На нашей стороне

Я так тебе откроюсь, распорю все швы — смотри: Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри Ты просто будь стерилен, когда погружаешься Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься и я останусь

      Олег вырвался из сна с таким чувством, будто ему в грудь вогнали бетонную плиту — не постепенно, а одним махом, наотмашь, чтобы ребра треснули и раздавили легкие. Все внутри горело, в ушах стоял тот самый внутренний звон, который всегда начинался как тихий гул, а потом нарастал до рева сирены, пока не становилось ясно: паника уже здесь, она уже у тебя внутри, и дальше будет только хуже.       Олег замер, уперся спиной в холодную стенку кровати и слушал. Дома быль тихо, но не так, когда Влад был рядом — когда его дыхание и рука на плече хоть на пару часов глушили кошмары. Нет, эта тишина была мертвой. Вымершей. Как в тех квартирах, где уже все самое плохое случилось, а ты просто еще не дошел до нужной комнаты, чтобы в этом убедиться.       Ноги подкосились, будто после недельной пьянки — Олег сполз с кровати и поплелся в основную комнату. Пустота встретила его вовсеоружие: нетронутый чайник на столе, вчерашние кружки с подсохшими на дне коричневыми разводами. Ни чая, ни завтрака, ни дурацкого «доброе» Влада, которым тот будил его даже в самые поганые дни, с той своей наглой ухмылкой, от которой хотелось и заорать, и оказаться ближе, и никогда больше не отпускать.       Абсолютно ничего.       Он натянул на себя первое, что попалось под руку — рубашку, штаны, валявшиеся на полу — и выскочил на улицу, даже не обувшись как следует. Холодный воздух ударил в лицо, и Олега на секунду скрутило, словно от удара под дых. Он подбежал к флигелю и постучал. Сначала осторожно — костяшками пальцев, а потом уже кулаком, со всей дури, отчего в запястье резко дернуло, будто сустав вот-вот выскочит.       — Влад? — голос сорвался на хрип.       В ответ — ничего. Только глухой стук собственного сердца в ушах и тишина, нависшая над всем, как саван. Дверь не дрогнула даже под ударом плеча.       Заперто. Наглухо.       В горле вдруг запершило, сердце заколотилось не в груди, а где-то в самом основании глотки. Олег, почти не соображая, обошел флигель и вжался в грязное, заиндевевшее стекло, заслонив лицо ладонями. Комната была пустой, кровать заправлена с армейской педантичностью, на столе — ни пылинки, на спинке стула — ничего. Чисто, стерильно, словно его здесь и правда не было. Вообще никогда.       Ледяная пустота ударила в виски — резко, будто кто-то вывернул рубильник где-то в подвале сознания — и разлилась по жилам, сдавливая так, что дыхание перехватило на полувдохе. Олег почти бегом рванул обратно в дом, хватаясь за последнюю дурацкую соломинку, потому что иначе он просто сойдет с ума. А вдруг... вдруг записку оставил? Хоть строчку, хоть слово, блять. Не может же быть, чтобы ничего.       Он метался по комнате — взгляд скользил по полкам, столу, подоконнику — пока не наткнулся на его забытую с вечера рясу, брошенную на стул, будто в спешке. На груди, прямо там, где глухо и неровно стучит его же сердце, алел маленький, искусно вышитый шелком узор.       Олег медленно подошел и потянул ткань на себя. Это был не просто узор — это был герб. Тот самый, что он видел в пыльных книжках, которые находил в библиотеке. Ядовитые строки тогда выжглись в памяти: символ, который использовали в средневековых трактатах для обозначения одного из князей тьмы. Падшего ангела, чья специализация — искушение отшельников. Разложение одиноких душ.       Игла, наверное, была тонкой-тонкой, а шелк — скользким, мерзко-нежным. Олег не почувствовал ровным счетом нихрена, когда это случилось. Это ведь было в их последний вечер. Во время последнего, блять, разговора, когда Влад улыбался ему той своей дьявольской улыбкой, а Олег ему верил, верил, как последний идиот.       Он отпустил рясу и отшатнулся, спиной впечатавшись в холодную стену. К горлу подступил ком — не просто тошноты, а осознания всей глубины своего падения. Он не просто проиграл, не просто оказался слабее. Его отметили. Пометили, как вещь, как дом, в который вселился новый хозяин и на двери которого оставил свой номер — чтобы все видели, чей он теперь. Как дурацкий ярлык на аукционе. Продано.       Олег медленно сполз по стене, пока спина не встретилась с холодным полом, а потом так и лежал не в силах пошевелиться, тупо уставившись в одну точку на потолке. Тишина, которой он так жаждал все эти дни, теперь давила на виски, заставляя сердце колотиться так, будто пыталось выпрыгнуть через горло. И вот до него дошло — это и не тишина вовсе, а так, пауза. Затишье перед очередным штормом, глоток воздуха перед тем, как тебя снова швырнет на самое дно, с размаху, чтобы кости хрустнули. Игра, сука, только начиналась. А он, Олег, в ней не проигравший. В этой игре он был главным призом. Разменной монетой, лотерейным билетом, нахрен не нужной безделушкой, которую ставят на полку и забывают. Пылится, пока настоящий хозяин жизни решает, что с ней делать.       Где-то глубоко внутри, под этим спрессованным в камень комом из стыда и отчаяния, вдруг шевельнулось что-то крошечное. Что-то острое, колючее, похожее на злость. Или на ту самую идиотскую, упрямую надежду, которую он так и не смог в себе добить до конца, сколько ни пытался. Даже тогда, в самую черную ночь, когда внутри выло все, что могло, она тихонько скреблась где-то под ребрами, как последний крысиный выводок в подвале. Толком не живет, но и не дохнет.       Пока этот ебучий стыд жжет изнутри, словно кислота разъедает все нутро — ты еще не опустился на самое дно. Значит, еще можешь чувствовать. Значит, еще не сдох.       Но чтобы выжить по-настоящему, а не просто существовать вот так, прикинувшись ковриком у чужой двери, надо было сделать самое пиздецовое и унизительное из всего невозможного. Признать. Признать, что Саша, этот заносчивый, вечно правый во всем придурок, на этот раз был прав. И позвать его, попросить помощи.       