Корпус №7

Тэхен ощущал себя выжатым лимоном, пустой скорлупой, которую ветер гоняет по пустынному пляжу. Ему дали отгул. Неделю. Целых семь дней, которые ему предстояло провести наедине с собой, и это было страшнее любой переработки. — Я не нуждаюсь в отдыхе, — упирался он, вглядываясь в непроницаемое лицо начальника. — Работа — это лучшее, что у меня есть сейчас. Но господин Вон, обычно скупой на слова и эмоции, на этот раз был непреклонен. Он отложил в сторону папку с документами и посмотрел на Тэхена с редкой для него отеческой суровостью. — Тэхен, — его голос прозвучал тихо, но весомо— Вы не просто нуждаетесь в отдыхе. Вы нуждаетесь в том, чтобы просто... дышать. Это не предложение, а приказ. Мой приказ. И вот, на протяжении недели после смерти брата, он не выходил из дома. Его мир сузился до размеров квартиры, которая с каждым днем становилась все более чужой и безвоздушной. Каждый его день был болезненным повторением вчерашнего: бессмысленное лежание на кровати, взгляд, прикованный к трещине на потолке, короткие уходы в забытье, больше похожее на отключку. А потом — пробуждение. И в первые секунды, пока сознание еще не полностью вернулось, на него обрушивалась ледяная волна осознания. Снова и снова. Она накатывала, захлестывала, выворачивала душу наизнанку, оставляя после себя только соленую горечь на губах и тяжесть в груди. Вскоре чисто физиологический дискомфорт начал пробиваться сквозь душевное онемение. Его живот заурчал так громко, что звук отозвался эхом в тихой комнате. Казалось, внутри плавает не стая китов, а целый подводный мир, терзаемый голодом. Тэхен с трудом поднялся с кровати, матрас под ним давно уже прогнулся под тяжестью. Он побрел на кухню, его босые ноги шлепали по холодному полу. Было далеко за полночь, и он не включал свет. Комнату освещал лишь призрачный, теплый свет уличных фонарей, который пробивался сквозь окна, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени. Он открыл холодильник, и яркий, безжалостный свет брызнул ему в глаза, заставив зажмуриться от рези. Пальцы нащупали на полке кимпаб, завернутый в еще не распакованную обёртку. Прежде чем откусить, он машинально, проверил срок годности на упаковке. — Блять, истек, — тихо выдохнул он, и в его голосе прозвучала не злость, а какая-то обречённость. Размахнувшись, он швырнул сверток в стоявшую возле холодильника мусорную корзину. Он пошле обратно и рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку, которая уже впитала в себя запах слез и бессонных ночей. Но живот не унимался, голодная боль скручивала его в тугой узел, настойчиво напоминая, что жизнь, хоть и сломанная, все еще в нем живёт. С глубоким, тяжелым вздохом, Тэхен поднялся, накинул на себя первый попавшийся под руку помятый худи и вышел из квартиры, захлопнув дверь с грохотом. В такое время работали только круглосуточные магазины, и он поплелся к ближайшему к нему магазину.

