. И от этого еще страшнее.       И тут его окатило ледяной волной — в голове сразу всплыла Анна Петровна в своей цветастой кофте и ее тихий шепот прямо у гроба, когда все уже расходились.       «Они не приехали... Олег, они же не приехали...»       В висках застучало от резко подскочившего давления, а рука сама сжала ледяное яблоко так, что свело пальцы. Олег швырнул его на стол, будто обжегся, и тут же схватился за дрожащую кисть второй рукой, пытаясь унять судорогу, но получалось так себе.       — Глюки, — прохрипел он, даже не узнавая собственный голос. — Кто-то подкинул. Дети там баловались, или...       Или он сам принес это яблоко неделю назад и забыл, потому что отпевания последнее время жрали все силы без остатка. Они шли нескончаемой чередой — день за днем, покойник за покойником — и в голове уже давно все смешалось в сплошную серую кашу, где лица умерших накладывались друг на друга, а имена стирались, не успевая отпечататься в памяти.       Олег медленно снял подрясник скованными движениями и повесил его на вешалку. Каждое действие — еще один гвоздь в крышку гроба его рассудка. Надо плиту разжечь, чайник поставить, не думать, ужин сделать, помыться, спать лечь, не чувствовать.       Он плюхнулся на стул, отломил горбушку черного хлеба и запихнул в рот, жуя без всякого энтузиазма. Удовольствия от еды он не испытывал уже давно — просто жевал, чтобы были силы переставлять ноги, чтобы организм не сдох раньше времени, потому что останавливаться было нельзя. А взгляд то и дело возвращался к яблоку. Оно лежало на столе как обвинение, как маленький кровавый шарик, закатившийся в его вылизанный до скрипучей стерильности мирок.       «Ты же видишь. Почему молчишь?»       Олег швырнул тарелку в раковину — та громко и противно звякнула, но не разбилась. Чайник взвыл, затягивая кухню мутной дымкой, заставляя его встать и заваривать себе чай. Руки сами делали свое дело: засыпали заварку, лили кипяток, а голова была где-то там — в чужом кабинете, воняющем лекарствами и страхом.       «Шизоидное расстройство личности... обсессивно-компульсивный компонент... длительный курс терапии...»       Он сжег эту бумажку еще на улице, сунув уголок под огонек зажигалки и смотрел, как чернеет краска, пока ветер не унес пепел. Слинял в первую попавшуюся глушь на карте, где не было ничего — только лес да тишина. Помогло, конечно, пиздец.       Олег поднял кружку и поплелся в гостиную. Даже на молитву сегодня не хватало ни сил, ни веры, ни этого вот внутреннего стержня. Хватило только на то, чтобы плюхнуться на диван, упереться взглядом в стену и чувствовать, как под кожей — ровно там, где вены синие просвечивают — ползают мурашки. Точнее, не мурашки, а что-то мелкое и противное, как рой насекомых запустили.       Он зажмурился, а за веками снова встало лицо Анны Петровны — не восковое из гроба, а живое, испуганное, из того самого видения. Он видел каждую морщинку, каждую прожилку на глазах — все это накрыло его с такой силой, что в висках снова застучало.       Хватит. Просто выспись, еб твою мать, выспись — и все пройдет.       Мысль промелькнула рвано, почти мельком, но он ухватился за нее, как утопающий. С этой дурацкой надеждой Олег подорвался с места так резко, что чай из кружки плеснулся через край, обжигая палец. Он даже не зашипел — просто посмотрел на краснеющую кожу, потом на лужу на полу, и глухо чертыхнулся. До спальни доплелся как в тумане, не включая свет — зачем? Все равно знает расположение. Раздевался на ощупь, скидывая все на пол, не глядя. Рухнул на кровать, спина сразу же отозвалась глухой болью — матрас здесь был жесткий, как доска — и снова уставился в потолок. Он уже успел изучить каждую его трещинку, каждый сучок, каждый перепад тени, когда свет с улицы ложился под нужным углом. Вот они — реальны, их можно потрогать, если встать. В отличие от...       Олег перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку и попытался дышать ровно, как учили когда-то на сеансах медитации — вдох, выдох. Вот только вместо тишины в голове стоял навязчивый шепот, десятки голосов пытались перекричать друг друга, борясь за его внимание. Рваные фразы и чужие мольбы, которые он не просил слышать, заполняли сознание, как выкрученное на полную катушку радио. Он зажал уши ладонями и вжался в матрас — жест совсем детский и абсолютно бесполезный, потому что голоса были не снаружи, а внутри, в самом основании черепа.       «Батюшка, помоги...»       «Я не виноват...»       «Скажи ей, что я люблю...»       — Отстаньте, — прохрипел он в подушку, срывающимся голосом. — Отстаньте, ради Бога.       Прошло, наверное, часа три, может меньше. Темнота за окном стояла такая, хоть глаз выколи, когда шепот наконец начал отпускать, оставляя после себя ватное истощение и тяжесть в каждой конечности. Олег почти провалился в сон — в то самое ничто, где нет ни голосов, ни этих поганых видений — как вдруг услышал другой звук. Совсем не похожий на шепот, это был не голос, а что-то... влажное. Чавкающее.       Олег замер, переставая дышать, и сердце тут же заколотилось где-то в горле, подкатывая тошноту к глотке. Так, ладно. Кошка. Соседская кошка в саду поймала мышь, бывает. Он не маленький, чтобы шарахаться от каждого звука.       Звук повторился снова — громче, четче, наглее. Словно кто-то с самым настоящим удовольствием откусывал, прожевывал, сглатывал и тут же тянулся за следующим куском. Олегу даже послышалось, как хрустит яблочная кожура именно того яблока, которое он оставил на столе пару часов назад, потому что есть совсем не хотелось, а выкинуть рука не поднялась.       Олег медленно, очень медленно приподнялся на локте, вглядываясь в темноту — туда, где дверь в коридор была приоткрыта ровно настолько, чтобы оттуда сочился этот звук. Он доносился прямо с кухни, и даже сквозь дурноту и остатки дремоты Олег готов был поклясться, что кто-то прямо сейчас жрет то самое яблоко.       К горлу подкатил тошнотворный ком — такой, что ни спросить, ни закричать, вообще ничего. Надо было встать и проверить, убедиться, что это ветер, что померещилось, что эта чертова кошка. Вот только тело предательски вжалось в матрас, как в детстве, когда он просыпался среди ночи, видел в углу чью-то тень и жался к Саше, чтобы вместе было не так страшно. Только сейчас Саши не было. Вообще никого не было.       Внезапно чавканье прекратилось. В доме наступила абсолютная, звенящая тишина, в которой собственное сбившееся дыхание звучало почти оглушительно. А потом совсем рядом — над самым ухом, Олег даже кожей почувствовал чужое дыхание, хотя не мог — раздался голос. В нем не было угрозы, только легкая, почти дружеская насмешка, от которой мурашки пробежали по позвоночнику и застыли где-то в пояснице.       — Кислое, — произнес голос задумчиво, смакуя слово, — совсем не сладкое. А почему Анна Петровна всегда приносила тебе именно такие, а, Олеж?       Олег дернулся всем телом, как от неожиданного подзатыльника, и начал дико оглядываться по сторонам, впиваясь в темноту расширенными от ужаса зрачками, пытаясь понять, что это было и откуда донеслось, но в комнате не было никого, она была совершенно пуста.       Сердце заколотилось где-то в горле, грудную клетку сдавило так, что вдохнуть нормально не получалось — воздух застревал где-то на полпути, не доходя до легких. Олег вжал ладони в виски, пытаясь успокоить этот бешеный пульс, но пальцы только больнее вдавливались в кожу. Это был сон. Самый настоящий, ебучий кошмар, из которого он никак не мог вынырнуть, тот самый сонный паралич, когда ты вроде бы уже открыл глаза, но все равно остаёшься где-то там, в этом вязком ужасе, из которого нет выхода. Он еще не проснулся. Точно не проснулся, потому что это дерьмо никак не заканчивалось.       Олег с силой впился ногтями в запястье, провел по коже до белых полос, вздрагивая от резкой боли, которая прострелила руку и отдалась где-то под лопаткой, но ничего не изменилось. Он по-прежнему сидел на своей кровати, в своей комнате, в полной, мать его, темноте, и голос, который он слышал, все еще звучал где-то на грани сознания. Слишком реальный, слишком четкий, чтобы быть просто игрой воображения. Это был пиздец, натуральный психоз, потому что Олег слышал чужой голос так отчетливо, как не слышал никогда в жизни.       Олег поднял голову медленно — будто шею сводило от каждого движения — и уставился взглядом в черноту дверного проема. Не в дверь, а именно в проем, в эту зияющую пустоту, которая, казалось, вот-вот начнет втягивать в себя остатки света из комнаты, который падал из окна рядом с кроватью.       — Уйди, — выдавил он сорвавшимся на полуслове голосом.       В ответ донесся тихий, бархатный смех, он прокатился по всему дому, от стены к стене, и растворился, оставив после себя лишь запах. Едва уловимый, кисло-сладкий.       Запах яблок.