Олег медленно поднял голову, позвонки хрустнули, словно он не двигался сто лет. Телефон лежал на другом конце стола, на фоне кипы каких-то бумаг. Такой черный, такой спокойный и такой бесконечно далекий, будто его туда специально положили — вот оно, твое спасение, Олежа. Дотянись. Просто дотянись, и все — твой брат, который, скорее всего, уже проклял тебя на всех языках мира, возьмет трубку и... И что? Простит? Примчится спасать? Ну-ну.       «Низзя-низзя-низзя», — заныло внутри тоненьким, детским, испуганным голоском. Это было невозможно. Унизительно до тошноты, до слез, до желания вырвать собственные кишки и заткнуть ими эту истерику в голове. Словно проглотить собственную же блевоту и улыбнуться, облизнувшись, сказав: «вкусно».       Каждый сантиметр, отделявший его от этого дурацкого смартфона, казался пропастью. Позвонить Саше? После всего? После того, как он наорал, вытолкал брата за дверь в тот самый холодный осенний дождь? Это было уже за гранью. За пределами всего, на что он был способен в здравом уме. А ума, похоже, уже и не осталось. Или, может, как раз вот это и было тем самым его «способен» — ломать все вокруг, а потом ныть в пустом доме, в который он сбежал, как последний трус.       Олег поднялся с пола, и тело ответило ему сплошной болью, будто его и правда отмудохали ногами, не жалея. Не встал — дополз, по-собачьи, упираясь ладонями в линолеум, пока не нащупал холодный корпус смартфона. Взял его не чтобы звонить, а просто чтобы ощутить этот гладкий, бездушный пластик в руке. Потом, с диким, детским бессилием, застывшим комком в горле, швырнул об стену изо всей своей дури.       Он тяжело дышал, упираясь руками в стол, пока пальцы не побелели. Ладони впивались в край стола до побелевших полос, до боли, но он эту боль уже не чувствовал. В ушах гудело, гудело так громко, будто кто-то выкрутил все тумблеры на максимум, и теперь оттуда, из глубин черепной коробки, неслось одно-единственное слово:       Один.       Один. Один. Один. Одинодинодин.       Все, блять, закончилось. И самое поганое — он это чувствовал. Не мозгом понимал, а кожей, нервами, каждой царапиной на этой изъеденной душе. Чувствовал эту звенящую пустоту под ребрами — там, где еще вчера горело из-за чужого присутствия, теперь была дыра. Самый настоящий сквозняк в грудной клетке.       Выбора, по сути, не было. Вернее, был. Он всегда был.       Либо смириться.       Смириться с этой поганой меткой, будто кислотой выжженной под кожей, с этим чужим присутствием, которое въелось не просто под кожу — в кости, в мозг, в самую душу, которую теперь методично, по кускам, вырывало изнутри. С этой вечной тишиной, в которой он теперь всегда будет слышать чужой шепот, чужой вздох, чужое, блять, одобрение. С тем, что он больше никогда не будет принадлежать себе. Что его «я» теперь навсегда с приставкой «мы», как проклятье, как клеймо, как пожизненный приговор.       Либо...       Олег резко выпрямился, отчего в висках застучало молотками, прострелило так, что перед глазами поплыли черные пятна, а в ушах завизжала натянутая струна. Он схватил рясу — эту пахнущую ладаном и лицемерием тряпку с ненавистным вышитым знаком, который сейчас казался не символом, а насмешкой, плевком в душу — и швырнул ее в самый темный угол комнаты. Нахуй. Нахуй все это. Нахуй эту игру в святость, в которую его втянули без спроса. Пальцы дрожали, когда он стягивал через голову рубашку, швы скрипели, ткань рвалась у плеча, но ему было плевать. Он натянул вместо нее простую темную толстовку, грубую, пахнущую пылью и свободой. Ткань была жесткой, без намека на мягкость или святость.       Подошел к зеркалу и в тусклом свете на него теперь смотрел не священник, а просто уставший до чертиков, злой парень с синяками под глазами, похожими на грязные подтеки. Ни разу не святой. И уж точно не его. Просто Олег.       Ноги сами понесли к церкви на каком-то долбанном автопилоте, будто тело помнило дорогу лучше, чем голова, полная шума и этого вот шепота. Очнулся только когда ключ в замке резко щелкнул и тишина внутри ударила по ушам.       Свет зажигать не стал. Да и зачем он нужен? В глазах и так все плыло, мир качался, как палуба во время шторма, и хотелось только одного — чтобы перестало. Хоть на секунду. Прошел на ощупь, спотыкаясь о пустые ряды скамей — они словно нарочно цеплялись, преграждая путь, как будто сама церковь отталкивала его. Добрел до Царских Врат, ухватился пальцами за ледяное литье, и металл впился в кожу, будто хотел прорезать до кости. В висках забилось с новой силой, отдаваясь тупой, размазанной болью где-то за глазами, в голове, внутри.       «Не прошу забрать, — выдавил он мысленно, и даже внутренний голос прозвучал хрипло и по-дурацки. — Не надо мне твоего чуда. Дай... дай просто не сдохнуть и справиться самому».       Олег замер, затаив дыхание, как дурак, ждал хоть чего-то — голоса в голове, этого ощущения благодати, тепла под ребрами, удара тока в солнечное сплетение. Все, что угодно. Но ничего не происходило. Стояла только тишина — та самая, о которой он так мечтал все эти годы, которой иногда бредил по ночам, когда вокруг гудело от чужих мыслей и чувств. И тогда до него дошло. Еб твою мать, так вот оно что. Так вот какой ответ.       Никто не придет.       Ни Бог, которому он молился в детстве, ни Саша, который всегда знал, как лучше, ни эта вселенская справедливость, которая, оказывается, и не справедливость вовсе, а просто пиздеж. Ему даровали его же свободу воли. Даже здесь. Особенно здесь. Прямо на самом краю, где, казалось бы, уже не до выборов — только кричать и молить.       Олег резко развернулся и вывалился из церкви на паперть, почти споткнувшись о порог. Сладковатый, приторный запах ладана теперь воротил, казался таким же фальшивым, как и его улыбка, которой он награждал прихожан на исповеди. За оградой кучка мужиков, пуская кольца дыма, тупо пялилась в его сторону, перешептываясь. «Батюшка» без рясы, с трясущимися руками и дикими глазами — зрелище, конечно, то еще, но Олег прошел мимо, даже не глядя. Ему было плевать. На них, на весь этот божий свет, который так и не зажегся, когда стало темно.       