Часть 5
27 декабря 2025 г., 10:52
Замираю над сопкой, над скалой отвесной — Сиянье, вырезанное в ткани небесной Найдешь легко наощупь — пустота меня плотней Давай договоримся: будь со мной аккуратней
День был таким пасмурным, что казалось, небо кто-то выжег изнутри дотла. В церкви стоял привычный полумрак, пахло воском, пылью и чем-то еще — то ли сыростью, то ли тихим отчаянием, которое въелось в дерево и камень. Олег наводил порядок после службы, механически водил тряпкой по подсвечникам — воск отдирался с тихим хрустом и падал на пол хлопьями. Внутри было пусто. Та самая, выстраданная пустота, которую он купил ценой всего. Ценой себя. Резкий скрип двери заставил его вздрогнуть. Олег обернулся, ожидая увидеть одну из прихожанок или Влада, но в дверях стоял Саша. Олег замер, тряпка выскользнула из ослабевших пальцев и шлепнулась в ведро. Брат выглядел так же, как и три года назад — тот же лощеный пиджак, та же усталая усмешка в уголках губ, только глаза были другими. Внимательными, острыми, словно видели не его, Олега, в засаленной рясе, а того мальчишку, который когда-то разбил семейную икону, прячась от отцовского ремня. — Привет, затворник, — Саша шагнул внутрь, и его голос гулко отозвался под сводами. — Саша, — Олег отставил ведро, едва не опрокинув. Вода захлюпала, пролилась на пол темным пятном. — Ты чего здесь? — По делам мимо проезжал, вот и заглянул. Чего встал столбом? Боишься, порчу наведу? — Саша шагнул вплотную, загораживая свет от окна, и принялся осматривать его, стараясь выявить скрытые дефекты. — Жив-здоров... вроде. Спишь хоть когда-нибудь, или как всегда? Олег лишь дернул плечом, отведя глаза в сторону. Разговаривать не хотелось категорически. — Слышал, ты тут в благородство ударился. Местным помогаешь, — Саша протянул руку, подцепил с полки толстенную восковую свечу, заляпанную наплывами и покрутил в пальцах, оставив на мягком воске отпечатки подушечек. — Про Марфу и ее сундук, про пса участкового. Говорят, что тебе покойники напрямую являются и все рассказывают. Олег напрягся — внутри что-то знакомое и противное екнуло и поползло вверх, к горлу. — Деревенские бредни. Ты ж знаешь, как тут любят посплетничать. — Возможно, — Саша небрежно поставил свечу обратно, размазав наплыв по дереву. — А возможно, и нет. Может, ты наконец-то перестал от этого шарахаться, а? — Ни от чего я не шарахаюсь, — Олег буркнул сквозь зубы, снова вцепился в тряпку и с таким напором провел по потускневшей латуни, что суставы пальцев побелели. — Я здесь живу. Вот и все. — Ага, — Саша усмехнулся. — Как сурок в норке. Ладно, ладно, молчу. Чайком попотчуешь? Или у тебя тут такой аскетизм, что даже родному брату нельзя? Олег бросил на него недовольный и уставший взгляд — ответ угадывался и без слов, но он все равно кивнул. Что еще оставалось? Воздух снаружи был влажным, обволакивающим, медленно заполнял легкие мокрой ватой. Они медленно шли по тропинке, перебрасываясь незначительными фразами — погода, дорога, чай. Олег чувствовал себя неловко. Присутствие брата, этого живого воплощения всего, от чего он когда-то сбежал было одновременно болезненным и до тошноты приятным. Когда поравнялись с флигелем, Саша резко замер. Не обернулся — просто застыл, чуть склонив голову, словно ловил в воздухе что-то неслышимое. — Ну? — голос Олега прозвучал раздражннно. — Чего встал? Саша повернул голову медленно, будто шею сводило. Взгляд скользнул по запертой на щеколду двери, задержался на черном квадрате окна, в котором не отражалось ничего, кроме комнатной темноты. — Показалось, — сказал он наконец, но лицо было напряженным. — Пойдем. Олег на мгновение встретился взглядом с Владом — тот стоял в тени за тяжелой занавеской, лишь свет от уличного фонаря выхватывал уголок рта, растянутого в мягкой, почти невесомой улыбке. Олег едва заметно кивнул, дернув уголоком рта в ответ. А потом Влад растворился в темноте, отступив вглубь комнаты без единого звука, будто его и не было. Дома Олег потянулся к плите. Пальцы не слушались, скользили по коробку, и первая спичка сломалась с тихим щелчком. Вторая высекла резкую вспышку, ослепив на миг, и тоже потухла. Твою мать. Саша устроился за столом, но не расслабился ни на секунду — взглядом метался по кухне, выискивая, сканируя каждый угол, цеплялся за знакомые вещи и снова прилипал к окну. — Тихо у тебя тут, — проговорил Саша, не отрываясь от созерцания собственных ладоней. — Ага, — бросил Олег, снова чиркая спичкой. Кончик плясал, ни в какую не желая ловить конфорку. — Я так и планировал. — Слишком тихо, — Саша резко поднял на него глаза. Зрачки были узкими-узкими, почти точками. — Как перед грозой. И воняет... — он коротко, с отвращением втянул носом воздух, — Чуешь? Чем