***

      Олег так и не сомкнул глаз до самого утра — если это можно было считать утром, когда сон давно стал роскошью, а не нормой. Он сидел на кровати, вжавшись лопатками в холодную стену, и одеяло, зажатое в пальцах, уже не спасало от озноба — да и не было его, этого озноба. Не было уже ничего, только пустота.       Голова гудела, как трансформаторная будка перед коротким замыканием. Мысли проваливались в черную жижу, которую не выгрести даже лопатой. Тот голос был настолько реальным. Не призрачным шепотом из угла, не эхом в голове, а чем-то плотским и таким настоящим. Он вибрировал прямо в воздухе, обжигал кожу у виска, где раздавался этот шепот — близко-близко, словно губы почти касались кожи.       «Кислое. Совсем не сладкое».       Олег зажмурился, снова пытаясь уловить интонацию. Это была даже не насмешка — хуже. Снисхождение, да еще с налетом любопытства, будто какая-то незримая хрень на самом деле задумалась о вкусе яблока, а не о том, как окончательно добить его, Олега, сведя с ума.       За окном рассвет полз медленно и нехотя, всем видом демонстрируя, что ему самому было плевать на этот убогий мир. Свет, грязноватый от пыльных занавесок, пробивался внутрь и лениво расползался по щелям в досках — утро, сука, снова утро. А с ним и весь этот долбаный день, полный обязанностей, которые теперь казались изощренной пыткой.       Олег поднялся с кровати — ноги были ватными, чужими, отказывались слушаться. В ванной он умылся ледяной водой, дернувшись и выругавшись шепотом, а потом долго и тупо смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Темные круги под выцветшими глазами, скулы, выпирающие так резко, что кожа вот-вот порвется. Отец Олег, который уже почти на дне.       На кухне он снова увидел яблоко. Вернее, то, что от него осталось — коричневый, сморщенный огрызок, липкую шкурку и несколько черных, высохших семечек. Кто-то действительно его сожрал. Аккуратно, нагло, дочиста, на зло.       Олег подошел к столу и взял в руки этот огрызок. Шкурка была холодной и липкой, противной до мурашек, от чего стало не страшно, а тошно. Он сжал ее в кулаке, почувствовав, как по спине побежали мурашки не от страха, а от омерзения. От этой сладковатой вони, от всего этого пиздеца, который почему-то продолжал происходить в его жизни.       Выбросить. Просто выбросить этот мусор, вымести весь этот бред вместе с крошками на скатерти и своими идиотскими страхами — вот и все.       Олег резко развернулся, распахнул дверь и вышел на крыльцо, чтобы вытряхнуть скатерть. Свежий утренний воздух ударил в лицо запахом травы и земли. На траве переливалась и сверкала роса, будто кто-то рассыпал битое стекло.       И тут он увидел его.       На самой верхней ступеньке, как подарок или насмешка лежало еще одно яблоко. Целое, красное, глянцевое, до тошноты идеальное, прямо только что из рекламы сока.       Олег замер, сжимая в руке сморщенный огрызок, пока костяшки пальцев не побелели от боли. Сердце заходилось хриплым, рваным стуком, отдающимся в висках тупой болью. Он медленно поднял взгляд, окинул двор, частокол, дальний лес — этот бесконечный пейзаж, который он ненавидел всей душой. Никого. Только лай соседской собаки.       Наклонился, поднял новое яблоко — тяжелое, налитое соком, неестественно холодное, словно его вытащил из морозилки. Повертел в пальцах, ощущая гладкую кожу под подушечками, а потом — раз — и с внезапным яростным порывом замахнулся и швырнул что есть силы в сторону леса, даже плечо хрустнуло от рывка. Плод упал в траву, не издав ни звука, словно его и не было. Земля как будто его просто проглотила.       Олег развернулся, даже не посмотрев туда, зашел в дом и захлопнул дверь так, что стекла задребезжали. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко — как выстрел, выпущенный в собственный череп.