Он брел, почти не чувствуя ног, в сторону дома Агриппины Федоровны — к своей последней зацепке, соломинке, за которую уже готов был ухватиться, хотя внутри все вопило, что он ее не просто сломает — он сожжет до тла и развеет этот пепел по ветру, чтобы даже памяти не осталось. Чтобы наконец унять эту чертову тревогу, что скреблась внутри, как крыса в клетке.       Старушка открыла не сразу, сначала щелкнул глазок, потом цепь. Распахнула, испуганно хлопая мутными глазами.       — Батюшка? Что случилось-то?       — Агриппина Федоровна, вы Влада давно видели? Ну, писателя городского.       — Какого такого, милок? — она искренне, по-старушечьи, удивилась.       Вот она — ледяная игла, которая вошла прямо под ребра, в самое сердце, и пронзила насквозь, выдернув на мгновение весь воздух из легких. Олег еле слышно выдохнул, пальцами впиваясь в ладони, пока не почувствовал влажность собственной кожи — или крови, он уже не различал.       — Высокий. Волосы темные такие, татуировка на шее. Помогал вам калитку чинить еще, помните? — он выдавил это сквозь зубы, уже ненавидя и себя, и этот вопрос, и всю эту ебаную пьесу, в которую его втянули.       Он ждал — ну вот, сейчас, старушка вспомнит. Морщинки вокруг глаз соберутся в знакомые лучики, губы дрогнут в улыбке, скажет: «Ах, этот красавец-то, писатель ваш... как же, помню!», но она лишь покачала головой, безразлично, будто речь шла о погоде, или о том, что картошка подорожала. И в тот миг Олегу стало окончательно, кристально ясно — это конец. Последняя ниточка, за которую он цеплялся все эти часы, с хрустом порвалась. Теперь он просто стоял тут, на этом пыльном, выцветшем от солнца пороге, с такой пустотой внутри, что она гудела в ушах, как старый трансформатор на заброшенной подстанции. Монотонно, навязчиво, сводя с ума.       — Батюшка, да вы что, родной? Калитку-то мне зять Степаныч, соседский, на прошлой неделе латал. Сваркой, видите шов? Какие такие тут у нас писатели будут? Не было тут никого, ей-богу.       Олег дернулся назад, как от удара прямо в солнечное сплетение. Не метафорически — реально, физически: воздух вышибло, в глазах зарябило, в висках застучало. Коллективная шиза, этот нарисованный им же мир, в котором Влад был, в котором он оставил след — разом схлопнулась. Марево рассеялось, стоило ему наконец докопаться до правды. Необходимость в этом дешевом лицедействе и в этих натянутых улыбках — отпала. Все. Шоу закончилось.       Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Крики Агриппины — что-то про чай, про то, чтоб не тужил — впивались в затылок острыми льдинками. Олег затыкал их изнутри, сжимая челюсти до хруста, до белых звездочек в глазах, пока на языке не проявлялся вкус крови. Просто чтоб чувствовать что-то, кроме этой пожирающей пустоты.       Зашел в первый попавшийся магазин — «Продукты», в котором пахло сыростью и дешевым отбеливателем. Завел заезженную пластинку: «Влада не видели? Владислава?» Продавщица, жуя жвачку, пожала плечами, будто он спросил не про человека, а про марсианский десант или розовых единорогов. Мужики у забора, те самые, с покосившимися досками и вечными перекурами, оглядели его с таким видом, словно он только что с Луны свалился. Он пытался всунуть свое «Влад, писатель, высокий, в черном» сквозь их оханья и похабный смех — бесполезно.       Единственный свидетель — он сам. Его собственная, никчемная, предательская память, которую он вывернул наизнанку за эти часы. И эта чертова метка на рясе, которая пылала теперь не стыдом, а чистым, беспримесным издевательством. Больше — ничего.       Олег вернулся к церкви и буквально рухнул на ступеньки крыльца, не чувствуя удара о камень. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливые тени. Они тянулись к нему прямо по камню, будто живые щупальцы — пытались ухватить, затащить в эту черную жижу, которая теперь и была его новой реальностью. Он был один. Совершенно, окончательно, блять, бесповоротно один. Со своим знанием, со своей картонной верой — этим жалким щитом, который сейчас крошился прямо в пальцах, осыпаясь пылью и трухой. И с врагом. С врагом, который был сильнее, умнее и который теперь въелся — под кожу, в кости, в самое нутро. Стал частью его самого, как зараза, как гниль, которую уже не вырезать.       Он просидел, пока последний отблеск солнца не сгорел в кронах. Холод заползал под толстовку, цеплялся липкими лапками за позвоночник, но он почти не чувствовал — или чувствовал, но это было единственное, что напоминало: ты еще жив. Ты еще дышишь. Больно — значит живой. Хреновое утешение.       Он поднялся, отряхнул задубевшие ноги и толкнул дверь плечом. Олег зажег все, что горело: каждую свечу, каждую лампадку. Сотни огоньков взметнулись в ответ, затанцевали в глазах ликов на иконах — смотрели на него пусто, без осуждения, без чего бы то ни было. Пространство на секунду ожило этим неровным, пляшущим светом, но молиться он не стал. Какая, к черту, молитва? Здесь они не работали. Не для таких, как он, и не против таких, как Влад.       Он стал готовиться.       Жертвенный нож для просфор лежал на алтаре, будто его там и ждали все это время. Блестел в свете свечей холодным, зловещим отсветом. Олег подошел, взял его — металл был ледяным, почти обжигал ладонь, рукоять он сжал так, что костяшки побелели, заскрипели. Повернулся и медленно, как хищник, который чует кровь, пошел между рядами.       Он не искал призраков — на них ему давно было плевать, не вслушивался в голоса — своих хватало с лихвой. Они сейчас и выли на одной ноте, срывались в истеричный визг и вдруг затихали, будто боялись до дрожи того, что он задумал. Олег вглядывался не в воздух — в самую густую, черную тень за колонной. В пыль на полу, которую никто не вытирал. Искал след, ту самую «чернуху», про которую с таким отвращением твердил Саша. Запах бесовщины, который всегда остается после таких, как Влад. То, что их выдает с потрохами, и то, что в итоге их же и стирает в пыль.       