В то же время

Как только закончив дела, Чонгук приехал в Сеул, навестив маму с сестрой. Он тихо-тихо, как вор, открыл дверь родного дома, боясь разбудить спящих женщин. В прихожей пахло так, как пахло все его детство — чистотой, ладаном и яблочным пирогом. Он снял обувь и сделал шаг в гостиную. Но у его сестренки, Соён, был чуткий сон. Шорох разбудил ее мгновенно. Сердце заколотилось в груди, в голове пронеслись все криминальные сюжеты, которые она видела по телевизору. Крадясь, она пробиралась на кухню, и ее пальцы сжали ручку тяжелой деревянной скалки. — Убирайся отсюда, напыщенный петух! — закричала она, выскакивая из темноты и не разбирая силуэта. Удар пришелся по плечу — глухой, болезненный. Чонгук ахнул от неожиданности и боли, пытаясь поднять руки в защитный жест. — Соён, это я! — попытался он выкрикнуть, но было поздно. Второй удар, короткий и точный, пришелся по голове. В висках взорвался фейерверк из звезд и боли, ноги подкосились, и он рухнул на пол, как подкошенный, погружаясь в беззвучную темноту. Увидев, кого она только что «обезвредила», из уст Соён вырвался лишь тихий, испуганный вздох: — Ой... мамочки... Она бросила скалку, которая с грохотом покатилась по полу, и помчалась в комнату к маме, в панике. — Мама! Мама! Я... я брата Чона убила! Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман. Белый потолок плыл перед глазами, причиняя физическую боль. Голова гудела, словно в ней поселился рой разъяренных шершней. Сквозь этот гул пробился встревоженный, знакомый до слез голос: — Сыночек, ты как? — Госпожа Чон сидела на краю кровати, ее теплые ладони крепко сжимали его руку, а большие пальцы нежно гладили костяшки. Чонгук с трудом открыл веки и выдохнул тяжелое, хриплое: — Хо..рошо... — и попытался привстать на локтях. В ту же секунду в комнату влетела младшая Чон, ее глаза были полны слез. — Оппа, прости, прости, прости, я не узнала, я испугалась! — затараторила она, бросаясь к нему и обвивая его шею в таком стремительном объятии, что он чуть снова не рухнул на подушку. Чонгук слабо улыбнулся, ощущая знакомый запах ее шампуня, и обнял ее в ответ, похлопав по спине. — Ничего, солнышко. Голова у меня крепкая, проверено. Он осторожно высвободился из объятий и повернулся к матери: — Я схожу в аптеку. За какими-нибудь таблетками от этой... скалки, — он попытался пошутить, но получилось не очень. — Не утруждайся, я сама схожу, — тут же встрепенулась госпожа Чон, вставая. Но Чонгук уже качал головой, медленно поднимаясь на ноги и проверяя, держат ли они его. — Нет уж, мама. Я сам. Тебе надо отдохнуть Он натянул куртку и, все еще потирая затылок, вышел из дома, направляясь в ближайшую аптеку.

***

Воздух в крошечном корейском магазинчике был густым и тяжёлым. Парень в помятом худи стоял у витрины с кимпабом, бледный и злой. Он схватил первый попавшийся рулетик и понёс к кассе, его движения были резкими. Ровно в это время в соседним здании где находится аптеке, Чонгук с идеальной стрижкой и пустым взглядом, молча получил маленькие таблетки. На улице разогнался холодный ветер. Словно улавливал настроение Тэхена. Столкновение на узком тротуаре между двумя парнями было жёстким и внезапным. — Еб твою мать, слепой, что ли? Шевели бубном, козёл! — рявкнул Тэхен, с силой толкнув плечом парня. Вся его злость вырвалась наружу одним ядовитым потоком. Чон отшатнулся, и таблетки выпал из его руки. — Ты сам меня подпёр. Что за уроды тут по тротуарам шляются! — огрызнулся он, его голос, срываясь, зазвенел ненавистью. Ким лишь оскалился в злобной ухмылке. — Иди лечись, псих больной, — бросил он через плечо и пошёл прочь, сжимая в руке свой долгожданный ужин. Чонгук тяжело дыша, поднял таблетки. Он смотрел в спину уходящему, его пальцы белели от того, как сильно он сжимал коробку. — Иди ты. Чтоб тебе этот твой кимпаб поперёк горла встал. — крикнул он ему в спину, но на это белобрысый показал лишь средний палец со спины.