***

      День вымотал так, что к вечеру от Олега осталась одна только оболочка. Больной старик на краю села, скрипучая калитка у вдовы, бабки, которые наперебой тараторили о грехах своих непутевых дочерей — все смешалось в какую-то бесконечную кашу. Он кивал, улыбался той самой терпеливой улыбкой, говорил какие-то правильные слова, но внутри, под рясой, в районе солнечного сплетения, будто червь ворочался. Он ждал. Ждал, когда этот ебучий голос вернется.       Он вернулся вечером, когда Олег уже думал, что день прошел и можно выдохнуть.       Церковь гудела тишиной, когда он зажигал свечи перед службой. Пламя на одной из них вдруг дернулось, словно кто-то с размаху дунул через плечо, и погасло, оставив после себя только тонкую струйку серного дыма. Тень на стене напротив изогнулась так резко и неестественно, будто ей разом переломали все позвонки.       «Не больно-то ты его любишь, как я погляжу. Лес этот».       Голос раздался прямо за спиной. Так близко, что Олег кожей почувствовал чужое дыхание, хотя в церкви, кроме него, никого быть не могло. Он дернулся, резко обернулся, и тяжелый подсвечник с грохотом покатился по каменному полу, едва не разлетевшись в щепки. Ряды пустых скамей смотрели на него немым укором, алтарь застыл в безмолвии, только дымок от погасшей свечи все еще вился в воздухе.       — Кто здесь? — его собственный голос прозвучал грубо и неестественно громко.       В ответ — ни звука. Но он чувствовал, ощущал кожей чье-то присутствие. Кожу покалывало, будто кто-то невидимый стоял вплотную за спиной, не дышал, просто сверлил взглядом затылок. Взгляд этот просачивался отовсюду: из каждого темного угла, из самой густой тени под скамьями, из-под купола.       «Там темно. И одиноко. Как раз то, что ты так любишь».       Голос звучал не в ушах — он раздавался где-то внутри грудной клетки, отдаваясь вибрацией в ребрах, в позвоночнике, в самой сердцевине сознания. Такое жуткое ощущение, будто его собственные мысли кто-то озвучил чужим, насмешливым голосом.       — Уйди, — прошипел он, впиваясь пальцами в холодный металл нательного креста так, что боль пронзила ладонь. — Я... не хочу тебя слышать.       «Но слышишь, — парировал голос, и в нем снова послышалась улыбка. — И видишь. Ты же видел Анну, видел, как она тряслась от страха. Видел, как смотрела на тебя, когда ты к ней пришел. Она просила о помощи, Олег. А ты сделал вид, что ничего не заметил».       — Молчи! — выдавил он, сглатывая вязкую слюну, — Ты часть этой болезни, часть меня, которую я не позвал. И я не буду с тобой разговаривать. Слышишь? Ни за что.       Он резко отвернулся, уставился на лик Спасителя, пытаясь поймать взгляд, который казался таким живым при свете свечей. «Господи, не попусти... защити...» Но молитва рассыпалась в голове, не успев сложиться в слова, растворилась в том же гуле, из которого и родилась. Внутри осталась только пустота да эта блядская, знакомая до тошноты тишина, которую заполнял лишь один голос.       Его собственный. Или не его.       «Про сыновей спрашивала, — голос возник уже слева, словно его источник плавно переместился по воздуху. — Не приехали. А хочешь знать почему? Старший — он вчера куш в покер сорвал. Охуенный такой, на два года вперед хватит, можно вообще не рыпаться. А младший... младший в это самое время жену лучшего друга долбил. У них, понимаешь ли, дела поважнее оказались. Не до матери им».       Олег сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу до белесых полос. Эта информация... откуда она вообще взялась? Он сам этого не знал. И знать, если честно, не хотел.       — Врешь.       «Да неужели? — голос стал тише, интимнее. — Ты сам себе врешь, Олежа. Каждый божий день. Твердишь, что не видишь, не слышишь, не хочешь знать. А сам — как губка, впитываешь все их грязные секретики. И мертвые, и живые — сами тебе их в уши шепчут. Добровольно».       Слушать все это было уже невыносимо. Олег рванул к выходу, пролетел двор бегом и ворвался в дом, с грохотом захлопнув дверь так, что стекла жалобно звякнули где-то в рамах. Он прижался к двери спиной и чувствовал, как сердце колотится везде — в висках, в горле, в груди, разгоняя по венам какую-то дикую смесь из страха и адреналина.       Тишина.       Голос наконец заткнулся, и Олег сполз по двери на пол, уронил голову на колени и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. В темноте было слышно только тиканье часов и собственное рваное дыхание, которое никак не хотело выравниваться. Он сидел и не мог пошевелиться — тело вдруг стало тяжёлым, чужим, будто прибитым гвоздями к полу. Даже пальцы не слушались.       