Часть 2
18 декабря 2025 г., 18:11
Эй, эй, проснись-проснись, вот и дома ты — я в домне Кто ты? Почему ты здесь? Поцелуй меня — я вспомню: Мы знакомы, мы давно с тобой знакомы Мы слишком давно знакомы, понял? И ты дома, понял?
Олегу казалось, что время загустело прямо как тот самый сироп из детства, который он ненавидел за липкие пальцы. Алина сжалась в комок, ее прерывистое, почти хриплое дыхание было единственным звуком, кроме этого завывания ветра за стеной. Фонарь в его руке дергался, отбрасывая на заплесневелые бревна пляшущие тени. «Ну, шевелись давай, отец, — прозвучал внутри голос с легким нетерпением. — Или так и будешь трястись, пока она тут сама не окочурится?» Олег сжал челюсть и заставил себя сделать шаг. Внутри все закрутило в один тугой комок, а под сердцем, кажется, вырос острый осколок, который сейчас вот-вот проткнет насквозь. Он двинулся вперед медленно, стараясь не спугнуть, но каждый его шаг отдавался в висках глухим стуком. — Я не трону, — голос сорвался, пришлось прокашляться, чтобы продолжить, — Меня Олег зовут. Я из села. Девчонка молчала и смотрела на него неотрывно черными, полными страха глазами. — Я помочь хочу, — выдавил он, и слова прозвучали настолько дешево-фальшиво, как будто он вытащил их из какой-то паршивой мелодрамы, где герой в последний момент всех спасает. Он присел на корточки и поставил фонарь на пол, лучом в потолок. Свет ударил снизу, вырвав из тьмы витающую пыль, клочья паутины и ее испуганное лицо. — Идти можешь? Олег протянул руку — медленно, ладонью кверху, как учат в этих идиотских памятках: «покажи, что не опасен». Алина дернулась назад, вжалась в стену так, что с гнилого дерева посыпалась труха. «Ну и кто ты после этого? — язвительно зашелестело в голове. — Спаситель хуев. Она сейчас решит, что ты маньяк с трассы, и правильно сделает. Я б на ее месте вообще орать начал». — Уйдите, — выдохнула она наконец сорванным голосом. — Пожалуйста... Олега как ледяной водой окатило — не от ее слов, даже не от этого пробивающего сквозняка, что гулял по комнате. Его пробило глубже. Осознанием, что он для нее не спаситель, не герой из ее детских сказок, а часть этого кошмара, еще одна страшная тень в этой пиздец какой длинной ночи. — Я... священник, — выдавил он, и слова прозвучали настолько тупо, насколько вообще могли. Отец Олег, мать его. Сказал и противно стало, затошнило от собственного идиотизма. — Не бойся. Все нормально. Руки сами дернулись к молнии на куртке. Он стянул с себя тяжелый бомбер злым, рваным движением и кинул к ее ногам почти с раздражением. — Надень, замерзла же. Надень, говорю. Олег отвернулся, давая ей пространство. Или просто потому что смотреть на этот перекошенный страхом рот было выше его сил. Уставился в черный прямоугольник дверного проема, слушая вой ветра, ее всхлипы и шуршание ткани, когда она натягивала его куртку. Внутри головы вдруг стало тихо — тот голос, что вел его сюда всю дорогу, наконец заткнулся, насытившись. Будто все шло по плану, сука. Через пару минут до Олега донесся шорох — Алина встала, закутавшись в его куртку, которая висела на ней мешком, и все еще мелко дрожала. Но в глазах появилась искорка надежды — чуть более осознанная, не та пустота, что была раньше. — А как вы меня нашли? Это был вопрос, которого Олег боялся больше всего. — Мне... подсказали, — вывалил он первое, что в голову пришло, и тут же захотел прибить себя на месте. Идиот. Беспросветный, ебаный идиот. Щеки мгновенно вспыхнули, будто их крапивой натерли, и Олег готов был провалиться сквозь эти гнилые доски прямо в подпол, только бы не видеть, как меняется ее лицо. Алина отшатнулась от него, как от огня, как от чумного, и та самая искра в глазах погасла, сменившись привычным недоверием. «Ну вот, — знакомый голос в голове противно заскребся, шепча мерзости прямо в мозг, — Все как всегда. Охуенный из тебя благодетель, Олег. Золотой ты человек. Надо было просто бросить ее там, проще было бы. И ей, и тебе». — Неважно, — бросил он, резко разворачиваясь так, что под ногами хрустнула ветка. — Пошли. До села недалеко. Олег вывалился из зимовья не оглядываясь — плевать, успевает ли Алина. Он ломанулся вперед, почти бежал, спотыкаясь о корявые пни и кочки, и ему было на все плевать — на девушку, на темноту, на то, что ноги подкашиваются и в горле першит от холодного воздуха. Ему нужно было просто вырваться из этого гребаного леса, из этой тишины, которая давила на уши, из собственной башки, где этот голос продолжал заполнять все внутри. Они шли молча, было слышно только хруст подмерзших листьев под ботинками да их собственное дыхание — сбивчивое у Алины, и тяжелое, свистящее у него. Олег не оборачивался, но чувствовал ее взгляд спиной, чувствовал кожей, как кто-то медленно водит по позвоночнику холодными кончиками пальцев. Этот