Олег вышел из церкви и тем же медленным шагом направился к флигелю. На этот раз дверь — надо же — не была заперта. Влад всегда был уверен, что ему все сойдет с рук, или просто плевал на все — Олег знал эту его привычку. Он толкнул ее плечом, и комната встретила его пустотой. Пахло только старым деревом, затхлой пылью и мертвым воздухом. Ни одного намека на то, что здесь кто-то жил, дышал, был. Ни вещей, ни энергетического отпечатка, ни запаха того чая, который почему-то так въедался в кожу. Словно ему все померещилось, словно никакого Влада здесь и не было никогда.       Олег водил ладонью по стенам, по столешнице, давя пальцами в шершавую штукатурку, пока не заболели подушечки. Пытался уловить то, что описал Саша: эту дыру, выжженное место, пустоту, которая должна была висеть в воздухе густым маревом. Но под кожей была только шершавая текстура да холодное, мертвое дерево. Его дар работал иначе — он видел мертвых, слышал их шепот, но не умел щупать энергию кончиками пальцев, как брат. Не видел этой липкой, склизкой грязи, о которой говорил Саша. Не чувствовал ничего, и это бесило больше всего.       Отчаяние накатило новой волной, и в глазах поплыла та самая белесая мутная пелена, а в ушах воцарилась тишина. Не та, благословенная, а оглушающая, мертвая. Та самая, из которой не доносилось ни шепота его мертвяков, ни дыхания в соседней комнате, ни этого вечного фонового гула, что заменял ему музыку. Полный, абсолютный, ебаный пиздец. И некому больше было выключить этот пиздец.       Взгляд упал на собственную руку. Белая до синевы, от холода или от страха — хрен поймешь. Сжатая в кулак на черной, липкой от пота рукояти ножа для просфор. В руке, которая привыкла сжимать чужую ладонь в минуты, когда все становилось хуже некуда, теперь лежало только это холодное железо.       Осенило.       Олег развернулся и вышел, даже не прикрыв дверь. Не к дому — нахрен этот дом, нахрен эту пустоту, нахрен все. Он пошел вглубь двора, туда, где торчал из земли почерневший, мокрый пень. От той самой яблони, которую они... которую оно помогло ему спилить. Дерево будто истекало и после смерти — чем-то темным, жирным, проступающим сквозь кору. Как гной из незаживающей раны, как воспоминание, которое не вытравить.       Олег подошел вплотную и рухнул на колени. Земля была ледяной, сырость мгновенно просочилась сквозь ткань, пробрала до самых костей — будто сама грязь тянулась к нему, пытаясь втянуть внутрь. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами он задрал рукав толстовки, приложил лезвие к внутренней стороне предплечья, туда, где синие вены просвечивали сквозь тонкую, мертвенно-бледную кожу, и надавил. Острая боль пронзила кожу, и через секунду медленно, почти нехотя, проступила тонкая, алая черта.       Олег сжал руку в кулак, наблюдая, как на срезе собирается темная, почти черная капля. Она повисела секунду, дрогнула — будто не решаясь — и упала на черный, трухлявый пень.       Бздынь.       Звук был глухим, почти невещественным. Капля впиталась мгновенно, оставив после себя лишь жирное, чернеющее пятно. Не кровь — предложение. Приманка.       — Я не зову тебя, — Олег оторвал взгляд от пятна, вглядываясь в сгущающуюся перед ним темноту. — Я вызов бросаю. Хотел мой дух, тварь? Так приди и возьми сам, лицом к лицу. Посмотрим, кто кого.       Он вглядывался в темноту до рези в глазах, пока в висках не застучало. Ветер шуршал голыми ветвями, где-то за лесом, за этим долбаным проклятым лесом, одиноко и тоскливо выла собака. Один раз, второй, третий... И потом — ничего. Только тишина, которая давила на барабанные перепонки хуже, чем самый громкий звук.       И тогда он почувствовал. Не услышал, не увидел — кожей ощутил, как воздух вокруг сгустился, стал вязким, липким, будто его обмакнули в холодный сироп. Давление в ушах нарастало — такое чувство, что его с силой опускали на глубину, где нет ни звука, ни света, только всесокрушающая, давящая на ребра тяжесть. Дышать стало невыносимо, горло сжал знакомый панический спазм — тот самый, от которого темнеет в глазах и подкашиваются ноги.       И тогда — бах! — погасли все свечи в церкви, что маячила вдалеке. Не сдуло ветром, не замигало — погасли разом, будто чья-то незримая ладонь раздавила каждое пламя, каждую искру. Лай собаки тоже оборвался на полуслове, как будто ей в самом деле пережали глотку. Тишина стала абсолютной, густой, почти осязаемой.       Олег поднялся медленно, не отрывая взгляда от пня. Из тени позади, прямо из гнили и сырой земли, поползла муть. Сначала просто бесформенный и противный сгусток тьмы. Потом она вытянулась, налилась контурами, будто кто-то невидимый лепил из грязного, вонючего пластилина, стараясь слепить что-то знакомое. С кривой ухмылкой и черными глазами.       Вот же сука.       Это был Влад. Тот же самый, но теперь в нем не осталось ничего — ни чертовых едких шуток, ни той самой нежности, с которой он обращался к Олегу, ни этого блевотного тепла, которое било от него волнами, когда он был рядом. Одна сплошная пустота, вывернутая наизнанку. Глаза — не глаза, а черные дыры, в которых гасло все: и свет фонаря за спиной, и отблески звезд, и даже память о том, каким он был раньше. Он не улыбался — да и лица как такового уже не было, только эта поганая оболочка, шкура, натянутая на ничто.       Они замерли друг напротив друга в звенящей тишине церковного двора. Между ними лежал этот пень, весь в черной, запекшейся крови — похожий на хреновый такой языческий жертвенник. Место, где только что резали скотину.       — Наконец-то. Без масок.       Сущность, что когда-то отзывалась на имя «Влад», медленно склонила голову. Не в поклоне, а как будто разглядывала дерьмо на подошве и размышляла, а стоит ли оно усилий, чтобы стереть. В груди у Олега резко заныло — фантомно, но до жути знакомо.       «Научился, — голос был пустым, плоским, лишенным чего бы то ни было человеческого. — Призывать ценой крови. Это... сильно.»       — Я не призывал, — Олег сжал окровавленный нож так, что костяшки пальцев побелели и заныли тупой, настоящей болью. Хоть что-то настоящее в этом ебаном цирке. — Я вызвал.       «Без разницы, — парировал голос, и в этом было что-то от старого Влада, сводившее с ума. — Дверь открыта. Сначала — душой, теперь — плотью. Осталось... имя.»       По спине пробежали мурашки. Не от страха, а от понимания. Он ведь и правда уже все отдал. Все, что мог, все, что не мог, все, что не должен был. Осталось только подписаться. Кровью, видимо. Или чем похуже.       Олег смотрел в бездну, что смотрела на него обратно глазами, в которых не осталось ни Влада, ни даже намека на что-то, способное понять слово «жалость». И понимал — это тот самый последний рубеж. Переступи — и либо вечное, постыдное рабство (сладкое, блять, до тошноты), либо... небытие. Просто одно слово, и конец всем голосам, всей этой боли, всем этим «спасибо» и «пожалуйста», что горели в груди раскаленными углями.       — Нет, — выдохнул он, и слово обожгло горло, будто глоток кислоты. — Произнесу другое.       «Какое же имя, Олег?» — голос звучал где-то внутри, навязчиво и почти ласково. «Того бога, что в тебе? Он дает выбор. А ты свой, кажется, уже сделал.»       — Ошибся, — Олег кашлянул, пытаясь выдавить из горла ком, который не давал дышать. — Позволил... позволил страху говорить за меня. Это не мой выбор.       «Разве?» — сущность будто прищурилась. «Ты принял дар. Взял его сам, жадно, двумя руками. Воспользовался им, и почувствовал, как наконец-то становится легче, да? Разве не этого ты хотел? Не того самого покоя?»       — Я просил покоя, а ты влил в меня это дерьмо. Заткнул всех, чтобы я слышал только твой шепот.       «Разве это плохо? Мой шепот вел тебя к силе. К той правде, на которую у тебя никогда не хватало яиц посмотреть.»       — К твоей силе! — Олег рванулся вперед, сократив это мерзкое расстояние до пары шагов. От твари несло таким холодом, что кости ныли, а в висках стучало. — Ты ее показал, сука, чтобы я захотел. Чтобы я сам, добровольно, выложил на блюдечко все, что во мне еще хоть как-то шевелилось. Все, что было моим.       «Да не было у тебя ничего, Олег!» — голос врезался в виски с такой силой, что его качнуло в сторону. «Пустая консервная банка, набитая страхом до самых краев! Я дал тебе смысл! Сделал из тебя хоть кого-то!»       — Смысл быть твоей марионеткой? Твоим ключем? — Олег выдохнул, и пар от дыхания повис в промозглом воздухе клочьями, будто душа уже начала испаряться. Он поднял окровавленную руку — пальцы свело судорогой, боль ударила по нервам до самого плеча. — Ты хотел войти в алтарь не как гость, хотел быть хозяином. Я был дверью, — он оскалился, обнажив стиснутые до хруста зубы, и впервые за этот долгий год почувствовал не страх, а дикую, животную ярость. — Но двери, блять, можно и захлопнуть. И даже прищемить пальцы.       «И что ты сделаешь, жалкий человек?» — в голосе впервые проскользнула насмешка. «Уколешь меня своим ножиком? Помолишься? Твои молитвы — ничто. Я тут был раньше них и останусь, когда от тебя мокрого места не будет.»       — Может, и так, — голос Олега прозвучал уставше, но в нем проступила какая-то чужая, не его уверенность. — Но не сегодня и не здесь. И уж точно не через меня.       Олег разжал пальцы. Нож с глухим лязгом грохнулся о камень, и от звука боль резко стрельнула в виски, разливаясь тупой волной под черепом.       «Что ты задумал?» — голос сбросил маску спокойствия, в нем затрещало нетерпение, выворачивая наружу злость. «Твоя вера — ничто. Воля — сломана. У тебя нихуя не осталось, человек.»       — Ошибаешься. Одно осталось. Как раз то, что тебе, чертовой твари, никогда не понять.       Олег сделал вдох — грудную клетку свело так, словно ее туго перетянули ржавой проволокой, ребра того и гляди хрустнут и вонзятся в самое нутро. Он не звал Бога, не рыскал в памяти зазубренные молитвы — в голове вертелось только одно, выжигая изнутри намертво, как клеймо: «Страх — это топливо».       И он сдался.       Перестал бороться с этим поганым шепотом за ушами, перестал вырываться из железных объятий собственного дара, перестал орать в пустоту на этот гребаный мир, который подарил ему на блюдечке с каемочкой Влада. Принял этот самый дар, принял одиночество, которое годами точило ребра изнутри, пока он притворялся, что все нормально. Принял свое абсолютное, окончательное поражение. Принял даже свободу — особенно здесь, на самом краю, где от нее уже не было толку.       — Все принимаю, — хрипло выдохнул он, глядя в пустоту перед собой. — Слышишь? Все эти голоса, всю эту боль, все эти... видения. Теперь это мое. Только мое.       Тень перед ним — которая когда-то была Владом, была его тишиной, его единственной правдой и проклятьем в одном флаконе — замерцала, будто лишилась питания. Потеряла очертания, поплыла. Силу, что годами ее кормила, теперь выворачивало наизнанку, всасывало в эту черную дыру внутри Олега.       — А ты... — Олег сделал шаг вперед, и ледяной холод обжег кожу так, что мурашки побежали до самого затылка. — Ко мне — ни шага. Больше никогда. Понял?       Воздух содрогнулся волной и оглушительный вопль, которого никто, кроме него, не слышал, вывернул все нутро. Земля уплыла из-под ног, поплыли стены его дома, поплыло все, блять. Тень — последнее, что оставалось от Влада — дернулась в немой судороге и рассыпалась. Просто взяла и рассыпалась в черную пыль, которая тут же осела на землю, смешавшись с грязью и его собственной кровью.       Олег стоял один у почерневшего пня. Рука ныла тупой, раздражающей болью, кровь сочилась по пальцам, скапливалась в складках ладони, но уже не капала — просто пачкала рукав, как последнее напоминание о том, что все это было наяву. В ушах звенело, в висках стучало, словно отбойный молоток выбивал ритм этой его «великой» победы, которая на вкус оказалась хуже похмелья и дешевой водки.       И впервые за долгие, долгие годы в его голове не было ни страха, ни воя бесов, ни этого вечного нашептывания. Была только тишина — абсолютная, глухая, как в морге. Такая, от которой хотелось заорать.