Больница Мёнгджи

Раннее утро, на улице была пасмурная погода с дождём. В здании больницы царил вечный, не знающий сна и покоя адреналин. В коридорах кипела работа: быстрые шаги санитаров сливались со стуком каблуков медсестер, гул голосов перекрывался резкими сигналами пейджеров и приглушенным плачем за закрытыми дверями. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим антисептиком, лекарствами и человеческим страхом. За массивной дубовой дверью с табличкой «Главный врач» Господин Вон, мужчина с сединой на висках и усталой мудростью в глазах, сидел за своим массивным письменным столом. Он с головой погрузился в отчеты, его пальцы, покрытые сеточкой мелких морщин, перебирали листы, оставляя на полях размашистые пометки. Внезапно в дверь постучали. Стук был негромким, резко врывающимся в тишину кабинета. Вон, не отрывая взгляда от бумаг, пробормотал рассеянное: — Войдите. Дверь открылась бесшумно, и в кабинет вошел Ким Тэхен. Вид у него был такой, будто он прошел не по ярко освещенному коридору, а сквозь бурю. Волосы в беспорядке, тени под глазами, а в самой его позе читалась такая усталость, что, казалось, он держится на ногах лишь силой воли. Увидев коллегу, господин Вон встрепенулся, как будто стряхнув с себя пелену утренней рутины. Он тут же отодвинул кресло и поднялся на ноги, его лицо озарилось искренней, отеческой улыбкой. — Тэхен! — голос его прозвучал тепло и приветливо. — Проходи, присаживайся. Как ты? Как самочувствие? — Он быстрым движением руки очистил угол стола, отодвинув папки с рентгеновскими снимками и историями болезней, и жестом указал на кресло напротив. Но Ким Тэхен не двигался с места. Он стоял, застывший, его пальцы судорожно сжали край одежды. — Я хочу уволиться, — произнес он тихо, но так четко, что каждое слово прозвучало, как удар молотка по стеклу. Фраза повисла в воздухе, холодная и неизбежная, и лишь легкая дрожь в голосе выдавала бурю, бушующую внутри. Глаза главного врача буквально распахнулись от изумления. Он замер с полуоткрытым ртом, пытаясь осознать услышанное. — Тэхен… я… — он запнулся и снял очки, нервно потирая переносицу, словно пытаясь стереть усталость и найти нужные слова. — Я все понимаю, господин Ким Тэхен, поверь, я понимаю. Но так нельзя. Бросать все? Сейчас? — Он снова надел очки, и его взгляд стал твердым, почти суровым. — Это не решение, это бегство. — Я уже все решил, — Тэхен покачал головой, и его голос сорвался. — Извините. — Он резко развернулся к двери, словно не в силах больше выносить этот тягостный взгляд. — Стой! Голос Вона прозвучал как хлыст, заставив Тэхена замереть на месте. Главврач вышел из-за стола, обходя этот белый монолит, заваленный стопками бумаг. — Не смей сдаваться, Ким Тэхен! — Вон встал перед ним, преграждая путь. — Вспомни, через что ты прошел, чтобы оказаться здесь. Сколько ночей ты не спал, чтобы получить этот диплом? Сколько раз ты падал и снова поднимался, чтобы заслужить уважение коллег и эту работу? Это ведь была не просто твоя мечта, Тэхен. Это была мечта вас обоих. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. — Если не хочешь думать о себе, то подумай хотя бы о брате. — Голос Вона смягчился, в нем зазвучала нота глубочайшей боли. — Я уверен, что он бы хотел, чтобы после его смерти ты продолжал жить. Жить, а не существовать. И заниматься своим любимым делом. Твое дело — это твой дар. Не бросай его. Это все, что у тебя сейчас осталось. В ответ повисло гнетущее молчание. Тэхен стоял, опустив голову, его плечи были напряжены. В этой тишине было все — и бездонная грусть, и яростный, немой протест против несправедливости мира, и горькое осознание правды. — И что? — тихо, почти беззвучно, спросил Вон. — Разве лучше всю оставшуюся жизнь пролежать дома в апатии и депрессии, предав его память? Он шагнул вперед и положил руки на плечи Тэхена — не сковывая, а с нежностью и силой опоры. — Докажи, — прошептал Вон, глядя ему прямо в глаза, — Докажи всем, и в первую очередь себе, что смерть твоего брата не была напрасной. Что его жертва подарила миру не безутешного страдальца, а блестящего врача, который будет спасать другие жизни. От этих слов по коже Тэхена пробежала мелкая дрожь. В его голове что-то перевернулось, сдвинулось с мертвой точки. Он глубоко вздохнул, и его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Белые костяшки выступили под кожей. Он поднял голову, и его влажный взгляд встретился с твердым, но полным сострадания взглядом главврача. И тогда по лицу Тэхена медленно, преодолевая боль, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя за последние долгие недели. — Да, — тихо выдохнул он. — Возможно… вы правы. И прежде чем Вон успел что-либо понять, Тэхен шагнул вперед и обнял его. Обнял крепко, по-сыновьи, спрятав лицо в его плече. Главврач застыл в немом изумлении, его руки на мгновение повисли в воздухе. А потом он мягко, с безграничной нежностью обнял парня в ответ. Он похлопывал его по спине своей большой утешающей рукой. Это были не просто объятия. Это была опора, поддержка, молчаливое понимание и признательность. Ведь с самых первых дней Вон видел в талантливом и упорном Тэхене не только коллегу. Он всегда желал ему только лучшего, наставлял и оберегал. Для Вона он стал как сын. И в этом объятии была вся их общая боль, страх и надежда на то, что рана, пусть и не заживет полностью, но перестанет кровоточить.