несет-то? Олег молча смотрел на него, ожидая, что будет дальше. — Чернухой воняет, Олег, — выдавил Саша ровно, без эмоций. — Я ее за версту чуять научился. А тут... — он мотнул подбородком в сторону флигеля, — тут ею насквозь пропитано. Фонит, как реактор после взрыва. Ты что там натворил? Олег резко отвернулся, с силой чиркая спичкой о коробок. Рука предательски дрожала — сера осыпалась, не загораясь, оставляя на пористой поверхности жалкие белесые полоски. Еще одна. И еще. — Я тебе уже тысячу раз говорил — никакой чернухи не существует, — голос прозвучал неестественно громко в его маленькой кухне. — Устал с дороги, вот и чудится тебе всякая херня. Саша не среагировал на выпад, только глубоко вздохнул, словно этот воздух был отравлен тем самым, о чем он говорил. — Ладно, — сдался он, но в этом «ладно» была вся усталость мира. Помолчал, сглотнул ком в горле, а потом добавил уже совсем другим тоном — тихим, почти родительским, от которого у Олега внутри все оборвалось: — Просто... будь осторожнее, малой. Ладно? То, что кажется спасением... оно чаще всего и есть самая изощренная ловушка. Особенно для таких, как мы с тобой. Олег впечатал пальцы в край стола, судорожно выдыхая. Внутри будто кто-то завел мотор, который кричал: убирайся к черту, оставь меня в покое, наконец. Годами выстраиваемая тишина в голове теперь казалась хлипкой ширмой, из-за которой уже пробивался другой шепот — ядовитый, настырный, слишком живой, чтобы быть просто голосом мертвых. Олег боялся додумать эту мысль до конца. Чайник взвыл, резко обрывая тишину, и Олег вздрогнул, как будто его хлестанули по спине. Разливал заварку механически, следя за тем, чтобы не расплескать кипяток, руки предательски дрожали, и он злился на себя за эту слабость. — Так зачем приехал? — Олег поставил кружку перед братом с таким стуком, что чай чуть не расплескался через край. — Какие такие дела у тебя тут могли быть? Саша медленно помешал ложкой в чае, не глядя. Его взгляд все еще блуждал где-то в пространстве, цепляясь за тени в углах, высчитывая, какая из них чужая. — Один случай в райцентре, — начал он, и каждое слово казалось вытянутым из него клещами. — Девочка... видит. Рисует покойников, шепчет имена. Родители на панике уже и к психиатру водили — толку ноль, только таблетками пичкают. Вот и... обратились ко мне. Олег фыркнул, садясь напротив, и этот звук вышел почти злым. — И что, теперь еще и экзорцизм в резюме добавляешь? Порчу снимаешь, привороты делаешь? — Я помогаю, — Саша не повышал тон, но в спокойной глади его голоса тут же проступила сталь. — Потому что никто другой не поможет. Потому что я знаю, каково это — быть таким в десять лет. Один на один со всей этой... херней. В отличие от некоторых. — И как, научишь голоса в голове слушать, да? Чтобы они по расписанию докладывали? — Научу не бояться, — Саша отставил ложку, и та громко звякнула о фарфор. — Страх — это еда. Для нее и для всего, что к этому липнет. — Он коротко, почти незаметно кивнул в сторону флигеля. — Здесь, кстати, классика. Почерк узнаваемый. — Да хватит уже! — Олег резко ударил рукой по столу и вскочил с места, от чего посуда качнулась, а чай расплескался по дереву. Коленом врезался в ножку — больно, но сейчас это было кстати. Еще одна точка, за которую можно зацепиться, чтобы не врезать брату. — Никакой чернухи там нет! Парень из города, книги пишет про деревни! Живет себе тихо, никого не трогает! — Книги, — Саша усмехнулся без звука, только уголок рта дернулся. — И много он пишет-то при тебе? Или больше говорит... спрашивает... в голову лезет? Олег резко замолчал. Внутри все оборвалось, и в эту пустоту хлынули воспоминания, ночные разговоры на кухне, тот настойчивый, тихий шепот: прими, не бойся, это твое. И потом — это странное, теплое, разливающееся под ребрами чувство... одобрения, радости. Как будто кто-то где-то внутри улыбнулся, когда он наконец перестал сопротивляться и начал просто передавать. — Он... пытается помочь понять, — выдавил Олег, и собственный голос прозвучал глупо, как оправдание пятилетки, пойманного на краже конфет. — Ага, понять, — Саша кивнул с такой откровенно ядовитой убежденностью в своей правоте, что Олега чуть не вывернуло. — Не подтолкнуть, не всучить отмычку к двери, в которую самому не пролезть. Скажи, он про меня спрашивал? Олег почувствовал, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Вся кровь, как по команде, отхлынула куда-то в пятки, оставив внутри ледяную пустоту. Вот теперь затошнило по-настоящему. — Спрашивал, — ответил за него Саша, ровным голосом. — Конечно, спрашивал. И про наш дар, и про то, как все устроено. Наверняка шептал, что ты не одинокий психуша, что все в порядке... Самая опасная