Триста шестьдесят пятый Хэллоуин.

Шатёр вовсю светился, будто от радости, что его наконец-то раскрыли спустя целый год. Фейерверки без конца взрывались в небе, некоторые даже принимали форму каких-то фигур: тыквы, топора, клыков и прочего всего, что в духе Хэллоуина. Мигающие гирлянды лениво раскинулись вокруг шатра: отсюда они расползались, словно лозы, до самых вершин колонн, а оттуда уже выстраивались в ровный ряд от входа в шатёр куда-то вдаль, чтобы всякий потерявшийся, увидев свет, последовал за ним и вошёл внутрь. А пока очередь наконец-то двинулась со своей мёртвой точки и постепенно сокращалась, уходя за ширму в шатёр. Некоторые из них не выйдут отсюда никогда. Внутри шатра тоже было ярко и ослепительно, он выглядел как Колизей в свои славные времена. Жаль только, что Шиндо и Кацуки не было на свете во время его расцвета. Его площадь была огромной, а мест для зрителей ещё больше. Внутри играла громкая музыка, почти сокрушающая и сногсшибательная, но людям, особенно современным подросткам, это нравилось: они, словно одурманенные, следовали по зову ритма. Лёгкая добыча. А прославленная парочка тем временем находилась в комнате для артистов и, так сказать, "припудривала носик". – Как думаешь, тот фокус с шкафом лучше, или мне нужно придумать что-то новое? – Шиндо сидел перед зеркалом, корча разные гримасы: так он проверял, не сползёт ли белый грим. – Твои выступления в любом случае лишат кого-нибудь жизни, Йо… – Кацуки посмотрел на него, как на чудака. – Но раз мы прибыли в Мексику ради ностальгии и юбилея, то хорошо было бы устроить фокус со шкафом. – А сам Бакуго, самопровозглашённый гримёр, красил лицо Йо и стукал его по голове каждый раз, когда тот корчил рожи. Пока они готовились к своему выходу в финальном номере, другие мертвецы уже выступали. Из шатра без конца доносились крики, вопли, а также радостные возгласы. Наверное, зрители думали, что всё это лишь постановка, что актёры подставные, и что их вовсе не убивали и не распиливали на части. Там участвовали ведьмы со своими колдовствами, именно они и погубили нескольких людей. Вампиры успели высосать десяток килограммов крови и попугали публику своими превращениями в летучих мышей. Зомби и скелеты, как обычно, играли роль живых манекенов, обязанных пугать входящих в шатёр. Их, зомби и скелетов, особенно не хотелось вписывать в план выступлений и, слава Дьяволу, у них нет мозгов, чтобы возразить. Прочие твари, не удостоившиеся упоминания, всё так же исправно выполняли свою работу, единственную в их мёртвой жизни. К тому же, график у них завидный: весь год отдыхай, а трудись всего одну ночь, но на полную. Настала пора явить миру двух кровожадных артистов, столь старых и одновременно молодых мертвецов, чьи жизни оборвались именно в День всех Святых. Они считали, что именно этот праздник подарил им возможность быть мертвецами и бродить среди мира живых. Йо Шиндо когда-то был исправным и законопослушным гражданином, полицейским в Мексике. Хотя прежде шастал с любимым в террористической группировке, но лишь ради спасения супруга. Когда же узнал о своей тяжёлой болезни, бросил службу и стал домохозяином. А ныне кровожадный маньяк, которого все боятся, и от былого добропорядочного мужа в нём не осталось ни следа. Бакуго Кацуки давным-давно был связан с опасной террористической группировкой, но Йо вывел его оттуда в Мексику, где Кацуки до самой смерти был уличным музыкантом, а порой и играл в дешёвых барах. А ныне один из самых популярных шоуменов, чьи идеи поражают, ум ужасает, а поступки приводят зрителей в неописуемый визг и желание уверовать в Бога ради спасения. Сальвадор Нова. "Я думаю, моя любовь..." «Pienso, mi amor, en ti todas las horas del insomnio tenaz en que me abraso; quiero tus ojos, busco tu regazo y escucho tus palabras seductoras. Digo tu nombre en sílabas sonoras, oigo el marcial acento de tu paso, te abro mi pecho - y el falaz abrazo humedece en mis ojos las auroras.» Перевод с испанского: «Я думаю, моя любовь, о тебе каждый час упорной бессонницы, в которой я сгораю. Я хочу видеть твои глаза, ищу твоё колено, слушаю твои соблазнительные слова. Произношу твоё имя по слогам, слышу воинственный акцент твоих шагов, открываю тебе свою грудь - и воображаемое объятие вызывает слезу на утренней заре.»