***

Тусклый свет пасмурного дня робко пробивались сквозь кухонное окно. Госпожа Чон, засучив рукава халата, погрузилась в привычный и любимый ритуал — приготовление ужина для сына. Вчера Чонгук приехал домой, и она намеревалась накормить его до отвала, с лихвой компенсировав все его пропущенные домашние трапезы. Воздух на кухне был густым и многослойным, как дорогой парфюм. Доминировал сладковато-пряный аромат пулькоги — тонко нарезанная говядина мариновалась в смеси соевого соуса, а теперь обжаривалась на электрогриле с едва слышным шипением, заставляя слюнки бежать с первой же минуты. Рядом, в большой миске, заливалась кипятком прозрачная, словно стеклянная, лапша чапче из батата. Госпожа Чон движением, отточенным десятилетиями, быстренько нашинковала морковь соломкой, нарезала шпинат и луковицу, ловко орудуя острым ножом. Достав из холодильника банку с хрустящим кимчи, она с удовлетворением кивнула — закуска идеально дошла, в меру острая и кислая. Затем она быстро обжарила овощи на раскаленной сковороде, добавила отваренную лапчу и готовое мясо, щедро сдобрив все соевым соусом и ароматным кунжутным маслом. Пока основное блюдо настаивалось, она успела приготовить еще пару закусок — сочный омук и хрустящие овощные оладьи. Стол, накрытый на троих, ломился от яств и выглядел как самое настоящее пиршество. Аромат, подобно невидимому притяжению, просочился под дверь комнаты Чонгука. Парень, только что проснувшийся после долгой поездки, потянулся на кровати, и блаженная улыбка медленно растянулась на его лице. Это был запах детства, заботы и дома. Он лениво поднялся и пошел на кухню, глубоко вдыхая знакомый и такой родной воздух. — Уже проснулся? — ласково произнесла госпожа Чон, вытирая руки о полотенце с узорами. — Умывайся, и давай к столу. Еда остывает. Она присела на край стола, с теплотой глядя на сына. К его приходу в кухне уже сидела Соен, его младшая сестра. Она подпирала голову рукой, а ее ноги безостановочно дрыгались под столом. — Наконец-то ты пришел! — фыркнула она, с преувеличенным страданием закатив глаза. — Я уже тут, можно сказать, при смерти от голода. Чонгук лишь рассмеялся, по-дружески потрепав ее по волосам. — Зато теперь я отомщу за ту самую скалку, которой ты так любишь швыряться. Съем весь твой пулькоги. Они уселись за стол, и трапеза началась. Чонгук ел с таким аппетитом, словно и вправду не ел целый месяц, наворачивая рис с лапшой и мясом за обе щеки. — Мама, это невероятно вкусно, — проговорил он с набитым ртом. — В поездках мне больше всего не хватает твоего чапче. Госпожа Чон с умилением наблюдала за ним, а потом осторожно спросила: — С Юнги уже виделся? Как он? Чонгук, прожевывая, только покачал головой. И словно по волшебству, в эту самую секунду в квартире раздался настойчивый звонок в дверь. Чонгук нахмурил брови, с недоумением глядя в сторону прихожей. Кого принесло в такой час? Он подошел