Триста шестьдесят пятый Хэллоуин.

– Ладно... Твоя эрозия, помнишь? Хотя, откуда тебе её помнить... Хорошо, всё по-новой. – Он вздохнул и сел напротив Йо, скрестив руки. – Эрозия - это то, что убивает даже мёртвых вроде нас. Это что-то вроде амнезии, только куда страшнее. Она пожирает память, личность, поведение, оставляя лишь пустую оболочку. С тобой это случилось не так давно. Ты, конечно, не буйствовал, но... было страшно, Йо. По-настоящему страшно за тебя. Представь себе: я, великий и ужасный маньяк, боюсь за твою жизнь... – Кацуки хмыкнул, но в голосе звенела усталость. – После того дня я долго искал способ избавить тебя от этого недуга. И наконец нашёл. Он сделал паузу, тяжело вздохнул и посмотрел на Йо, будто надеясь, что тот остановит его своим привычным: "Ой, да хватит чушь молоть". Но Йо молчал и ждал. – Ритуал. Я нашёл его и уже несколько лет применяю. Я забираю по частям твою эрозию себе, а тебе оставляю чистое и святое место для новых и старых воспоминаний. Вот почему ты больше не страдаешь от провалов в памяти. Признай... ты ведь это почувствовал, да? – Кацуки наконец рассказал свой секрет и выглядел, как побитый щенок. Он ожидал реакции Йо. А Йо смотрел на него, и по лицу было ясно: "Надеюсь, ты шутишь". Но Кацуки не шутил. Шиндо тяжело вздохнул, поднялся с кровати, накинул куртку и, уже у выхода, остановился. Повернувшись к своему супругу, тихо произнёс: – Я думал, в супружеской жизни всё рассказывают друг другу, Кацуки Бакуго. Но, видимо, такой клоун, как я, всё ещё не заслужил твоих секретов. Он вышел, закрыв за собой дверь, оставив Бакуго в полной темноте и одиночестве, в той самой, которую они оба ненавидели. Кацуки остался один. Он свернулся калачиком на кровати и пытался выдавить из себя хоть пару настоящих, солёных слёз. Но, опять же, мёртвые никогда не плачут. Кацуки ненавидел, когда его бросают, и когда бросает он сам, ненавидел чувство одиночества, презирал лжецов, но в итоге навлёк на себя всё вышеперечисленное. И понимал, что заслужил такую ненависть и обиду. Кацуки соглашался с тем, что и сам был бы не рад, если бы ему лгали всю жизнь. Но теперь слова были ни к чему. Его единственный и любимый человек ушёл, а сам он занялся самобичеванием. И всё это прямо перед дьявольским Хэллоуином. 31 октября. Подготовка к празднику. Народ уже столпился у входа в шатёр, на котором красовалась огромная вывеска: «На Костях!», такое название они придумали вместе, давным-давно, кажется, ещё с самого открытия этого цирка. Люди смиренно ждали в очереди; некоторые держали в руках фото-постеры с владельцами цирка, Кацуки Бакуго и Йо Шиндо, ради автографа. Кацуки вышел из шатра, надеясь, что первым делом увидит, как Шиндо развлекается с будущим ужином. Но вместо этого он заметил других: танцоров, фокусников, прочих участников... но не самого Шиндо Йо. – Господин! Всё готово для открытия. Есть ещё пожелания? – Такой же мёртвый человек вылез из-за угла и немного напугал своей неожиданностью. Кажется, тот умер от остановки сердца. Какая была бы ирония. – Вижу. Вы хорошо справились. Отдыхайте до вечера. Удачи. – Холодно ответил Кацуки и исчез куда-то подальше. Попытаться найти Йо, конечно. Первое, что пришло ему в голову, их домик мечты. Шиндо был сентиментальным человеком, и это был бы не он, если бы не пошёл именно туда. Бакуго быстро пробирался по переулкам, мимо людей и машин. И наконец, добравшись, он заметил на крыльце своего любимого. Такой грустный... Кацуки ощутил вину так остро, что готов был взорваться прямо на месте. – Шиндо..?. – Кацуки подходил к нему, как к чему-то опасному. – Нашёл всё-таки. – По голосу Шиндо он понял: тот невероятно зол и одновременно безмерно грустен. – Прости, что скрывал. Я правда сожалею, Йо. – За что извиняешься? Я просто зол на себя самого за то, что всё это время не знал, как мой любимый страдал из-за меня же! Кацуки молча сел рядом с Шиндо, склонив голову на его массивное плечо. Его руки сжали мертвецки бледные руки Йо. А потом Бакуго кротко поцеловал его в щёку. – Ты не виноват. Ты же не знал, что я творю за твоей спиной, хаха... – И всё же... всё же я должен понять и увидеть, как ты страдал. И как тебе было больно, Кац. Шиндо никогда не обижался долго, тем более на своего любимого, поэтому он быстро всё позабыл и полез целоваться с Кацуки, лапая его всего, обнимая, а затем поднял на руки и они направились в свой цирк. Кацуки гордо закинул руки за шею Йо, а Шиндо шёл нарочно медленно, чтобы все успели поглазеть на то, как выглядит настоящая и безумная любовь. Кацуки смотрел на Йо, думая о том, что душе стало намного легче после того, как он выговорился и раскрыл свой секрет. Но, глядя на тёмную от эрозии руку, он понимал, что всё равно будет помогать Шиндо избавляться от этой гадости и проводить ритуалы, чего бы ему это ни стоило. Наконец, парочка добралась до цирка. Люди, которые с самого утра толпились у входа, заметив их, разом вскрикнули и ринулись вперёд, желая прикоснуться, поздороваться, получить хоть взгляд или улыбку. Артисты попятились назад и бросились прочь. Бежать, впрочем, пришлось недолго: Кацуки и Йо знали это место лучше всех, включая потайные ходы. Народ, потеряв их из виду, недовольно возвратился к очереди и вновь принялся ждать. Шиндо, запыхавшись, осторожно поставил Кацуки на кровать, а сам прилёг рядом и стал пристально смотреть на него влюблённым, чуть безумным взглядом. Но в дверь их комнаты кто-то постучал и это значило лишь одно: ночь наступила, и пора открывать цирк.