ложь, Олег, та, что на девяносто процентов — правда. Оставшиеся десять сжирают душу. Олег сделал несколько шагов к окну, оперся лбом о холодное стекло. Снаружи начинался дождь — первые тяжелые капли шлепались о подоконник, расползаясь по грязному стеклу жирными пятнами. — Но он помогает, — прошептал Олег своему темному отражению в стекле. — Вот тут... — палец прижался к виску, — тихо только когда он рядом. — Да, — голос Саши прозвучал так близко, что Олег вздрогнул всем телом, чуть не отпрыгнув от окна. — Потому что он и есть этот звук. Включает и выключает его, как воду, чтобы захотелось пить — и тянулся ты только к его руке. Олег резко развернулся, спиной впираясь в холодное окно. Брат стоял в упор, и в его глазах горела та самая убежденность — он всегда прав. Всегда. — Он тебя кормит, Олежа. Кормит твоим же страхом и твоим же отчаянием, а ты уже даже не сопротивляешься. Посмотри на себя! — Саша шагнул назад, и Олег почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки. — Защищаешь того, кто ломает тебя, чтобы занять твое место. Твое, сука, место в твоей же голове. — Ты параноик, Саш! — Олег выдохнул это с такой силой, что слюна брызнула на подбородок. — Тебе везде мерещатся демоны и проклятья! Может, это у тебя в башке одна сплошная чернуха, а? Может, это ты меня с ума сводишь? Саша не стал спорить. Он просто смотрел — смотрел на брата с внезапной, бесконечной усталостью, будто все силы мира разом его покинули. — Хорошо, — тихо выдохнул он. — Докажи, что я не прав. Позови его сейчас. Познакомь. Ну-ка, покажи мне своего волшебного целителя, Олег. Ледяная волна накрыла Олега с головой, словно его вымыло в ледяной прорубь. Позвать? Господи, да о чем он вообще думает? Втащить Влада сюда, подвести к Саше, как на смотрины?.. Инстинкт ревел сиреной где-то в подкорке, кричал так, что аж зубы сводило. Его миры — этот, хрупкий, почти домашний, и тот, старый, пахнущий болью и перегаром — столкнутся. И это будет не просто пиздец, это будет конец. Точка. Взрыв, после которого от них обоих останется только мокрое место и чувство глубочайшего, окончательного пиздеца. — Он... спит, наверное, — голос Олега сломался на полуслове, выдавив из себя это жалкое оправдание. — В девять-то вечера? — Саша фыркнул, и в этом звуке было столько ядовитого скепсиса, что Олега передернуло. — Писатель, говоришь? Ну-ну. Давай, зови. А то я сам сейчас пойду, по всем дверям постучу. Вежливо поинтересуюсь творческими успехами. Олег впился пальцами в его рукав резко, почти истерично, не отдавая себе отчета в силе. — Не надо. В этих двух словах прозвучала такая детская мольба, что Саша замер. Весь его напускной гнев, эта поза «старшего и умного», потухла прямо на глазах. — Ну вот, — тихо выдохнул он, и в его голосе Олег услышал ту самую ноту, от которой когда-то сбежал. — Боишься. А чего бояться-то, Олег, если я во всем неправ? Олег резко одернул руку, и отшатнулся так, что спиной врезался в косяк. Комната поплыла, закружилась, а дождь за окном вдруг обрушился сплошной стеной, как будто сама Вселенная решила заткнуть все звуки вокруг. И сквозь этот белый шум он услышал тихий, до боли знакомый смешок. Не с улицы, а прямо в башке, где-то за левым виском. И в этом смешке не было ничего общего с дружелюбием. — Ладно, — выдохнул Олег. — Ладно. Пошли. Он развернулся и пошел к двери, не оглядываясь — плевать, идет Саша за ним или нет. Каждый шаг по раскисшей земле отдавался в висках тупым ударом. Свет в окне флигеля был тусклым, мутным пятном за заляпанными грязью стеклами. Олег постучал костяшками резко, два раза, и замер. Секунду, другую. Внутри было тихо, только дождь шумел за спиной, а в груди что-то сжималось, натягиваясь до предела. Потом щелкнул замок. — Олег? — голос Влада звучал ровно, почти заботливо. Его взгляд скользнул за спину Олега, к Саше, который молча стоял под дождем, и на долю секунды в этих темных глазах что-то мелькнуло. Не удивление, а скорее удовлетворение. Быстрое, как вспышка, и тут же погасшее, спрятанное под слоем привычного спокойствия. — Я вижу, у тебя гость. Что-то случилось? — Это... Саша, — голос Олега прозвучал сдавленно, словно он давил в себе истерику или злость. — Брат. Заскочил ненадолго. Влад широко — слишком широко — улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти. Жест был плавным, почти театральным. — Очень приятно. Заходите, прошу, не мокните же. Олег переступил порог, почувствовав, как Саша вплотную следует за ним. Комната встретила стерильной тишиной. Все на своих местах: блокнот, придавленный книгой, пустая кружка. Как в музее. — Саш, это Влад. Писатель, — выдавил Олег, чувствуя себя полным идиотом. «Писатель». Блять, звучит как отмазка пятиклассника. — Приятно, — голос