***

      Новая ряса скрипела — точь-в-точь как та надраенная до блеска посуда в доме матери — и натирала кожу под повязкой так, будто в рану на самом деле насыпали битого стекла. Каждое движение било по нервам свежей вспышкой, заставляя сдерживать судорожный вздох, а Олег все так же вел службу — голос звучал ровно, монотонно, отлажено до автоматизма. Руки сами знали, куда тянуться, язык сам выговаривал слова — тело работало, будто отдельно от него. Сегодня он впервые за долгое время решился смотреть на людей. Не поверх голов, не на потухшее распятие, а прямо в лица — вот же они, живые, дышащие, со своими болячками и страхами. Он видел их всех.       И он видел его.       Влад стоял в самом хвосте, вжавшись лопатками в сыроватую каменную кладку — обычный, плотский, до одури живой, в своей вечной черной водолазке. На губах — та самая, знакомая до оскомины улыбка, от которой у Олега всегда сводило под ложечкой и екало где-то глубоко, в самых потаенных подвалах души. Смотрел пристально, не отрываясь. В этих черных глазах не было ни злобы, ни привычной угрозы — только въедливая, почти хищная заинтересованность. И нежность. Такая, что от нее мутило сильнее, чем от тяжелого ладана, скрипучей рясы и саднящей раны на руке, вместе взятых.       Но Олег не дрогнул, не сбился, не запнулся ни на полуслове. Призраков он видел каждый божий день — толпами, ордами, один другого бледнее и навязчивее. Одним больше, одним меньше — какая, нахрен, разница? Голос лился ровно, монотонно заполняя пространство храма, обволакивая дрожащие огоньки свечей. Он просто продолжал службу, игнорируя тот противный взгляд. Как будто его не было. Как будто это просто еще один призрак, просто особенно наглый.       Когда отзвучало последнее «аминь», и последняя старушка, мелко крестясь и шаркая ногами, выплыла за порог, Олег не стал торопиться. Выдохнул, наконец-то, будто выпуская из легких тот самый едкий воздух, которым дышал последний час. Потушил свечи одну за другой, аккуратно поправил покровцы — знал ведь, что его ждут. Этот идиот никуда не денется.       Он развернулся и поплелся внутрь храма — туда, где висела та самая икона, про которую Влад тогда ляпнул сдуру. Взял с подсвечника длинные щипцы и начал счищать нагоревший воск — руки делали свое дело на автомате, а в голове гудело, как в улье. Гул стоял такой, что казалось — еще чуть-чуть, и череп треснет по швам.       Шаги за спиной были тихими, но Олег всем нутром почуял, как воздух сзади сгустился, как будто пространство прогнулось под чьим-то весом. От этого живого, плотского присутствия по спине побежали противные мурашки, а в животе что-то едкое и холодное зашевелилось.       — Красиво, — голос Влада прозвучал так близко, прямо у самого уха, что Олег вздрогнул всем телом, не сдержавшись. Щипцы звякнули о бронзу подсвечника, чуть не выскользнув из влажных пальцев. — Ну, служба. Держался молодцом, я аж проникся.       Олег даже не обернулся, тупо продолжая счищать нагар. Руки работали на автомате, а в башке стояла густая пустота, все мысли как паяльником выжгли.       — Говорил же, — Влад придвинулся ближе, тепло от его тела легло где-то сзади, почти у лопатки, и по спине пробежали противные мурашки, — что ты крепче, чем кажешься. Вчерашнее... Это было что-то. Прям мощно, правда.       Он выдохнул, и дыхание обожгло кожу на шее. Олег сгреб нагар в кучку, давя в себе дикое, животное желание — сжаться в комок, отшатнуться, врезаться локтем в ребра этому наглому ублюдку, чтобы отлепился, наконец.       — Настоящий акт веры, — продолжил Влад, и в его голосе зазвучала та самая язвительная нота, от которой у Олега свело скулы. — Только не в Бога, а в себя. Редкое зрелище, я тебе скажу.       — Чего тебе? — голос Олега прозвучал устало, но ровно.       — Знаешь, я все думал над твоими словами, — Влад говорил задумчиво, растягивая звуки, как бы просто размышляя вслух. — Про истину эту твою... что я чего-то не догоняю. И стало так, блин, дико интересно. Ну, я же писатель, вечно в поиске — то сюжета, то истины, то хрен пойми чего еще.       Олег бросил щипцы на стол так, что они зазвенели, и медленно развернулся. Они стояли в полумраке — друг напротив друга, и Влад улыбался все той же открытой улыбкой, которая колола глаза ярче софитов. Вроде ничего не изменилось, а внутри у Олега все перевернулось с ног на голову и обратно, будто его вывернули наизнанку одним движением.       — Здесь ты ее точно не найдешь, — сказал Олег, чувствуя, как где-то глубоко внутри начинает закипать раздражение.       — А где? — Влад шагнул вперед, слишком резко, слишком близко. — В молитвах, что ли? В отречении? Или в том, чтобы принять... вот это вот все? — он крутанул пальцем у виска, и Олег почувствовал, как кто-то тонкой иглой кольнул его в то же место. — Голоса, видения... меня? Может, истина в том, чтобы наконец перестать делить мир на черное и белое? Может, она в том, чтобы перестать делить вообще.       Олег смотрел на него, не мигая. Во взгляде не было ни злости, ни страха — только вымученная усталость и принятие. Принятие того, что эта навязчивая, липкая тень, этот ебучий сгусток его же собственных, самых темных мыслей, теперь будет рядом всегда. Что борьба с ней — его личная, никем не отмененная данность. Его крест, который не скинешь, не переложишь, с которым придется тащиться до самого конца. До того самого чертового конца, о котором иногда так сладко думалось по ночам.       — Мир не черный и не белый, — тихо ответил Олег. — Он просто мой. Со всеми его гребаными тенями. Вот и все. Я просто научился в этом существовать.       Он снова развернулся спиной, всем видом показывая, что разговор окончен. Пальцы, привыкшие к тонкой работе с фитилями и свечами, на автомате заправляли новый, а по спине ползло это знакомое ощущение — его буравят взглядом. Тяжелым, налитым невысказанными аргументами и пустыми обещаниями, в которые уже давно не верил никто, кроме самого Влада.       — Не смей, — бросил Олег ровно, без интонации, почувствовав, как ладонь Влада тянется к его плечу.       Влад дернул руку назад, будто обжегся о раскаленный металл, и сморщился. Выдержал бы Олег это прикосновение — и пиздец начался бы по-настоящему. А внутри, под самыми ребрами, уже копошилось что-то теплое, от чего тут же захотелось сбежать, забиться в угол, испариться. Сделать что угодно, лишь бы эта хуйня не полезла наружу и не разорвала его изнутри. Опять.       — Думаешь, так просто все получится? — голос Влада прозвучал прямо у уха, обжигающе близко. В нем не было злости, только какая-то усталая жалость, и это было в тысячу раз хуже. — Взял, отвернулся и сделал вид, что меня нет? Я часть тебя, Олег. Ты сам меня впустил.       — Я впустил иллюзию, — не оборачиваясь, бросил Олег. — А иллюзию можно перестать кормить. Ты же жрал мой страх. Ну так его больше нет.       — Да ну? — Влад тихо фыркнул, и в этом звуке было что-то кошачье, хищное. — А это что тогда, а?       Он сделал паузу, намеренную, долгую, и в навалившейся тишине стало слышно только частое, сбитое дыхание самого Олега. Оно выдавало его с головой, со всеми потрохами, этим жалким трепетом где-то в солнечном сплетении, который Влад так отчетливо чувствовал.       — Это же не передо мной страх, — прошептал Влад, и его губы чуть коснулись раковины уха. — Это перед одиночеством. Перед тем, чтобы снова остаться одному в этой своей... тишине. Которая уже давно не тишина, а одна сплошная психушка. Так что нет, медиум, ничего ты не изгнал. Тактику сменил, хрен с тобой, я даже похлопаю. Но игра... — его голос стал тише, интимнее, — игра, родной мой, она еще только начинается. И ты это прекрасно чувствуешь.       Олег застыл, уставившись в пламя — и пиздец был в том, что Влад прав. Вся эта борьба, все эти отрицания — просто еще одна форма их дерьмового диалога. А где диалог, там и связь. Та самая, которую он пытался порвать зубами, разодрать на куски, выжечь из себя каленым железом — но она ведь липкая. Она возвращается, обволакивает, просачивается в самые узкие щели сознания.       Он медленно поставил лампадку на место, и обернулся.       — Игра, — повторил Олег, и голос у него сорвался куда-то в хрипоту, уставшую и почти нежную. Будто смотрел на того самого уличного кота, которого когда-то накормил, а тот в ответ разодрал в клочья новый диван и смотрит с таким видом, будто это не он. — Соблазны, искушения... Другого языка ты вроде как и не понимаешь.       Олег сделал шаг навстречу с каким-то странным, почти неестественным спокойствием.       — А я выучил новый. «Молчание» называется. — Он посмотрел Владу прямо в глаза — пусто, до мурашек. — Говоришь, ты часть меня? Так уже нет. Я с этой частью больше не разговариваю. Она просто есть, как шрам от аппендицита — не болит, а так, напоминает о себе иногда, когда погода меняется. И то — чешешь и забываешь.       Улыбка на лице Влада дрогнула и сползла в кривую, натянутую гримасу. В глазах запрыгали знакомые чертики — те самые, что всегда появлялись, когда он чувствовал, что контроль ускользает. Внутри у Олега все тупо, по-детски обидно екнуло. Как будто сорвался с высоты и снова провалился в ту самую жижу, из которой только что выполз.       — Ты станешь скучным, Олег, — голос Влада сбросил всю мягкость, обнажив голую сталь. — Одиноким и унылым до пиздеца. Без меня твоя жизнь — один сплошной день сурка. Серая, беспросветная хуйня, в которой ты сдохнешь от скуки.       — Может, и так, — Олег согласился снова, и даже улыбнулся — уголки губ дрогнули в этом подобии улыбки, которая сводила Влада с ума сильнее любой истерики. — Но это будет мой день сурка. Мой выбор, а не твой.       Он развернулся и взял щипцы — будто так и надо, будто за спиной не застыло нечто, чей гнев мог запросто испепелить стены.       — Так что, увидимся в воскресенье? — Олег склонился над следующей лампадой, голос ровный-ровный, светский такой, словно он спрашивал о погоде.       На лице Влада мелькнуло детское удивление, а потом — расплылось в широкую, почти радостную ухмылку. В глазах вспыхнули те самые огоньки, от которых у Олега по спине всегда бежали мурашки. Влад уже открыл рот, чтобы брякнуть что-нибудь этакое, колкое, чтобы вернуть все на круги своя, в их привычную колею тишины и спокойствия, которое хоть калечило, но было их.       — Шучу, — почти нежно прервал его Олег, все еще не глядя. — Тебе больше нельзя сюда приходить. Никогда.       Олег почувствовал, как тишина за спиной сжимается. Не метафорически, а вот прям физически — воздух стал густым, липким, давящим на барабанные перепонки. Холод пробирал до самых костей, пропитывал грубую ткань рясы и выжигал последние остатки тепла прямо под кожей, словно кто-то высасывал жизнь через поры. Медленно, смакуя.       Он не дернулся, не обернулся — просто втянул в себя еще один глоток ледяного воздуха, такой глубокий, что закололо в груди. Выровнял дыхание, выталкивая лед из легких вместе со своим страхом, со своим «хочу». С этим дурацким, детским желанием обернуться и увидеть, что Влад все еще здесь. Что он смотрит, что он настоящий, живой.       Бесы обожали такие штуки — просто пировали, когда внутри все сжималось в комок от этого холода, а разум начинал метаться, как загнанная крыса. Но он научился их не слушать. Научился выключать. Спустя время — секунду, минуту, год — будто кто-то вырубил тумблер, и холод отпустил. Давление схлынуло так же внезапно, как и накатило, оставив после себя только звон в ушах и легкую тошноту. С лампадкой он закончил на автомате, пальцы не дрогнули ни разу. И только тогда, когда фитиль затлел ровным, кротким огоньком, он позволил себе медленно, очень медленно обернуться.       Придел был пуст.       Олег прислушался к тишине внутри, к гулу в собственных висках, к этому вечному шепоту за спиной, которого сейчас... не было.       Ничего.       