взгляд был полон немого ужаса и кучи вопросов, которые она не решалась задать вслух, а он не решался ответить. Впереди, сквозь редкие стволы деревьев, вдруг замигали огоньки села. Олег застыл как вкопанный, чувствуя, что дальше этой опушки ему хода нет. Они стояли на месте, и свет из окон казался ему нереальным, будто эти огни звали кого угодно, только не его. — Иди, — бросил он, уперев взгляд куда-то в сторону, в ствол березы, в темноту — куда угодно, только не на нее. — Прямо по тропке, первый дом — Агриппины Федоровны. Стучись, пока не откроют. Она поможет. Он почувствовал, как Алина замешкалась. — А вы? — Я... мне надо. Больше объяснений не было. Не мог он пойти. Физически не мог вынести вида этих изб, этих людей, ее глаз, полных надежды, которую он вот-вот похерит. Не мог смотреть, как она будет рассказывать свою историю, а на него станут смотреть с жалостью, с подозрением, с вопросами, на которые у него нет ответа. Олег стоял, не дыша, и смотрел, как ее силуэт укутанный в его же куртку, медленно пожирает тьма. Сначала скрылись ноги, потом спина, и вот уже в темноте болтался только светлый клок волос, мелькнул последний раз — и пропал. Он резко развернулся и почти побежал обратно в лес — не к зимовью, нет, ему просто нужно было куда-то деться. Куртки на нем не осталось, ледяной ветер пробирал под мокрую от пота рубашку, но внутри горело так, что дух захватывало. Он бежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух, пока в бок не впилась острая ветка. От неожиданности из легких вырвался хриплый стон и Олег остановился, прислоняясь лбом к шершавой коре сосны в попытке отдышаться. Не получалось. Легкие выворачивало наизнанку, в горле вставал тошнотворный ком. Еще секунда — и его вырвало пресной, кислой овсянкой, которую он ел всего пару часов назад. Олег стоял, согнувшись, давясь кашлем и остатками рвоты. Физическая боль казалась сейчас благословением — чем-то реальным, осязаемым, тем, что могло заглушить другое. То самое чудовищное осознание, которое уже начинало разъедать его изнутри, как кислота. Он нашел ее. Слепой, ведомый одним только шепотом в голове, пришел прямо к ней, как собака-ищейка. Олег выпрямился, с силой проводя ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи остатки того, чего не мог стереть из головы. Ну и что теперь? Поверить, что этот... дар — не ерунда из книжек? Что Саша был прав все это время? Нет. Нихрена. Признать это — значило вывернуть себя наизнанку. Значило, что его разум — тот самый, что годами твердил «тебе кажется» — оказался хлипкой картонной декорацией. Что его воля, вера, весь этот хлипкий каркас, на котором он держался — просто пиздеж. Красивый и удобный, но пиздеж. Значит, это и правда было безумие. Только вот какое безумие приводит к живому человеку? Какие видения оставляют на руках ссадины, а в голове — тихий шепот: «Вот видишь»? Олег медленно побрел по направлению к церкви, волоча за собой неподъемные ноги. Село спало, только в одном окне горел свет — в доме Агриппины. Он прошел мимо, даже не повернув головы, чувствуя себя не просто вором, а кем-то хуже. Преступником, который не знает, за что себя судить первым. Церковь и его домик тонули в такой густой темноте, что ее, кажется, можно было порезать ножом. Олег подошел к крыльцу и застыл. На ступеньке, там, где утром валялось яблоко (уже, наверное, сгнившее или утащенное птицами), стояла кружка. Простая, жестяная — точь-в-точь как те, что он таскал с собой в походы, и от нее шел легкий, едва заметный пар. Олег наклонился медленно, как будто поднимал не кружку, а чью-то отрубленную голову. Металл обжег пальцы, но он даже не вздрогнул. Из кружки пахло мятой, ромашкой и чем-то неуловимо своим. Так пах чай в детстве, после кошмаров, когда мама садилась на край кровати и гладила его по волосам, шепча что-то неслышное. Рука дрогнула сама по себе, и кружка едва не выскользнула. Это была не подачка, не «держи, бедолага», это было что-то персональное, интимное до мурашек. Кто-то не просто подсматривал из-за угла, кто-то знал. Знал его кошмары, его страх, его детство. Но кто мог знать такое? Кто вообще здесь, в этой дыре, мог знать его? Войдя в дом, Олег не просто закрыл дверь, он загнал засов и подпер ее стулом, ножками вперед. Смысла в этом не было никакого — оно проникало и в запертые дома, оставляя свои дурацкие фотографии и чай, но это было все, что он мог сделать. Хоть что-то. Хоть какая-то ебучая иллюзия контроля. Раздеваться даже не стал — стянул только ботинки, швырнул их в угол и повалился на кровать, но сон не шел. Совсем. В голове гудело, как если бы кто-то включил трансформаторную будку на максимум и забыл вырубить. Он тихо простонал, съехал на пол, уселся по-турецки в самый центр комнаты — спиной к двери, лицом к окну — уставился в темноту за стеклом и стал ждать. Ждать скрипа половиц, шороха на крыльце, нового «подарка». Чего угодно, хоть чего-нибудь. Но ночь была тихой. Тишина эта давила на уши, становилась физической — прямо в барабанных перепонках ломило от этого белого шума. Олег сидел так до рассвета, пока за стеклом не проступили грязные ветки деревьев, а комната не наполнилась светом. И только тогда, когда обычный мир начал медленно возвращаться, Олега озарила простая, пугающая мысль. Оно принесло ему кружку с чаем после того, как Олег спас девушку. Как награду или как оплату. И теперь оно знало, что Олег будет слушаться.***