Саши был ровным, но взгляд — острым, сканирующим, без единого намека на вежливость. — Взаимно-взаимно, — Влад парировал легко. — Олег кое-что о вас рассказывал. Ну, как рассказывал... обмолвился. — Наверное, сказал, что я ненормальный, — уголок рта Саши дернулся в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными. — Ой, да что вы, — Влад сделал легкий, размашистый жест рукой. Искренность в этом жесте была нулевой. — Говорил только, что взгляды у вас... разные. Олег завис посреди комнаты, тупо переводя взгляд с одного на другого. Влад стоял, сложив руки по швам, дышал ровно — ну, вроде как. А вот Саша, кажется, был готов сорваться с места и врезать. Олег ждал этой самой чернухи, обещанной братом, ждал хоть какой-то искры, но между ними не было ничего. Просто два мужика в одном помещении. Саша, как всегда, раздувал из мухи слона. Вот и все. — Владислав, да? — Саша сделал резкий шаг вперед, глаза превратились в узкие щелочки. — А отчество? Небольшая пауза. — Витальевич, — отозвался Влад, и его привычная ухмылка на секунду искривилась в какой-то оскал, а потом снова стала собой. — И пишете о... чем там, — Саша медленно, с театральной небрежностью прошелся вдоль стола. Кончики пальцев скользнули по полированной столешнице, проверяя на пыль, на ощупь, на скрытую грязь. — О деревнях, кажется? — О людях, в основном, — поправил Влад. — О тех, кто выбирает уединение. Как ваш брат. — Да-а, — Саша кивнул и вдруг резко остановился прямо напротив. — Он у нас такой, любитель спрятаться. А вы... надолго здесь? — Да пока не надоест. Или пока материал не иссякнет. — Ма-те-ри-ал, — Саша выдохнул это слово, разорвав его на слоги с нарочитой слащавостью. — А не боитесь, что местный... материал окажется для вас сложноват? Справитесь-то, писатель? Влад лишь мягко улыбнулся в ответ той самой спокойной, наглой улыбкой, за которой обычно прячется адский замес из агрессии и любопытства. — Сложные темы — это же самый мед. Обожаю в них копаться. Олег не выдержал. Внутри все натянулось до предела, и этот сахаристый тон брата резанул сильнее, чем прямой выпад. — Саш, хватит, — вырвалось так резко, что в воздухе повисло напряжение. — Ты чего разошелся? Саша медленно обернулся, и Олег поймал в его взгляде смесь разочарования и любопытства. Брат искал зацепку — любую, хоть микроскопическую трещину в броне, слабинку, куда можно было бы вставить лезвие, но Влад был непроницаем, как гранитная стена. Ни одной щели, куда мог бы просочиться этот яд. — Ладно, прости, — отступил Саша наконец, сдавшись с театральным вздохом, будто это Влад его довел до такого состояния, а не он сам начал этот дурацкий допрос. — Привычка, знаешь ли. Не люблю, когда чужие крутятся рядом с семьей. — Его цепкий взгляд снова прополз по Владу, ощупывая, сканируя: а если вот здесь надавить? — Вы уж извините. Старший брат, все дела. — Все нормально, — Влад кивнул с напускным пониманием. — Я сам семейный человек, все понимаю. И этот его тон, это «понимаю» — он будто лезвием снял с Олега тот самый давящий слой страха. Прямо физически почувствовалось, как напряжение в плечах отпустило. Пронесло. Блять, кажется, правда пронесло. Влад оказался адекватным, а не каким-то маньяком, как рисовало воспаленное воображение Саши. Этот идиот — пиздец какой параноик. — Ладно, мы пойдем, — Олег уже разворачивался к выходу, торопясь свалить, закончить этот дурацкий спектакль с проверками и пронюхиваниями. — Не будем отвлекать. — Вы мне не помешали, — Влад проводил их до самого порога. Его взгляд на прощанье зацепился за Олега, и в нем была не просто теплота, а что-то еще. Признание? Одобрение? — Спокойной ночи, Олег. И вам, Саша, рад был познакомиться. Олег почти бежал по улице, ноги сами несли, подкашиваясь на ровном месте. В груди клокотало что-то странное, истеричное — не то эйфория, не то желание выть. Он проверил! И нихрена, абсолютно нихрена не нашел! Саша — гребаный псих, с его вечными подозрениями! Вот и все! Он с силой захлопнул входную дверь, обернулся к брату, уже открывая рот, чтобы вывалить на него всю эту копившуюся полчаса ярость и облегчение, но слова застряли в горле. Саша стоял посреди комнаты бледный, как мел. С лицом, на котором не было ровно ничего — ни злости, ни паники, ни привычной едкой усмешки — абсолютная, ледяная пустота. Он смотрел не на Олега, а на свою правую руку — ту самую, что минуту назад водил по полированной столешнице в комнате Влада. Смотрел так, словно видел ее впервые. — Что? — спросил Олег, чувствуя, что эйфория лопается, как мыльный пузырь. — Что не так, Саш? Саша медленно, очень медленно поднял на него взгляд. Глаза были пустыми, синими льдинками. — Там... ничего, Олег. — Я же говорил тебе! — Олег попытался выдать