Ни знакомого шепота, ни этого дурацкого детского смешка, который мог раздаться в самый неожиданный момент и заставить вздрогнуть так, что аж скулы щелкало. Ни обещаний, от которых раньше сводило зубы и хотелось биться головой о стену, лишь бы заглушить этот голос.       Теперь — ничего. Просто пустота, будто кто-то вырвал из груди не орган, а все сразу.       Олег медленно перекрестился — не от страха, не по вере, а скорее по привычке, по мышечной памяти. Потом положил щипцы, и звук металла о фитиль прозвучал невероятно громко в этой давящей тиши. Шаги его гулко отдавались в пустом храме, будто кто-то шел рядом, синхронно, чуть сзади, и от этого по спине поползли мурашки. Олег обернулся на пороге — никого. Сука. Опять эти игры.       Дверь хлопнула так, что в ушах зазвенело, а щелчок замка отозвался в висках. Весь мир как будто и правда затаил дыхание, притворился мертвым. Олег спустился по ступенькам, и застыл посреди церковного двора. Ночь стояла неестественно тихая, а на черном небе сияли тысячи звезд — холодных, колючих, как осколки битого стекла.       Олег запрокинул голову и втянул полной грудью морозный воздух — он обжигал легкие, но внутри не было той благородной пустоты, о которой так любят пиздеть в книжках. Не было никакого очищения, никакого покоя. Было только дурацкое, никчемное пространство, будто вырвали кусок мяса из-под ребер, а на его месте теперь гулял противный сквозняк. Отсюда, как на ладони, был виден флигель — он смотрел на него, не моргая, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Потом просто перевел взгляд на спящее село, на знакомый край леса, на эти ебучие, блять, звезды, которые казались сейчас такими ненужными и чужими.       Он больше с ним не разговаривал. Даже мысленно, даже когда тот лез в голову без спроса, настойчиво и тихо, скребясь изнутри. Прямо сейчас он его чувствовал — этот едва уловимый шепоток где-то в районе виска, будто кто-то трогает пальцами извилины.       Олег развернулся и пошел к дому. Даже не стал задвигать засов, просто хлопнул дверью со всей дури, так что стекла в окнах задребезжали. На кухне врубил конфорку, сунул на нее старый, облезлый чайник и сел ждать. В темном стекле окна маячило его отражение — странно спокойное, почти чужое. Лицо без привычных заломов, без этой вечной усталой складки у рта. Помолодевшее даже, что ли. И от этого внезапно захотелось блевать. Стало так мерзко, так противно от самого себя, что он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       Через пару минут в тишине пискляво взвыл чайник. Олег заварил чай. Один. Сделал первый глоток — и почувствовал... ничего. Просто трава. Мелисса, что ли, или хер его знает. Ни тепла, ни успокоения, ни этой дурацкой иллюзии, что все может быть иначе. Как в тех рекламных роликах, где после чашечки чая люди улыбаются и идут обниматься с родней.       Допил до дна — будто это могло чем-то заполнить эту черную дырищу под ребрами. Кипяток обжег губы, а внутри все так же стоял лютый холод — словно проглотил не чай, а осколки ноябрьского льда прямо из Москвы-реки. Помыл кружку на автомате, поставил на свое, выверенное до миллиметра, место. Рутина успокаивала, натягивала тонкую пленку нормальности на ту провальную яму, что осталась после ритуала. Почти — сука, почти — получалось.       Олег доплелся до спальни и едва переступил порог, как в нос ударил запах. Сладковатая, удушливая пыль мгновенно забила горло, осела на зубах знакомой горечью. Запах до тошноты родной — от него сводило скулы и подкатывало к горлу, будто сейчас вырвет. Так и не вырвало. Никогда не рвало, просто внутри тошнило, выворачивало душу наизнанку.       На кровати, застеленной с той дурацкой аккуратностью, которую он терпеть не мог, прямо на его подушке, лежал один-единственный цветок. Длинный стебель, восковые, идеальные белые лепестки, раскрытые так, словно ждали причастия.       Олег застыл в дверном проеме, и сердце не просто забилось, а буквально провалилось куда-то в пятки, оставив в груди пустоту. Он все и так понял, без дурацких лепестков, без записок на столе. Этот цветок был тем самым признанием, которое вслух не выговоришь — только вырезать на коже, да и то кровью. Чувством, которое в их ебнутом мире оказалось страшнее любого проклятья. Оно впивалось в мозг когтями, раздирая тишину до кровавых лоскутов:       Все, что между нами — грех. Но это единственное, что во мне осталось святого.       И тут же, переходя на шепот, который скребся по извилинам:       Тело — там. А душа... душа всегда тут.       Пальцы сами задрожали и потянулись к хрупкому стеблю, прикосновение обожгло ледяным холодом, будто он схватился не за растение, а за жидкий азот. Не думая, не глядя, даже не чувствуя пола под ногами, он зашагал на кухню. Рука на автомате дернулась к мусорному ведру. Крышка с лязгом отлетела, грохнувшись о фасад шкафа, и он просто швырнул туда этот цветок. Белые лепестки мелькнули в темноте и упали на огрызки, на скомканную упаковку, впитав в себя сразу всю грязь и затхлый запах разложения. Олег захлопнул крышку так, что стекло в буфете задребезжало.       Вернулся в спальню и рухнул на кровать — раздеваться даже было влом. А с подушки все несло этим сладким, приторным душком лилий. Он забивал нос, лез в легкие, въедался в мозг, пытался пролезть в саму черепную коробку, вытесняя оттуда последние трезвые мысли. Будто кто-то намеренно оставил этот запах — как метку, как напоминание. Как будто хотели, чтобы Олег запомнил: это навсегда.       И вот тогда, уже почти отрубившись, он поймал что-то — не звук, а скорее, движение на грани слуха и паранойи. Скользкую тень в углу, которой, может, и не было. Или была. Старую, как сам мир, игру — только вот партнер по ней уже выбыл, и теперь приходилось играть одному, без скидок, подсказок и права на ошибку. Пиздец, а не правила.       Олег не стал открывать глаза. Просто с силой, почти зло перевернулся на другой бок, впечатавшись лицом в холодную стену, и наконец провалился в сон. Туда, где его уже ждали.