Прошло три дня. Три дня этой неестественной тишины, которая давила так, будто кто-то подушкой на лицо навалился. Не было криков, не было шепота — ничего, только пустота, забивающая уши ватой и Олег уже начал думать, что он окончательно сошел с ума. Может, и правда срыв? Голоса в голове — так, побочка от усталости, а Алина — просто повезло, случайно угадал, вот и вся магия. Он почти убедил себя в этом. Почти. На четвертый день позвали отпеть соседского пьяницу. Мужика угрюмого, замкнутого, жившего на отшибе, ни с кем особо не водившегося. Отпевание было коротким, без причитаний, почти без людей — только те, кто по долгу да пара соседей из вежливости. А после, на паперти, участковый Максим, закуривая, хрипло бросил в сторону: — Геннадий-то пропал. На рыбалку пошел — и нет его, как сквозь землю провалился. Лодку пустую нашли, весла целы. Вода хоть и холодная, но тело бы давно всплыло... Олег кивнул, пропуская слова мимо ушей, а в висках уже назойливо выстукивало: «не лезь-не лезь-не лезь». Он вернулся в церковь, чтобы убрать кадило, потушить свечи — все-таки долг есть долг — и в полумраке пустого храма его взгляд зацепился за свечной ящик у подсвечника. Там, на отполированном дереве прилавка, лежало оно. Мокрый, грязный клубок лески, а из него торчал медный тройник, крючки блестели тускло, как старые зубы. По спине побежали мурашки, ладони мгновенно вспотели и похолодели, хотя в церкви было душно. Геннадий. Рыбак. Олег застыл, не в силах отвести взгляд. Это было не просто сообщение, это было приглашение. Иди и найди. — Нет, — вырвалось шепотом, губы едва шевельнулись, слипшись. — Нет, нет, нет, нет. Он резко развернулся, спотыкаясь о собственные ноги, и почти побежал к выходу, не оглядываясь. Пусть ищет кто угодно — соседи, полиция, хоть сам черт лысый. Только не он. Он больше не полезет в это. Не будет снова рыться в чужих страхах, в этой вонючей тьме, и вытаскивать на свет то, что должно было навсегда утонуть. Ему уже хватило. Своего дерьма тоже хватало с лихвой. Весь день он работал с какой-то маниакальной, почти бесовской одержимостью — колол дрова до седьмого пота, выскребал сарай до скрипа половиц, перебирал церковные книги, пока пальцы не онемели от пыли и к вечеру физическая усталость наконец притупила остроту того самого, въевшегося в кости страха. Он сидел на крыльце, оперевшись спиной о косяк, пил воду и тупо смотрел, как солнце сползает за лес. И тогда он увидел. По пыльной деревенской улице, прямо от леса, шел чужой. Высокий, в дорогой — сразу видно, даже отсюда — темной куртке, с рюкзаком за спиной. Городской, с первого взгляда — от поступи до осанки. Шел неспешно, оглядывался по сторонам, будто правда пытался впитать в себя эти пейзажи, а потом его взгляд скользнул по крыльцу, зацепился за Олега, замер на секунду и будто что-то для себя решил. Олег напрягся — за годы в глуши он научился чувствовать такие вещи за километр. Чужой резко сменил траекторию и теперь двигался прямо к нему. Внутри противно екнуло. Чужой в их глухомани — событие из разряда «вот это нихуя себе», потому что сюда просто так никто не забредал. Тем более такие. — Здравствуйте, — мужчина остановился у калитки, голос ровный, без намека на местный говор, даже слишком приветливый для того, кто только что вышел из леса. — Извините, если помешал. Я ищу отца Олега. Мне сказали, тут живет. — Это я, — Олег медленно поднялся, почувствовав, как спина отзывается тупой болью после всего дня работы. Мужчина улыбнулся. Улыбка получилась внезапно открытой, заставившей проступить у внешних уголков темных-темных глаз лучики морщинок. — Отлично. А то я уж думал, придется по всем соседям ходить, а у вас тут соседи — ого-го, — он повел плечом куда-то в сторону леса, давая понять, что прошел не меньше пары километров, прежде чем вышел к этому дому. — Меня Влад зовут. Владислав, если по паспорту, но это уже перебор, согласитесь, — он выдержал паузу, хотя, судя по всему, ответ ему был и не особо нужен, — Я писатель. Книгу пишу... ну, знаете, про деревни, про людей, которые от всего этого бегут или наоборот — находят здесь что-то. Вот услышал про вас и подумал: а почему бы не заехать, не поговорить, если не против. Обещаю не отсвечивать