это за злость, но внутри все уже холодело. — Видал? Пусто. Я же... — Нет, — Саша перебил его, резко вдохнул, и голос сорвался на сдавленный, неестественный шепот. — Ты не понял. Там абсолютно ничего. Ни следов, ни эмоций, ни памяти. Ни-че-го. Совсем. Как будто там... как будто там никто никогда и не жил. Вообще. Олег замер, и ледяная волна накрыла его с головой. — Хватит прикалываться, — он выдавил из себя, но это уже звучало почти как мольба. — Мы только что там были, ты же сам все видел. — Видел, — Саша не отрывался от своей ладони, словно на коже до сих пор прилип тот мертвый, склизкий холод. — Видел, что там пусто. Совсем. Олег... — он поднял на брата глаза, и в них плавал уже не гнев, а ужас, который скребется когтями где-то в основании черепа. — Того, кого ты видишь — его нет. — Врешь! — Олег фыркнул, пытаясь натянуть на лицо привычную маску раздражения, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на хрип. Он отшатнулся к стене, спиной нащупывая шершавые, холодные обои. Хотелось, чтобы эта стена поглотила, втянула внутрь. — Опять твои бредни! Вечно ты все усложняешь! — Я ничего не усложняю! — Саша рванулся к нему вперед, лицо исказилось не злостью, а каким-то отчаянным бессилием. — Я тебе факты говорю! Хочешь доказательств? А? Давай позвоним его жене? Найдем его книги, статьи, хоть что-нибудь, Олег, я умоляю! — Он писатель! — Олег почти выкрикнул, хватаясь за эту тонкую, гнилую соломинку, а в глазах уже начинало темнеть, картинка плыла и двоилась. — Может, пишет под псевдонимом! У него семья есть, я слышал, как он с сыном разговаривал! — Слышал? — Саша коротко, истерично хохотнул. — Олег, ты же медиум. Должен понимать, что уши и глаза — проще всего обмануть. Он тебя за нос водит, как щенка! Включает запись прямо в твоей же башке! — Заткнись! — Олег вжал ладони в уши, но голос брата не слушался — пробивался сквозь кости, ввинчивался прямо в виски, заполняя все внутри до самого затылка. — Он не включает, он выключает! С ним — тихо! Они замолкают! — Потому что это он их и включает! — Саша впился пальцами в плечи брата и встряхнул так, что у Олега в глазах зарябило, а в ушах зазвенело. — Он кормится твоим страхом, дебил! Создает проблему и продает тебе же решение! Старый как мир трюк, а ты ведешься, как последний лох! Олег вырвался — его чуть не вывернуло наизнанку от яростного толчка — и отшвырнул брата в сторону, сам едва удержавшись на ногах. — А ты? — его собственный голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. — А ты что предлагаешь, а? Вернуться к этому... нашему «дару»? Стать таким же, как ты? Бегать по погостам, шептаться с покойниками и делать вид, что это — нормально? Это и есть альтернатива, да? Хуевая, блять, альтернатива! — Это наша жизнь, Олег! — Саша орал уже не своим, перекошенным злостью голосом, и плевать, что за стенами слышно. — Прими ее или сдохни! Сдохни кормом для этой твари, которая притворяется твоим другом! Выбирай! — Уходи, — голос Олега больше напоминал шипение, выдавленное сквозь стиснутые зубы. Он стоял, вцепившись пальцами в собственные ладони так, что под ногтями выступила влажная белизна — еще секунда, и кожа лопнет. — Убирайся к херам. Слышишь? И не возвращайся. Никогда. Саша застыл на месте. Он смотрел на брата и ему вдруг стало — похуй. Просто похуй. Выбрал удобную ложь, как всегда. Какой сюрприз. — Ладно, — выдавил Саша, и голос прозвучал хрипло, будто его долго душили. — Уйду. Он развернулся и пошел к двери, не оглядываясь. На пороге тело вдруг застыло само по себе — ладонь прилипла к косяку, пальцы впились в дерево, не давая сделать последний шаг. — Но когда он тебя окончательно добьет, — Саша говорил, не оборачиваясь, глотая ком в горле, — когда ты станешь ему не нужен... звонить будет уже некому. Сам всех и оттолкнул. Олег не ответил. Он стоял, уставившись в одну точку на полу, и слушал, как щелкает замок, как шаги затихают на крыльце, растворяясь в ночной тишине. И только тогда, когда звуков не осталось совсем, его ноги подкосились. Он медленно, как в замедленной съемке, сполз по стене — тело стало ватным, чужим, абсолютно непослушным. Снаружи монотонно шумел дождь, словно кто-то сыплет песок по крыше, а внутри воцарилась та самая тишина, которую он всегда так ценил — когда наконец-то все заткнулись, все ушли, все оставили в покое. Только сейчас она не принесла облегчения. Она была оглушительной, похожей на тот самый высокий писк в ушах, который бывает перед тем, как окончательно вырубиться — или сдохнуть.***