Это не был призрак, Олег это знал. Призраки молчат или шепчут о своем — о том, что не успели, не доделали, не долюбили. Они не лезут вот так, в самую душу, не цепляются за все, что болит, не выворачивают наружу то, что должно гнить глубоко внутри. А это... это было что-то другое. Что-то, что знало его — каждую занозу под кожей, каждый грех, который он носил в себе, каждую ночь, когда он закусывал губу до крови, чтобы не заорать. И это что-то говорило не с медиумом, не с экстрасенсом, мать его, а с Олегом. С тем самым слабым, грешным, запутавшимся мальчишкой, который до сих пор жил где-то внутри. И Олег почему-то был уверен — это только начало. Только первый раунд.       Очнулся он от резкого стука. Кто-то долбил в дверь так настойчиво, что каждый удар отдавался прямо в черепе, будто били не по дереву, а по мозгам. Сердце дернулось — может, кто из села, живой, настоящий, с нормальным человеческим лицом и голосом, способный развеять этот кошмар?       Олег поднялся, отстегнул щеколду и медленно распахнул дверь.       На пороге никого не было. Только вечерняя мгла влажно дышала в лицо и запах прелых листьев с землей врезался в ноздри до тошноты. Рука уже сжала ручку, чтобы захлопнуть эту гребаную дверь и забыть все как страшный сон, но взгляд упал вниз.       На потрескавшихся досках порога лежала горсть лесных орехов в колючих плюсках, свежие, будто только с ветки сорвали. А рядом — еще одно яблоко, зеленое, с бугристой кожурой, такое же, как тогда.       Олег застыл, пялясь на эту навязчивую даровщину. Это не было тупым розыгрышем местных пацанов, которые иногда швыряются шишками в окна, чтобы поржать. Нет, это было что-то другое. Навязчивое приглашение в какую-то игру, в которой он точно не хотел участвовать? Предложение дружбы от тех, с кем лучше не дружить? Или обещание свести с ума тихим шепотом по ночам? Да похуй. Это было чем угодно, только не тем, чем казалось на первый взгляд.       Он медленно наклонился, поднял орех. Липкая плюска тут же впилась в кожу острыми иглами, будто пыталась прошить его насквозь, добраться до самого важного. Олег разжал пальцы и орех глухо упал обратно на землю. Он развернулся и снова захлопнул дверь. В этот раз не просто закрыл на щеколду, а вдвинул на место тяжелый деревянный засов и прижался лбом к прохладной древесине, пытаясь хоть немного заземлиться.       В доме было тихо до звона в ушах, до противного гудения где-то в затылке. Олег вслушивался в эту тишину, ждал подвоха, ждал, что сейчас из темного угла кто-то хрипло рассмеется, выдаст колкость или прошепчет что-то мерзкое прямо на ухо. Ждал чего угодно, но в ответ была только тишина.       Так нельзя. Надо было делать хоть что-то, отвлечься, занять руки и голову, чтобы не слететь с катушек от этого всепоглощающего пиздеца. Олег заставил себя сдвинуться с места, дотащился до плиты, крутанул конфорку. Огонь вспыхнул с тихим хлопком, синим языком лизнул эмаль, и на секунду стало немного легче. Обычный, нормальный огонь. Ничего сверхъестественного.       Кашу он варил на автомате — овсянка, вода, щепотка соли, все как всегда. Ел тоже на автомате, чувствуя только комковатую массу, которая с трудом пролезала в горло. Вкуса не было. Вообще ничего не было, кроме этого бесконечного гула в голове. А взгляд все бегал по комнате, выискивая сбои, ошибки: вот тень легла не под тем углом, пылинка осела не так, вещь сдвинулась на сантиметр. Но все было ровно до идеальности, аж до дрожи. И от этой гребаной идеальности внутри все сжималось в дрожащий комок, готовый в любой момент разорваться дикой истерикой.       Странное дело — он даже не заметил, как убрал со стола. Руки сами делали все, что нужно, пока в голове было пусто и звонко. Тарелка противно скрипела под пальцами, пока он тер ее губкой, и этот звук въедался в мозг, мешая думать о чем-то конкретном. Потом вода, потом сушка, все на автомате, и Олег уже почти успокоился, почти поверил, что сегодня обойдется без сюрпризов.       Но взгляд сам зацепился за полку.       Олег застыл с губкой в руке, потому что между потрепанным «Житиями святых» и этой дурацкой энциклопедией, которую он в жизни ни разу не открывал, зиял узкий, неестественно ровный промежуток, будто кто-то специально туда что-то засунул. Олег замер, ложка, которую он мыл следом, выскользнула из внезапно онемевших пальцев и гулко звякнула о дно раковины, но он даже не дернулся. Только смотрел на эту щель и чувствовал, как внутри разгоняется привычная тревога, смешанная с чем-то, чему он пока не мог подобрать названия.       