к двери и распахнул ее. На пороге, запыхавшийся и промокший под накрапывающим дождем, стоял Мин Юнги. Его волосы были растрепаны, но улыбка сияла во всю ширину лица. — Привет, Чон! — выпалил он, еще запыхаясь — Юнги?! — воскликнул Чонгук, брови его удивленно поползли вверх. — Ты что здесь делаешь? Вместо ответа Юнги буквально ворвался в квартиру, ловко отпихнув друга в сторону, и захлопнул дверь. Он сбросил мокрые кроссовки, повесил на вешалку протекающую ветровку и, словно ураган, промчался на кухню, где его уже встречали радостные взгляды. — Здравствуйте, госпожа Чон! — почтительно, но с неизменной ухмылкой поклонился он, выглядывая из-за косяка. — Как ваши дела? Как работа? Не надоело еще возиться с этим непоседой? — он кивнул в сторону Чонгука. — Всё потихоньку, Юнги, — улыбнулась женщина. — Проходи, присаживайся. Как раз поешь с нами и пообщаешься с Чонгуком. Он только что о тебе вспоминал. Мин без лишних уговоров запрыгнул на свободный стул и с тем же энтузиазмом, что и Чонгук, принялся за еду. Тот сел рядом, косясь на друга с подозрительным любопытством. Когда тарелки опустели, а разговоры за столом поутихли, парни, поблагодарив госпожу Чон, удалились в комнату Чонгука. — Ну, и как тебя занесло сюда? — Чонгук облокотился о косяк двери, скрестив руки на груди. — В такую-то погоду нормальные люди по домам сидят. — А у меня для тебя сюрприз, вообще-то! — с таинственным видом объявил Юнги и с разбегу плюхнулся на неубранную кровать друга, с наслаждением укутавшись в одеяло. — Эй, слезай, козлина! Она же чистое! — взвился Чонгук, подбегая, чтобы стащить его. Но Юнги тут же скатился на пол, с грохотом приземлившись на ковер и потирая затылок. — Ай! Че у вас здесь полы такие жесткие? Чонгук не сдержался и расхохотался, глядя на то, как его друг корчит недовольную гримасу. Отдышавшись от смеха, он снова стал серьезным. — Ну, и что за сюрприз такой, из-за которого ты чуть голову не разбил? Мин, словно пружина, подскочил с пола и, сияя, достал из кармана джинсов два ярких билета. Он прикрыл ими свое лицо, как веером, а потом медленно, с театральным пафосом, выглянул из-за них, жадно ловя реакцию товарища. — «Lotte World»? Аттракционы? — Чонгук скривился, скептически оглядывая билеты. — Юнги, тебе сколько лет? — Да ладно тебе! Давай повеселимся, как в старые времена! Ну по-о-шли-и! — принялся он упрашивать, хватая Чонгука за руку и дёргая её, как капризный малыш. — Мы же так давно не выбирались! Чонгук тяжело вздохнул. Он знал эту манеру Юнги — тот просто так не отстанет. Погода, дела, взрослая жизнь — для Мина в такие моменты ничего не значило. И, глядя в его горящие энтузиазмом глаза, Чонгук понял, что сопротивляться бесполезно. — Ладно, ладно, уговорил. Только прекрати это нытьё. От прилива счастья Юнги тут же сунул один из билетов в карман джинсов Чонгука и, стремительно попрощавшись с госпожой Чон, вылетел из квартиры.