и не путаться под ногами. Олег молча его разглядывал. Всматривался, пытаясь нащупать под кожей фальшь, подмену, привычную сверхъестественную хрень, но нет — лицо было слишком уж живым, а взгляд — прямым, без той вечной мольбы, которую Олег научился читать в глазах всякой нечисти. Выглядел парень на свои... тридцать с хвостиком? Абсолютно нормально. Даже слишком нормально и оттого подозрительно. И все же... что-то было. Не холод, не страх, а скорее едва уловимое щемление где-то под ребрами, ощущение, что он уже видел это лицо. Не здесь, не сейчас, а во сне, может. — Гостиницы тут нет, — бросил наконец Олег, даже не скрывая раздражения. — Да я не привередлив, — Влад легко, одним движением, скинул рюкзак с плеча, и тот глухо шлепнулся на пыльную землю. — Могу в какой-нибудь заброшке у озера поселиться. Ну, или в сарае, — он снова улыбнулся — широко, по-дурацки приветливо, и в уголках глаз собрались те самые морщинки. — Главное — возможность пообщаться с вами. Мне кажется, ваша история... она очень необычная. Олег почувствовал странное сопротивление. Какая-то часть его орала, визжала, как резанная, чтобы он вышвырнул этого типа к чертям, захлопнул дверь и никого больше не пускал. Но это было бы странно. Перед ним же стоял просто вежливый городской писака, с глазами, в которые хочется смотреть и смотреть. Он был совершенно обычным. Очаровательным, даже. — В заброшке ночевать не стоит, — выдавил наконец Олег, сдаваясь. — Сыро там и... небезопасно. Есть у нас комнатка при церкви, для паломников. Можно там остаться. В глазах Влада вспыхнуло что-то такое искреннее, почти по-детски радостное, что у Олега внутри все перевернулось. — Отец Олег, — Влад выдохнул это так, будто молитву прочитал, — Вы меня просто спасли. Я вам благодарен так, что слов нет. Честное слово, буду тише воды, ниже травы. Мышь не потревожу, — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько света, что Олег на секунду ослеп. Олег только кивнул в ответ, молча разворачиваясь к низкому флигелю, и в ту же секунду ощутил спиной этот прилипчивый, горячий взгляд — будто кто-то выжег раскаленным прутом точку аккурат между лопаток. На секунду даже дышать стало тяжелее, но он заставил себя идти дальше, толкая дверь в узкий проем, пропуская гостя вперед. Комнатка оказалась маленькой, аскетичной до зубовного скрежета — железная кровать, матрас, стол и один-единственный, сиротливый стул. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то еще неуловимым — старыми книгами, наверное, или просто временем, которое тут остановилось много лет назад. — Вот, — бросил Олег коротко, упираясь спиной в косяк и скрестив руки на груди, как бы отгораживаясь. Влад шагнул внутрь, окинул взглядом это убожество, задержался на матрасе, на столе, на пустых стенах и медленно развернулся к Олегу. Улыбка на его лице стала чуть тоньше, но не пропала совсем, продолжая гореть где-то в уголках губ. — Спасибо, — повторил Влад, а потом добавил, глядя прямо в глаза, с легкой, почти дружеской иронией, — А я уж думал, кинете. Взгляд у вас был какой-то... ну слишком настороженный. Как будто я не просто переночевать прошусь, а как минимум душу вашу бессмертную украсть собираюсь. Олег не ответил. Просто развернулся и вышел, оставив Влада одного — обустраиваться, осматриваться. Возвращаясь к себе, он чувствовал странную пустоту — тревога никуда не делась, нет, она просто отступила, уступив место давящей усталости. Возможно, он просто сошел с ума от одиночества. Возможно, появление любого живого человека казалось ему теперь подозрительным. Дверь он, по привычке, запер на ключ, но в этот раз даже не попытался подпереть стулом. Все-таки присутствие другого человека — даже за тонкой стенкой — делало дом менее устрашающим. Олег плюхнулся на кровать, уткнулся лицом в подушку, еще пахнущую дешевым отбеливателем, и, к своему же удивлению, почти сразу провалился в беспросветный сон. Без сновидений, без кошмаров — словно его просто вырубило по щелчку. Из сна его вырвал настойчивый, дробный стук в дверь, от которого вздрогнули стекла в оконной раме. Олег дёрнулся всем телом, приподнялся на локте и тупо уставился на электронные часы. Цифры плыли перед глазами, расплывались в зеленых разводах. На улице едва-едва рассвело. — Отец Олег! — голос Максима, участкового, пробился сквозь дверь и резанул по слуху, как тупым тесаком. — Вставайте! Геннадия нашли! Олег скинул одеяло, на ощупь натянул подрясник, не застегивая, и открыл дверь. На пороге стоял запыхавшийся Максим — лицо серое, глаза выпученные, на лбу грязная полоска от рукава. — Где? — спросил Олег, уже зная ответ. — На острове Лебяжьем, прибило к берегу. Как он туда добрался, на утлой-то лодчонке? В такую погоду? Мы же вчера все обыскали! Его там не было! Не могло его там быть, понимаете?! Олег слушал, а