Он подошел медленно, почти на автомате, протянул руку и вытащил фотографию. Маленькую, пожелтевшую, с загнутым уголком. И узнал ее сразу, хотя не видел, наверное, лет сто. Лето, дача, они с Сашей стоят в обнимку, брат ржет во весь рот, а он, мелкий еще совсем, смотрит куда-то в сторону с серьезной, насупленной мордой, будто уже тогда во всем этом мире видел один сплошной подвох. Олег помнил, как запихнул эту фотку в самую дальнюю коробку, замотал скотчем и засунул на антресоль, решив тогда жестко и бесповоротно: прошлого больше нет. Прошлое сдохло.       А оно, сука, оказалось живее всех живых.       Он смотрел на Сашину улыбку, и внутри все скручивалось в болезненный узел. Перевернул снимок дрожащими пальцами и увидел. На обороте, свежими чернилами было выведено одно единственное слово. Буквы плыли, закручивались в причудливые петли, кто-то явно выводил их с наслаждением, смакуя каждую линию, каждую закорючку, специально нажимая на ручку, чтобы чернила пропитали пожелтевшую бумагу насквозь.       «Скучаю».       Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, перекрывая кислород, мешая дышать. Олег отшвырнул снимок, будто тот обжег пальцы, и отшатнулся, врезаясь спиной в тумбу так сильно, что на ней, наверное, осталась вмятина.       Голоса в голове вдруг взорвались диким, нестройным хором, но Олег их даже не слышал. Потому что это было не просто воспоминание, не просто старая фотка. Это было настоящее, жесткое, грубое вторжение в его жизнь, в его память, в то гребаное прошлое, которое он так старательно, с таким трудом хоронил все эти годы.       — Да твою же мать, — прошипел он в пустоту срывающимся голосом. — Покажись, тварь, давай, выходи, хватит в прятки играть!       Никто не отвечал. Тишина разрасталась, заполняя собой каждый угол, каждую щель, и от этого становилось только хуже. Внутри Олега все кипело, перемешиваясь с ледяным страхом, от которого немели пальцы.       А потом за спиной раздался тихий, едва различимый шорох, будто кто-то провел пальцем по бумаге, проверяя ее на ощупь. Олег резко развернулся, вглядываясь в стол, и застыл. Та самая деревенская газета, которую почтальон принес пару дней назад, лежала раскрытой. Страница медленно, почти лениво перелистнулась, словно кто-то невидимый водил по ней рукой, изучая каждое слово.       Олег смотрел и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все остальные звуки. Он ждал, что сейчас проявится надпись, какое-то послание, как на той фотографии, но газета просто лежала, уставившись на него черными буквами. А потом Олег понял. Его взгляд сам упал на маленький абзац в углу страницы, короткая заметка о том, что в соседнем районе пропала девушка, студентка, приехавшая на каникулы к бабушке. Алина. И фотография — молодая, улыбающаяся девчонка, которая смотрела прямо на него, будто ждала чего-то.       Холодок пробежал по спине, оставляя после себя липкий, противный след. Олег никогда ее не видел, не знал, откуда она взялась, но внутри, где-то в самой темной щели сознания, куда он даже мысленно боялся заглядывать, что-то дернулось, отозвалось тупой болью под ребрами. Это был не голос и даже не мысль, просто знание, которое будто уже лежало в черепной коробке, дожидаясь своего часа.       Она в лесу, в старом охотничьем зимовье. Она жива.       Олег зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги, и тряхнул головой, пытаясь вытрясти эту дрянь.       — Нет, — прошептал он. — Это не я. Это не мое.       Он рванул к столу, стараясь не смотреть на фотографию, будто если не встретиться с ней взглядом, то ничего и не было, и самой девчонки не существовало. Пальцы сами скомкали газету, впились в бумагу с такой силой, что побелели костяшки. Олег швырнул комок в мусорку, даже не глядя попал или нет — какая разница, главное, чтобы подальше. Но взгляд снова зацепился за фотографию на полу, пришлось наклониться, подобрать. Рвал сосредоточенно, нарочито медленно, сначала пополам, потом на четыре части, потом просто мельчил, пока пальцы не свело от напряжения. Мелкие клочки полетели следом за газетой, зарываясь в другой мусор, смешиваясь с чем-то бытовым.       Олег подошел к раковине, открыл кран и с размаху плеснул себе в лицо ледяной воды. Капли хлестко ударили по коже, стекали за воротник рубахи, за шиворот, пытаясь остудить не только тело, а то, что внутри. А внутри все уже давно промерзло до костей — не от воды, от этого животного страха.       