Триста шестьдесят пятый Хэллоуин.

Кацуки долго размышлял, слишком долго. А Шиндо в это время, на удивление, был спокойным и мирным. Но стоило рассвету показаться на горизонте, как остатки адекватного разума в нём сгорели дотла. Чудовище взревело, сорвалось с места и побежало прочь из своего логова, исчезнув в ещё более густом лесу. Кацуки выругался и бросился за ним следом. К счастью, он держал Йо в своём поле зрения и мог идти за ним напрямую, не выискивая следы. Место, где остановился Йо, было тёмным из тёмных, туда не проникал ни свет, ни чистый воздух, лишь затхлая атмосфера и кромешная тьма. Кацуки запыхался и решил не приближаться к Шиндо. Вместо этого он запомнил местность, надеялся и на святых, и на нечистых, что Шиндо к его возвращению всё ещё будет там. А сам ушёл прочь из леса, в свой цирк. К этому времени он уже почти восстановился: пожар утих, где-то появилось электричество, а где-то его по-прежнему не было. Артисты с горечью хоронили своих товарищей прямо за цирком. Какая-то сила, живущая в Шиндо, могла умертвить человека раз и навсегда, даже того, кто жил вечной жизнью. Это ужасало Бакуго. Кацуки, хоть и знал исход, всё равно хотел попытаться провести ритуал ещё раз. Он зашёл в свою комнату, собрал всё необходимое: соль, крохотное зеркало и нож, ради безопасности. Простившись со всеми артистами, Кацуки вновь отправился назад, иногда оглядываясь на цирк, который постепенно скрывался за горизонтом, пока Бакуго шёл всё дальше. Когда он вновь оказался в лесу, в поле зрения не осталось никакого цирка, лишь сплошной засохший золотой лес с опавшими листьями. Здесь пахло сыростью и свежестью поздней осени. Это не нравилось Кацуки: вся эта влажность вызывала отвращение, и он ни за что не полез бы в лес в такую пору, но ради Йо был готов хоть в Рай, хоть в Ад отправиться. Вернувшись в логово Йо, он, слава Дьяволу, застал его сидящим на том же месте. Тот слегка вздрогнул, когда Бакуго вошёл внутрь, но, узнав в нём близкого человека, расслабился. Это было видно по шерсти, что прижалась к спине. – Как ты...? – Спросил Кацуки, зная, что не получит ответа. По крайней мере, пока он в таком состоянии. – Я тут попытаюсь кое-что сделать. Ты сиди смирно, молчи и не двигайся. Хорошо, Йо? — Не получив никакого ответа, он решил, что молчание - знак согласия, и приступил. Поставив перед собой зеркало, напротив Йо, Бакуго посыпал перед ним горстку соли и стал произносить слова ритуала. Эти слова стали неотъемлемой частью его жизни. Он запомнил их навсегда и, кажется, даже в новой жизни не забудет. В них, как рассказывала ведьма, которую он когда-то без конца донимал своими просьбами, скрывалась сила, позволяющая войти в чужую жизнь и вырвать из неё один день в календаре. Ведьма тогда предупреждала, что это можно провернуть лишь раз в году, и что с каждым разом душа Кацуки может очерниться, стать злой и чужой. Что ж, ведьма поспешила с выводами: злой и с чужой душой в конце концов оказался не Бакуго Кацуки, а Шиндо Йо.