внутри все сжималось, как если бы кто-то туго-туго затянул ему петлю на шее, да так, что легкие перестали работать, а горло перехватывало судорогой. Остров. Лебяжий. Даже название какое-то дурацкое, нелепое, а за ним — мокрая леска, вонзающийся в память тройник. Проклятый тройник. — И... он живой? — спросил Олег механически, просто потому что ему нужно было что-то сказать. — Живой? — Максим хрипло фыркнул, голос сорвался на что-то среднее между кашлем и надломленным смешком. — Да куда уж. Помер, ясно дело. Ладно, извини... дела. Участковый ушел, не оборачиваясь, а Олег так и остался стоять на пороге. Впился взглядом в предрассветное небо — такое же пустое и холодное, как у него внутри. Он не верил, не хотел верить. Это же просто совпадение, тупая случайность, а не та самая закономерность, которую он боялся признать с самого первого дня. Не та ниточка, которая тянется из прошлого и вот-вот затянется в мерзкую петлю. Сзади хрипло кашлянули, будто давленным смешком, от чего Олег вздрогнул и обернулся. Влад стоял на крыльце своей комнаты, уже одетый, с дымящейся кружкой в руках. Выглядел он свежим, отдохнувшим, будто и не ложился совсем. — Беспокойная ночка, — голос Влада звучал ровно. Он сделал мелкий глоток — не чтобы попить, а чтобы вставить паузу. — И часто у вас тут такое? Люди пропадают, а потом находятся там, где их в последнюю очередь ждешь? Тон вроде бы легкий, даже заинтересованный, но глаза блестели каким-то нездоровым, колючим любопытством. Таким, будто он уже знал ответ, но очень хотел услышать, как Олег будет извиваться. — Нет, — бросил Олег, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Не часто. — Жаль, — уголок губ Влада дрогнул в подобии улыбки. — Для книги бы сошло. Колоритненько. Таинственное исчезновение, неожиданное появление... — он сделал шаг вперед, и взгляд его стал тяжелым, прилипчивым, прямо за кожу щиплет. — А как вы думаете, отец Олег? Это чудо было или что-то другое? Олег почувствовал, как по спине побежали мурашки. Вопрос прозвучал слишком прямо, слишком в точку. — Промысел Божий неисповедим, — выдавил он заученную фразу. — Да, точно, — согласился Влад, и в его голосе послышалась едва уловимая насмешка. — Неисповедим. Я с вами совершенно согласен. Просто иногда он проявляется через такое, что волосы дыбом встают. Вот, к примеру... — Влад сделал паузу, подбирая слова, но Олег уже чувствовал, куда тот клонит. — Бывает, один человек вдруг знает, чует прям кожей, куда идти. И идет ведь, как слепой котенок, которого за шкирку тащат. Прямо вот тянет его, как по навигатору. Согласен, звучит смешно, но все же. Олег резко поднял на него глаза. — Это к чему? — Да ни к чему, — Влад беззаботно отхлебнул чай, как будто они говорили о погоде. — Просто мысли вслух, знаете. Девчонка эта... Алина, кажется? Уморительная история, ей-богу. Это ж вы ее нашли, да? Совершенно случайно, как я слышал. Олега как обухом по голове огрели. Откуда? Максим? Но Максим ничего не знал — Олег молчал как партизан, даже самому себе не признавался в деталях. — Деревня же, — Влад усмехнулся одними уголками губ, точно выудив эту мысль из его головы. — Здесь все новости за день облетает три раза. Особенно такие... чудесные. Он поставил кружку на перила крыльца и потянулся с таким видом, словно только что проснулся после долгого и приятного сна. — Ладно, не буду мешать. Пойду, прогуляюсь, вдохновения поищу, что ли. Авось, и мне какое-нибудь чудо повезет увидеть. Он кивнул Олегу и направился к воротам неспешной, ухоженной походкой — будто знал каждый камень под ногами, а это чертово село принадлежало ему со времен царя Гороха. Олег смотрел ему вслед, и тревога накатила с новой силой, сжимая горло холодными пальцами. Этот тип задавал не те вопросы, смотрел сквозь, а не на, и его появление здесь, именно сейчас, когда в голове у Олега наконец-то воцарилась хрупкая, выстраданная тишина — было слишком уж своевременным. Словно кто-то специально подгадал. Олег вспомнил первую ночь и тот голос, что спрашивал про яблоко Анны Петровны — он звучал насмешливо, язвительно, открыто. Голос Влада был другим: спокойным, обволакивающим, почти обаятельным. Но где-то в глубине, в самой подноготной, в их тембре дрожала одна и та же нота знания и понимания, как будто оба уже знали ответ, но спрашивали просто для приличия. И Олег с ужасом осознал, что ему до смерти не хочется оставаться в одиночестве. Потому что наедине с собой его единственным собеседником был тот невидимый голос. А теперь у него появился еще и живой.***