И тогда голос вернулся. Не тот привычный, насмешливый шепот, не язва, а спокойный, почти будничный. Как прогноз погоды сообщал.       «Она не переживет эту ночь. Замерзнет насмерть раньше, чем кто-то соизволит ее заметить. Или сердце остановится от страха — какая, нахрен, разница? Ты же у нас медиум, Олег. Избранный, блять. Мог бы стать для нее ангелом-хранителем, спасителем... А ты вместо этого выбрал профессию гробовщика. Удобно, правда? Сидеть в своем тепле и делать вид, что это не ты, не твой выбор, не твоя ответственность.»       Олег вцепился в холодный край раковины так, что костяшки побелели до синюшного оттенка, а в ушах загудело, заглушая даже собственное дыхание. Он смотрел в мутное зеркало перед собой, видел чужое бледное лицо с провалившимися глазами, и не понимал — почему этот голос звучит так, будто это его собственные мысли, просто вывернутые наизнанку, пропущенные через мясорубку чужого отчаяния.       — Заткнись, — шепнул Олег, но голос даже не думал затыкаться.       «Твой выбор.»       Голос оборвался так резко, будто кто-то выдернул провод из розетки, оставив после себя только гулкое эхо и мерзкий звон, от которого сводило зубы. Олег стоял, вцепившись в раковину, и время вокруг сплющилось в точку — могло пройти пять секунд, а могло и полжизни. Слова «твой выбор» висели в воздухе тяжелым смогом, оседали на коже, въедались в легкие с каждым судорожным вздохом. Он попытался вдохнуть глубже и горло тут же сдавило спазмом, а кислород полоснул по воспаленным бронхам таким острым стыдом, что перед глазами поплыли темные пятна.       Он оттолкнулся от раковины и, не чувствуя ног, побрел через комнату. Не к телефону, не к выходу — он вообще не понимал, куда идет. Тело само дотащило его до узкой железной кровати в углу. Олег рухнул на колени перед кроватью, с силой вцепился пальцами в край тонкого одеяла, сжал ткань так, что она затрещала по швам, и прижался лбом к собственным костяшкам, пытаясь вдавить эти мысли обратно в черепную коробку, выдавить их из себя вместе со слезами, которых не было.       — Господи, не попусти... Господи, вразуми... — сорвалось хрипло, чужим каким-то голосом, но слова тут же рассыпались в пыль. Не было у него в голове молитвы, там вообще ничего не было. Пустота и одна единственная картинка: улыбающаяся девушка с газетной полосы и темный, холодный лес, который он видел только в своих кошмарах.       «Ты мог бы стать ее ангелом-хранителем».       Олег с силой вдавил пальцы в веки, до цветных кругов, лишь бы сжечь это видение. Если дрогнет сейчас — если признает, что все эти намеки не просто бред уставшего мозга — он проиграет по-настоящему. Откроет дверь, за которой его ждет то самое безумие, от которого он бежал все эти годы сломя голову. Бежал и думал, что справится.       «...предпочитаешь быть просто гробовщиком».       Олег резко вскочил с колен, провел ладонью по лицу так сильно, что искры посыпались из-под век, а комната на пару секунд превратилась в дурацкий калейдоскоп. Шагнул к тумбочке — зарядка валялась рядом с телефоном, провод скрутился в узел, будто специально, чтобы добить. Рука сама потянулась к смартфону, большой палец впился в боковую кнопку, давил, пока костяшка не побелела. Через пару секунд экран загорелся белым, пришлось проморгаться, чтобы глаза привыкли к этому ослепляющему свету.       Звонить в полицию? Нахер. Начнут ковыряться, задавать вопросы, тыкать этими своими ментовскими взглядами, решат, что он окончательно поехал крышей. Или — что еще хуже — пожалеют. А эту жалость Олег ненавидел сильнее всего на свете.       Он сгреб телефон, пальцы скользили по стеклу, тыкали не туда, сбивались. Зайти в контакты, пролистать до буквы «С», найти «Саша». Зеленая кнопка мигала назойливо, подначивала: «Ну давай, позвони. Признайся уже. Сделай это».       Палец завис над именем, мелко подрагивая.       «Саш... ты был прав. Со мной что-то происходит. Выручай» — фраза вертелась в голове, уже готовая сорваться с языка.       Олег закусил губу так сильно, что во рту тут же образовался мерзкий металлический привкус. Ну уж нет, Саша не дождется — смотреть на него сейчас, на то, как он разваливается на части из-за какой-то ебаной сказки про дар, которую он ему всю жизнь втирал. Гордость, сука, все еще где-то теплилась. Встала поперек горла острым комком, дышать мешала, но хотя бы заставить заткнуться внутренний голос, который уже готов был разрыдаться — могла.       