Олег даже не понял, сколько просидел на полу. Поднял голову только когда в доме стало тихо. Дождь за окном стих, и эта новая, гробовая тишина оказалась в тысячу раз хуже любых голосов, которые могли бы завывать у него в башке. Он поднялся — тело ныло дикой, выкручивающей болью, словно его час назад выволокли из ледяной воды. Каждый сустав, каждая кость скрипела от сырости, пробиравшей до самых позвонков. Сделал шаг, потом другой, цепляясь взглядом за контуры мебели в кромешной тьме и подошел к окну. «Надо проверить» — прошипело где-то на подкорке, но сознание уже ловило панику. Флигель стоял темный, безжизненный, даже щелочки света в том самом окне не было, как будто там правда никто и не жил вовсе. «Там никого нет». Олег резко дернул головой, как от пощечины. Нет, Саша ошибался, вечно он драматизировал по любому, блять, поводу, идиот. Влад был реальным. Он и сейчас чувствовал на плече тепло его ладони, словно Влад только что отпустил и ушел в соседнюю комнату. Видел, как тот пьет чай, сгорбившись над кружкой, морщась от остывшей заварки. Слышал его смех — хриплый, веселый. Олег резко щелкнул выключателем, залив кухню желтым светом и плюхнулся за стол, впечатав ладони в холодную деревянную столешницу. Ему нужно было доказательство. Не эти ебучие воспоминания или фантомные ощущения, а что-то осязаемое. Прямо сейчас. Сию, мать его, секунду. Он сорвался с места так резко, что стул с противным скрежетом опрокинулся на пол. Олег даже не обернулся и просто направился к двери, к выходу, к этому чертову флигелю. Он не будет стучать, просто проверит. Увидит его спящее, нахмуренное даже во сне лицо — настоящее, человеческое, может, даже услышит это сопение или храп — и успокоится. Наверное. А если нет — он просто разобьет это окно и вломится внутрь. Чтобы потрогать. Чтобы убедиться. Олег вышел на улицу, не застегивая куртку — она все равно не спасала, а привычный дискомфорт помогал не думать. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, отбрасывала на землю длинные, пляшущие тени — в них постоянно чудилось всякое, и Олег сжал кулаки, чтобы не начитать защиту на автомате. Нахрен эти голоса. Особенно сейчас. Он подошел к флигелю и мягко повернул ручку, но она не поддалась — ни звука, ни скрипа. Заперто. Олег прижался лбом к холодному, почти ледяному дереву двери, затаив дыхание и начал вслушиваться. Должен же быть храп, скрип кровати, хоть что-то. Вместо этого — неестественная, давящая тишина. «Да еб твою мать», — прошипел он себе под нос и, оттолкнувшись от двери, обошел вокруг. Он подошел к окну и заглянул внутрь, щурясь. Комната была погружена во мрак, но его взгляд, привыкший выискивать в темноте то, что другим не дано, быстро нашел смутный контур на кровати. Темный силуэт, лежащий неестественно прямо и неподвижно. «Вот видишь», — с облегчением подумал Олег. «Он спит». Он уже развернулся, чтобы уйти — пусть спит, пусть подавится своим сном — когда его нога наткнулась на что-то мягкое, лежащее прямо под окном, в промокшей насквозь траве. Олег замер, потом медленно наклонился. Пальцы нащупали холодную, влажную кожу. Блокнот Влада. Тот самый, черный, кожаный, с потертыми уголками. Должно быть, выпал, когда тот суетливо что-то передавал в окно, или его просто выбросили, как мусор. Сердце Олега заколотилось диким, неритмичным молотком. Вот оно — доказательство. Не фантом, не наваждение. В этом блокноте будут черновики, заметки, контакты, ебучие списки покупок — все, что докажет, что Влад был здесь. Что он реален, не порождение его сломанной психики, а плоть, кровь и грехи. Олег схватил блокнот так крепко, что костяшки пальцев побелели, и почти бегом, спотыкаясь о собственные ноги, рванул обратно в дом. Дверь захлопнул с таким треском, что стекла задребезжали. Он даже не зажег свет в прихожей — на ощупь добрался до стола в гостиной, швырнул на столешницу блокнот и только тогда дернул за шнур лампы. Желтый, резкий свет ударил в глаза. Руки трясло мелкой, противной дрожью, от которой не спасало даже сжатие в кулаки. Он провел ладонью по коже переплета, чувствуя под пальцами каждую царапину, каждую вмятину, оставленную Владом. Потом, затаив дыхание, вскрыл его. На первых страницах были аккуратные, ровные строчки о селе, о людях, о погоде. Все как он помнил. Олег листал сначала медленно, потом все быстрее, нервно, сам не понимая, чего ждет. Фотографию? Клочок газеты? Номер телефона той самой женщины, которую Влад называл женой? Страницы мелькали перед глазами, сливаясь в размытую полосу чернил, и вдруг — пустота. Олег замер. Где-то с середины блокнот был пуст. Он потянулся к самому концу, к последним страницам — они по логике должны были быть заполнены последними. И там, на самом краю, увидел всего одну фразу, выведенную тем же каллиграфическим почерком, что и слово «Скучаю» на обороте той самой, разорванной фотографии. «In manus tuas commendo spiritum meum». Олег прочитал ее вслух, тихо, шепотом — и ладони мгновенно покрылись липким потом. Он знал эти слова. Произносил их десятки раз, стоя у чужих гробов, глядя в потухшие глаза. Это была последняя молитва. Отходная. «В руки Твои предаю дух мой». Он сидел, не в силах пошевелиться, и тупо пялился в эти чернила, в этот аккуратный почерк в блокноте человека, которого, по словам брата, не существовало. Это была не просто цитата, не глупая выдержка из книжки. Это была пиздец какая насмешка. Ответ на все его сомнения, страшное признание, которое жгло теперь внутри сильнее любой фантомной боли. В оглушительной тишине комнаты он снова услышал тот самый смешок. Только теперь он звучал не в голове, а снаружи, прямо из-за закрытой двери, словно кто-то привалился к косяку и ждал. Олег сидел, вцепившись в столешницу, пока судорогой не свело не только пальцы, но и все внутри. Дерево под ладонями было холодным, липким — или это были его руки, опять предательски потеющие? Олег медленно поднял голову, прислушиваясь. В доме было тихо и эта тишина, еще час назад уютная и привычная, теперь казалась зловещей, выжидающей, будто само пространство затаило дыхание, наблюдая за ним. Ноги сами понесли его к двери на автопилоте, без задней мысли. Им двигало что-то слепое, животное, выворачивающее душу наизнанку одним простым импульсом: вышвырнуть. Вышвырнуть эту ложь, это ебаное наваждение из своего дома, из своей, блять, жизни. Взять и отряхнуться, как собака, вылезшая из грязной лужи. Дверь с треском ударилась о стену, отчего в тишине дома звонко звякнула посуда в серванте. На пороге стоял Влад. Не в помятой пижаме, не сонный, а словно и не ложился вовсе, в темных джинсах, черной водолазке, все как всегда. И эта его, блять, спокойная, ясная улыбка. Так и ждал, сука. Знал. — Не спится? — голос Влада прозвучал приглушенно, почти ласково. Взгляд его скользнул вниз, к блокноту, все еще зажатому в пальцах Олега. — А, нашел. Я его везде обыскался. Олег не ответил. Он смотрел сквозь этого человека, на это обычное, слишком человеческое лицо, а видел только черную бездну, что зияла с последней страницы. Буквы плясали перед глазами, сливаясь с улыбкой Влада в одно сплошное пятно. В ушах загудело. — Уходи, — выдохнул Олег. Улыбка Влада не дрогнула ни на йоту. Он только склонил голову набок по-кошачьи. — Олег, что за истерика? — он протянул руку, как бы желая прикоснуться, но остановился в сантиметре от плеча. Играл. Всегда, блять, играл. — Мы же друзья, в конце-то концов. Из-за записочек каких-то? Цитата, ну. Глубокая, да, но это всего лишь слова. Чернила на бумаге. — Уходи, — повторил Олег, и на этот раз в голосе дрогнула сталь. Руки сами сжались в кулаки и пальцы впились в ладони до боли. Влад вздохнул с придыханием, точно так, как делают плохие актеры в тех самых дурацких сериалах, которые Олег иногда ставил фоном, когда не мог уснуть. — И куда я уйду-то, Олег? — шагнул вперед, и Олег почувствовал, как холодок прошелся под кожей, заставляя вздрогнуть. — В лес, что ли? Или, может, вообще из села? — еще шаг. Олег машинально попятился вглубь прихожей, спиной нащупывая стену. — Я здесь потому, что ты сам этого хотел. Сам позвал. Или уже забыл? Он переступил порог без звука, а дверь с тихим щелчком сама захлопнулась у него за спиной, отрезая путь к отступлению. В тесном пространстве прихожей его присутствие вдруг стало физическим — воздух загустел, попер в горло, давил на виски тупой болью. Олег сглотнул, пытаясь протолкнуть этот ком. — Ты злишься на Сашу, — голос Влада прозвучал тихо. — Приперся, напугал, а виноватого-то и нет. И нашел же, блять, на ком сорваться. Удобно. А разве я мало для тебя сделал? — Ты... — Олег попытался выдавить что-то, но голос сорвался в хрип. — Ничего... Ты ничего не сделал. Одно вранье. Сплошное. — Я дал тебе покой, ебаный ты... — Влад рванулся вперед, его пальцы на мгновение впились в косяк, но тут же разжались. Он сдавленно выдохнул, и в этот выдох ушла вся его мгновенная ярость, оставив лишь усталость. — Тишину. Я был рядом, когда ты был никем. Жалкой тварью, которая от собственной тени шарахалась, а теперь ты в порядке — и что? Готов вышвырнуть, как надоевшую игрушку? Как щенка, которого приютил с улицы? — Д-докажи, — сорвалось само предательски, выдав дрожью все, что он так старательно прятал. — Докажи, что ты настоящий. Позвони... позвони жене. Сейчас же. Влад рассмеялся. Коротко, почти беззвучно — только плечи дернулись разок, а губы растянулись в теплой ухмылке. — Олег, — его имя прозвучало почти жалостливо, и это бесило больше всего. — Разве телефон что-то докажет? Ты же умнее этого, ну. Он шагнул вплотную, и Олег от неожиданности инстинктивно вжался спиной в стену. От Влада не пахло серой или проклятьями — только чаем, ночным