День тянулся, как резина, выматывая до тупой боли в висках. Олег пытался делать обычные вещи: раскладывал записки, перебирал свечи, заваривал чай, но из головы не вылазил этот новый постоялец. Мысли путались, спотыкались одна о другую и снова возвращались к Владу. В самой случайности его появления было что-то неестественное, как будто кто-то свыше специально организовал эту встречу — просто посмотреть, что будет. К вечеру он не выдержал — сорвался, натянул первую попавшуюся куртку и пошел к Агриппине Федоровне, даже не зная, зачем. Старушка распахнула дверь еще до того, как он успел поднять руку для стука, и лицо ее сразу же поплыло в улыбке. Морщины легли лучиками — она будто только его и ждала. — Олеженька, батюшка! Заходи, родной, я как раз с Алиночкой возюсь — показывает, как тут мне с этим патифоном разобраться, — она кивнула на старый смартфон, как на главный технологический прорыв века. — Уже и внуку написала, представляешь? Прям сама! Алина сидела за столом, сгорбившись над сияющим экраном. Поймала его взгляд и смутилась, опустив глаза, но уголки губ все же дрогнули. Рукой провела по волосам — неловко, словно поймала себя на чем-то запретном, на какой-то мысли, которую не должна была думать. — Спасибо вам еще раз, отец Олег, — выдавила она почти шепотом. — Ничего, — Олег присел на табурет, почувствовав, как та же неловкость накрывает и его. — Скажи... ты вчера в лесу, перед тем как я тебя нашел, никого не видела? Человека? Девушка нахмурилась. — Нет... Кажется, нет. А что? — Так, — Олег махнул рукой. — Писатель тут новый объявился, Владислав. Вчера по лесу шлялся. Мало ли, может, пересеклись. — А! Нет. Но он сегодня заходил, — голос Алины стал чуть живее. Олег почувствовал странное облегчение, как будто кто-то только что разжал пальцы у него на горле. — Такой приятный. Представился, спросил, как я. Книгу, говорит, про наши места пишет. — И что, много расспрашивал? — Немного. Про то, что я помню, про семью... — она пожала плечами. — Больше сам рассказывал забавные истории из своих поездок. Было очень интересно. Подбодрил меня. — Это хорошо, — Олег коротко кивнул и поднялся. — Ладно, я пойду. Выздоравливай. Он вышел на улицу, вдохнув чистый и свежий воздух. Может, он и правда все накрутил в своей башке? Ну писатель, и что? Работает себе, людей слушает, истории собирает. Ничего особенного. Ничего такого. Олег возвращался к церкви, когда увидел Влада — тот сидел на здоровенном валуне, сгорбившись так сильно, словно хотел стать частью этого камня, раствориться в нем, и с такой яростью водил карандашом по блокноту, что листы, кажется, должны были дымиться. Олег даже шаг замедлил, разглядывая эту напряженную спину, эти резкие движения. Услышав шаги, Влад дернулся, будто его застукали за чем-то постыдным, резко захлопнул блокнот и вскинул голову, и лицо его — еще секунду назад застывшее в какой-то отрешенной концентрации — тут же расплылось в той самой яркой, бесячей, но невероятно притягательной улыбке. — Отец Олег! Ну как вам вечер, а? Прям душа поет, сил нет. — Работаете? — Олег кивнул в сторону блокнота, не приближаясь. — Ага, впечатления пытаюсь выцепить, пока не улетучились, — Влад спрыгнул с камня и подошел ближе. — Заходил к вашей спасенной, к Алине. Хорошая девчонка. Жаль, конечно, что так вышло, но... — он дернул плечом, не заканчивая мысль. — Да, — Олег и не пытался развивать тему, только смотрел куда-то в сторону заката, где небо уже начинало наливаться густой синевой. — Знаете, — Влад задумчиво взглянул на закат, — я, вроде как, всю эту страну вдоль и поперек изъездил, думал, уже ничего не удивит. А такие места... они другие. Не знаю даже, как объяснить нормально, но тут будто кожей все чувствуешь, насквозь, и дышится как-то... свободнее, что ли. И люди тут не строят из себя хер пойми кого, не пытаются казаться теми, кем не являются. — Наивные, значит, — Олег усмехнулся, но в голосе не было насмешки, скорее какая-то усталая констатация. — Настоящие, отец Олег. Как вы, например. Выдержать тут, в этой гребанной тишине, когда ты наедине с собой и со своими тараканами, которые лезут из всех щелей... Это ж надо иметь яйца, прости Господи, — он говорил это не насмешливо, не пытаясь задеть, а так, будто только что сам для себя открыл какую-то важную, почти неудобную правду. Голос у него был не насмешливый, а хриплый, уставший. Как будто он не спрашивал, а констатировал факт, который сам для себя только что открыл. — Здесь тихо, — уклончиво ответил Олег. — Ага, понимаю. Сам иногда так думаю — сбежать бы куда подальше от всех. — Влад понимающе кивнул, заломил руки в замок за головой, потянувшись так, что хрустнули позвонки, и бросил на Олега по-детски любопытный и одновременно взрослый взгляд. — Отец Олег, а можно я еще побуду? Материала тут — завались, на десять книг вперед хватит, если по уму раскидать. И с вами... — он запнулся, поймав себя на слове, которое вылетело раньше, чем мозг успел его отфильтровать, — ...