Телефон полетел в стену, отскочил от кровати и приземлился на пол где-то в районе тумбочки с мерзким хрустом. Олегу было плевать. Он уже сгребал с вешалки первую попавшуюся куртку, на ходу забивая на то, что застегнуться бы неплохо. Планов не было вообще. Тупо выйти, провалиться в эту темень, идти, пока ноги не откажут. Может, в церковь завалиться, развалиться на холодном полу и выть, пока голос не сядет нахер, пока сердце не решит, что с него хватит.       Он рывком распахнул дверь и замер на пороге.       Ночь была не просто темной, а выжженной, будто кто-то взял и вырвал из неба все звезды под корень, вместе с луной, вместе с этими жалкими отблесками на тучах, которые хоть как-то освещали путь. Осталась только сплошная черная стена, давящая на глаза так, что становилось физически больно. Ветер выл, заглушая даже стук собственного сердца, разнося его по верхушкам деревьев каким-то диким, бешеным эхом. Сделать шаг в это — значило раствориться, исчезнуть, стать частью этой черноты. Олегу показалось, что именно этого он сейчас и хотел.       Он шел почти наощупь — ноги сами несли его по памяти, выученной за столько лет. Фонарь выхватывал из мрака куски тропинки, корявые стволы, и тут же тьма смыкалась за спиной, сжирая весь свет без остатка. Лес не пускал его дальше, Олег чувствовал, как ветки цепляются за рукава, как впиваются в лицо, пытаясь задавить, развернуть обратно, в ту самую черноту, из которой он только что выполз.       В такт шагам в голове долбилась одна-единственная мысль, набатом разносясь по черепной коробке: «Умрет. К утру умрет. Умретумретумрет».       Он не верил. Не хотел верить — слишком больно это было, слишком страшно, слишком по-настоящему, но ноги несли сами, подчиняясь какому-то животному чутью, оказавшемуся сильнее остатков разума, который орал дурниной: «Назад!». Сильнее гордости, которую Олег, кажется, проебал где-то по дороге.       Внезапно фонарь выхватил из тьмы темный контур низкого, покосившегося строение, почти полностью скрытое зарослями крапивы и малины. Это было оно, охотничье зимовье, то самое.       Сердце долбило где-то в глотке, под кадыком, так сильно, что, кажется, ребра сейчас треснут. Тело ломило от дикого желания развернуться — бежать, сука, бежать отсюда, не оглядываясь, от этого места, от этой двери, приоткрытой ровно настолько, чтобы показать ему всю глубину этого пиздеца. Но ноги будто приросли к земле, и Олег просто стоял, пялился на эту щель и не мог пошевелиться.       Дверь поддалась со скрипом, плечом он толкнул ее чуть сильнее, чем собирался, и его сразу накрыло запахом сырости, плесени, и еще чего-то. Сладковатого, тошного, запахом страха, который здесь поселился давно и въелся в стены.       Олег шагнул внутрь и поднял фонарь. Луч выхватил из темноты груду гнилой соломы в углу, и на ней — Алину, закутанную в порванную ветровку, сгорбленную, словно она пыталась свернуться в комок. Огромные, полные ужаса глаза смотрели прямо на него не мигая. Алина мелко дрожала, и этот стук зубов заполнял тишину, как отсчет последних секунд.       Она увидела его — силуэт с фонарем в проеме — и лицо ее исказилось новым, животным страхом, паникой, что разъедает изнутри, как кислота. Она вжалась в стену сильнее, пытаясь стать меньше, исчезнуть — как будто стена могла ее поглотить и спрятать от него.       Олег застыл на пороге, не в силах даже пальцем пошевелить. Смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё обрывается к чертям собачьим. Нашел. Голос не соврал, сука. И в ту же секунду, сквозь вой этого долбаного ветра, он услышал его снова. Тихий, довольный, прямо у самого уха, будто кто-то прильнул губами в этой кромешной тьме и дышал своим ледяным дыханием.       «Вот видишь, дурачок, а говорил — не веришь. Алиночка тут, и ты теперь герой, Олежка».       Олег ничего не ответил просто потому, что не мог. Горло сжало как ту самую удавку из ночного кошмара, которую наконец затянули по-настоящему. Язык прилип к небу, во рту стало сухо и горько, как после пары пачек самых дешевых сигарет.       Он стоял, ощущая, что земля уходит из-под ног — и не фигурально, а на полном серьезе. Пол под ним поплыл, закачался, превратился в зыбкий песок, и Олег едва удержался, чтобы не рухнуть на колени. Вся его реальность, которую он так долго лепил из говна и палок, склеивал слюной и слезами — треснула в один миг с сухим, звонким хрустом, как разбитое зеркало. А из этой черной, зияющей трещины на него смотрело что-то. Что-то, что знало его наизусть лучше, чем он сам. Лучше, чем кто бы то ни было.