воздухом и чем-то таким глубоко своим, родным, что под ложечкой резко и тошнотворно засосало. — Хочешь доказательств? Ладно. Получай. Он не просто смотрел. Эти черные, слишком живые глаза лезли внутрь, проламывали все нахрен поставленные заслоны и баррикады, карабкались в самые потаенные подвалы души, которые Олег годами держал на замке, и находили там все. — Твой страх... — заговорил Влад тихо, и каждое слово входило под кожу, как раскаленная игла, — он же не про демонов или смерть. Вот этот... который прямо сейчас в горле комом стоит. Это про то, что ты навсегда один. Даже в толпе. Такое одиночество, от которого выть хочется. Олег попытался отвести взгляд, но не смог — застрял в этом черном зеркале, как в паутине. — Вот тебе мое железное доказательство, — шипел уже Влад, приближаясь так, что их дыхание смешалось. — Я — единственный, кто всегда внутри. Даже когда ты сам от себя бежишь. Даже когда ненавидишь. Особенно — когда ненавидишь. Олег замер от того, насколько просто прозвучало это признание. Оно ударило в солнечное сплетение, выбив весь воздух напрочь. Влад стоял перед ним, и в этих черных глазах Олег видел не демона, не иллюзию, а себя. Принятого, понятого, доведенного до такого жуткого абсолюта, что хотелось выть. И тут его осенило — Влад прав, он сам его впустил. Не в дом и не в жизнь — в себя. Туда, куда никто и никогда не добирался, глубже ребер, ниже сердца, в самую гущу того мрака, который Олег годами носил в себе. И выгнать теперь его было невозможно. Это было все равно что попытаться вырвать собственный позвоночник — можно только сломаться. Олег стоял, не в силах пошевелиться. — Нет, — выдохнул он, но это был уже не протест, а последний, жалкий звук. Влад мягко улыбнулся — уголки губ дрогнули, но в глазах не было и намека на триумф. Было что-то другое, извращенное, будто он наконец-то получил то, что годами вымаливал у всех чертей и богов разом. — Не насилуй себя, Олег. Сдайся. Тебе же легче будет. Ты устал, — Влад чуть склонил голову, поймав его взгляд. — Так не борись. Олег почувствовал его дыхание на своей коже и от этого стало в тысячу раз страшнее любой магии, любого проклятья. Он зажмурился, инстинктивно вжавшись в стену за спиной, ожидая... Сам не знал чего. Прикосновения? Превращения? Чтобы этот ебаный мир наконец-то отпустил и его просто не стало? Но ничего не произошло. Олег медленно, будто против собственной воли, открыл глаза. Влад стоял так же близко и все так же смотрел на него этим странным, невыносимо понимающим взглядом. Будто читал его, как открытую, зачитанную до дыр книгу. — Ты перестал бояться, — Влад закончил за него. — Не меня, а того, что у тебя внутри. Олег не ответил. Он просто смотрел, чувствуя, как внутри что-то обрывается, ломается, сгорает дотла. — Я... — начал Олег тихим, но ровным голосом. Смотрел куда-то в район груди Влада, потому что поднять глаза выше не было сил. — Не уходи. Он не сразу понял, что плачет. Просто почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Не от отчаяния, а от сдачи, от того, что все эти годы, вся эта борьба оказались пиздец какой бессмысленной тратой сил. Влад медленно, почти не дыша, поднял руку и большим пальцем стер ее, как стирал бы пыль с драгоценности, которую только что отвоевал. — Я и не собирался, — прошептал он. И в этот миг, где-то на самой грани слуха — не в ушах, а прямо в черепе — Олег услышал звук. Яркий, отчаянно счастливый детский смех. Он на секунду застыл, пытаясь понять, откуда, но потом понял — не откуда, а за что. Плата. Ничтожная, смешная, по сравнению с обретенным покоем, по сравнению с тем, что Влад останется. Олег отшатнулся — тело вдруг налилось такой свинцовой усталостью, что просто стоять стало пыткой. Он развернулся и поплелся в спальню, не оглядываясь. Знало же тело, что Влад пойдет следом, как привязанная к ногам тень, как отрезанная, но все еще дергающаяся часть самого себя, фантомная конечность, которая болит. Он рухнул на кровать, уставившись в потолок. Глаза слипались мгновенно, а в ушах стоял тот самый навязчивый звон, что бывает перед потерей сознания. Через пару мгновений дверь скрипнула и в проеме замер высокий, темный силуэт. — Спи, Олег, — голос из темноты прозвучал тихо, заставляя мышцы сразу обмякнуть. — Спи наконец. И Олег закрыл глаза. Впервые за много-много лет сон накатил сразу. А Влад стоял в дверном проеме и смотрел на спящего. На лице не было ни улыбки, ни печали — только глубокое удовлетворение охотника, загнавшего дичь. Дело было сделано. Душа, так долго и яростно сопротивлявшаяся, наконец сдалась, сломалась. Он тихо вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой. Теперь ему везде был открыт путь. И этот путь, наконец, был только его.