разговаривать интересно. Не как с остальными. По-нормальному. Просьба звучала так просто, по-человечески. Не попытка влезть в душу, а тупое, детское «не хочу быть один». Олег почувствовал во рту горький привкус — собственная паранойя опять шептала что-то про мотивы и скрытые цели. Но Влад просто стоял и ждал, и в этой тишине его молчание было громче любых слов. — Ладно, — выдохнул Олег, почти сплюнув с языка горький привкус собственной паранойи. — Оставайтесь. У Влада лицо вспыхнуло так ярко и так искренне, что Олега аж передернуло. Будто ему не какую-то полуразваленную келью у черта на куличках предлагают, а весь мир в ладошки вручили и бантиком сверху завязали. Олег моргнул, смахивая этот чересчур навязчивый образ — ему сейчас вообще не до этих детских радостей и щенячьих восторгов. — Спасибо! Честное слово, мешать не буду, — Влад резко дернулся к рюкзаку, прислоненному к валуну. Движения такие рваные, будто он правда боялся, что Олег сейчас передумает, развернется и уйдет, оставив его тут с этим рюкзаком, — Чаю прихватил хорошего. Составите компанию? В благодарность, так сказать. Жест оказался настолько простым, настолько, блять, мирным, что Олег завис на пару секунд, переваривая. Внутри что-то неприятно екнуло — то ли усталость от собственного пустого дома, который ждал его за поворотом, то ли от этого дурацкого предложения, от которого почему-то не хотелось отказываться. Дом давил тишиной, этими четырьмя проклятыми стенами и ощущением, что возвращаться туда совсем не за чем. — Давайте, — кивнул он. — Только я зайду, свет включу. А то в потемках сидеть не хочется. Олег топал к своему дому, и на этот раз ноги даже не ныли — шаг был легче, почти пружинистым. Может, это и правда было то, что ему нужно — не молитвы, не начитки, которые только глушили шепот на время, а потом голоса возвращались с удвоенной силой. Просто человеческое... что? Присутствие? Чтобы заглушить наконец этих долбаных призраков в голове, их вечное, назойливое: «помоги-помоги-помоги-помоги». Он щелкнул выключателем, желтый свет ударил по глазам, слишком яркий для его одинокой берлоги. Поставил на стол две кружки, простые, без изысков, какие нашлись первыми в шкафу. Через пару минут в дверь постучали. — Заходите, — бросил Олег, не отрываясь от спиртовки, пальцами ловя капризное, дрожащее пламя. Влад вошел, прижимая к груди какую-то деревянную шкатулку. Поставил ее на стол — аккуратно, почти бережно — и открыл. Внутри, в идеальном порядке, лежали пакетики с чаем, палочки корицы и несколько звездочек бадьяна. — Моя походная аптечка для души, — с легкой улыбкой выдохнул он. — В долгих поездках без этого — сдохнуть можно, честное слово. Позволите? Олег кивнул. Смотрел, как Влад привычно, даже как-то по-хозяйски, насыпает заварку, добавляет пряности, ломает палочку корицы пополам, хотя можно было и целиком кинуть — вкуса бы не изменилось. Ничего особенного не происходило, обычные бытовые движения, а внутри все равно скручивало где-то под ложечкой. Комом колючей проволоки, которая медленно разматывалась, цепляя за живое, выдирая куски того, что Олег привык считать своим спокойствием. — Вы часто так? В поездках? — спросил Олег, чтобы разрядить молчание. — Знаете, постоянно, — Влад залил заварку кипятком, и по комнате поплыл терпкий, согревающий аромат. — Город душит, а здесь... — он мотнул головой в сторону окна, — здесь прям дышится. И мысли другие совсем. Правда же? Олег промолчал. Его мысли здесь никуда не делись — они впивались в черепную коробку теми же когтями, сцепились где-то в глубине и не думали отпускать. Влад разлил чай по кружкам, звонко стукнул дном чайника о стол и протянул одну Олегу. — Попробуйте. Древний рецепт, говорят, ум прочищает. Вранье, конечно, но вкус все равно приятный. Олег сделал глоток. Напиток был и правда хорош — обжигающий, с глубоким, пряным вкусом, который растапливал ком в горле. — Спасибо, — выдавил, даже не поворачивая головы в сторону Влада. — Да вы что, отец Олег, — Влад хмыкнул, отставляя свою кружку с едва слышным стуком. — Это вам спасибо. Вообще, людей, которые от чего-то бегут — я видел выше крыши, а вот тех, кто к чему-то — по пальцам пересчитать. Городские ведь о тишине этой мечтают, а когда оказываются в ней... им пиздец, — он небрежно шлепнул себя по губам, отмахиваясь от собственной же грубости. — ой, простите. Им просто страшно. А вам? Не страшно здесь? Вопрос был задан мягко, без издевки. Как если бы писатель, наконец-то встретился лицом к лицу с персонажем, которого до этого только придумывал. — Привык, — бросил Олег, снова уходя в сторону. — Понимаю, — мелко кивнул Влад, отставляя кружку. — Да и тишина эта... она же редко бывает пустой. В ней своих голосов полно. Не в буквальном смысле! — он тут же поправился, заметив, как Олег напрягся. — Хотя хрен его знает. Но я вообще про другое, про мысли, про память там. Они же в тишине не исчезают, а наоборот — наружу выползают. Олег смотрел, как пар от чая медленно растворяется в холодном воздухе комнаты, и внутри все резко и болезненно сжалось. Словно Влад не просто слова подобрал неудачно, а сунул руку ему под ребра, нащупал ту самую старую трещину в душе, затянувшуюся тонкой коркой, и без спроса по ней провел. Нежно так, аж мурашки побежали по спине и захотелось либо заорать, либо схватить его за глотку, чтобы прекратил. — Бывает, — коротко согласился он. Чай допивали в основном молча, но молчание это уже не давило своей неловкостью. Олег с удивлением поймал себя на мысли, что чужое присутствие в его доме... не раздражает. Вообще. Даже наоборот, немного разбавляет эту въевшуюся в стены тишину. Не лечит, конечно, просто притупляет, как дешевый обезбол, который глушит боль, но не вытаскивает корень. Влад встал первым, ставя на место свою кружку. — Ладно, пойду я, наверное. Не буду вам тут мозги выносить своими философскими вопросами. И... спасибо. За ночлег и вообще. Олег лишь буркнул что-то неразборчивое, поднимаясь следом. Тело ныло, каждая мышца просилась обратно в тепло и мягкость кресла, но он поплелся к выходу — по привычке, по дурацкой вежливости, потому что так надо. На пороге Влад резко развернулся, будто вспомнил что-то важное. Свет из прихожей бил ему в лицо, выхватывая лишь половину — скулу, уголок рта, один глаз. Взгляд в этой игре света и тени казался глубже, темнее. — Отец Олег, а завтра покажете церковь? Изнутри? — голос звучал мягко, почти нерешительно. — Если можно, конечно. Я старую архитектуру с детства люблю. Просьба была обычной — любой турист попросил бы о том же. Но от этого было только хуже, потому что Влад не был любым. И это «люблю» прозвучало так, будто он признавался в чем-то сокровенном, а не в простом увлечении камнями и сводами. — Хорошо, — согласился Олег почти машинально, даже не подумав. — После утренней службы. — Договорились. До завтра. Влад одарил его своей по-дурацки солнечной улыбкой, и растворился в темноте дверного проема, захлопывая дверь с тихим щелчком. Олег не двигался, как пригвожденный к месту, а потом медленно прислонился лбом к косяку, вжимаясь в дерево так, чтобы стало хоть чуть-чуть больно. В комнате пахло чаем, корицей и чем-то еще — его гелем для душа, наверное. Было тепло и как-то... пусто. Он заставил себя оттолкнуться от дверного косяка, и подойти к столу — надо было убрать кружки, навести порядок, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума от тишины. И тут его взгляд упал на блокнот. Потрепанный, кожаный, он валялся на лавке у стены — выпал, должно быть, из сумки или из заднего кармана, когда Влад чай доставал или проверял, не оставил ли чего. Олег медленно протянул руку и взял его. Искушение заныло где-то под ложечкой. Нельзя. Это не его. Это граница, черта, за которую... Он уже переступил столько черт, что еще одна — какая, блять, разница? Одним грехом больше, одним меньше — мир не рухнет. Он приоткрыл обложку и увидел на первой же странице аккуратный, четкий почерк: «Наблюдения. Село Н. Приход отца Олега». Ниже шли заметки. Совершенно обычные, как выписанные из какого-то дурацкого путеводителя. «Ландшафт — холмистый, смешанный лес, атмосфера уединения, покоя.» «Население — пожилые, консервативные, но доброжелательные.» «О. Олег — бука, тяжелый взгляд, с собой не в ладах. Интересный тип для изучения.» Олег почувствовал, как к горлу подступает комок — то ли от смущения, то ли от стыда за этот свой дешевый шпионаж. Он почти решил захлопнуть блокнот, отшвырнуть его подальше, как будто не трогал, но палец сам перелистнул страницу. На следующем листе не было ни строчек, ни наблюдений. На странице был рисунок. Обычный карандашный набросок, умелый такой, живой. Это было его лицо, но не настоящее — изможденное и серое, а какое-то другое, более молодое, одухотворенное что ли. Таким, каким он был... до. И в уголке, мелко, почти неразборчиво: «In memoriam...» Памяти? Чьей памяти? Его? Олег захлопнул блокнот резко, с громким хлопком, словно обжегся. Сердце заколотилось где-то в гортани, ладони стали липкими и предательски влажными. Можно было найти логику — художник, вдохновился, набросал портрет. Слово «In memoriam» — просто часть образа, да, конечно, эстетика, черный юмор, все дела. Всегда же можно все объяснить, рационализировать, затолкать обратно в ящик с надписью «нормально». Олег медленно снова поднял блокнот, провел пальцем по помятой обложке, положил его обратно на лавку — аккуратно, как если бы даже не прикасался. Вернет завтра. Скажет, что не смотрел. Но когда он лег спать, перед глазами встало это лицо — нарисованное, но как будто живое. Его — и не его одновременно. А тишина в доме снова стала звенящей, оглушительной, словно кто-то выключил все звуки в мире, оставив только этот навязчивый гул в ушах и стук собственного сердца.