Парк аттракционов «Lotte World», Сеул

Билеты были на вечернее время. Ровно в семь они уже стояли у главного входа в знаменитый парк. Небо хмурилось, накрапывал мелкий дождь. Чонгук, благоразумно захвативший зонт, смотрел на Юнги, который лишь натянул капюшон на голову. Парк «Lotte World», один из самых грандиозных в Сеуле, и в этот пасмурный вечер был полон людей. Огни аттракционов отражались в мокром асфальте, создавая сказочную атмосферу. Было даже удивительно, что Юнги смог раздобыть сюда билеты в такой день. Почти сразу Мин потянул Чонгука к самой массивной и впечатляющей горке в парке — «Атлантисе». Ее гигантские петли и виражи уносились высоко в небо, а восторженные и испуганные крики неслись оттуда, заставляя сердца учащенно биться. — Ты точно хочешь пойти именно на это? — с явной долей сомнения в голосе спросил Чонгук, смотря на стальную махину. — А что такое? Капитан боится высоты? — подначивал его Юнги, с азартом блестя глазами. — Ага, щас! Мне ничего не страшно! — фыркнул Чонгук и, желая доказать свою храбрость, сам потащил друга к очереди. Вот они уже уселись в вагонетку, и ремень безопасности щелкнул, прижимая их к сиденьям. Сердце Чонгука заколотилось чаще. Вагонетка тронулась, сначало медленно, поднимаясь вверх по первому подъему, с противным, размеренным стуком. С каждой секундой земля уходила все дальше, открывая панораму всего сияющего парка. А потом началось. Их резко бросило вниз. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с оглушительными криками. Резкие повороты швыряли их из стороны в сторону. Впереди замаячила мертвая петля, где нужно было ехать вниз головой. — Подними руки вверх! — закричал Юнги, сам подняв руки над головой, отдаваясь во власть скорости и страха. Но Чонгук, белый как полотно, так вжался в сиденье, что, казалось, стал его частью. Они влетели в петлю, и мир перевернулся с ног на голову. Чонгук кричал что есть мощи, закрыв глаза, в то время как Юнги, тоже вскрикивая, но с безумной, счастливой улыбкой на лице, наслаждался каждым захватывающим дух виражем. Для него это было чистым, ничем не омраченным счастьем, которым он так хотел поделиться с лучшим другом.

район Тонджакку, Кладбище

Хриплый скрежет тормозов, автобус, тяжело вздохнув остановился. Железные двери с шипением захлопнулись за спиной Тэхена, отсекая его от мира живых, полного суеты и чужих голосов. Воздух был тяжелым и влажным, пах прелой землей, хвоей и холодным камнем. Он медленно прошел сквозь массивную арку, вход в иной мир — мир вечного покоя. Территория Сеульского кладбища встретила его безмолвным приемом. Он купил у старушки-смотрительницы скромный букет цветов. Ноги сами несли его по извилистым, посыпанным гравием тропинкам. Он почти не смотрел по сторонам. Похороны были тихими, почти тайными. Он не присутствовал. Не мог. Вместо него там была только их бабушка, седая и несгибаемая, взявшая на себя все тяготы прощания, пока он сбежал. Чувство вины сдавило грудь, знакомое и горькое, как желчь. И вот он нашел его. Небольшой гранитный камень, еще свежий и новый среди потрепанных временем соседей. Памятник половинки его души. Памятник брату. «Ким Туен». Имя, высеченное на камне, обожгло его сильнее, чем любое пламя. Тэхен протянул руку, пальцы дрогнули, а затем медленно, с нежностью, которой он не мог выразить при жизни, обвели холодные буквы. Каждая черта была как шрам на его памяти. Он опустился на корточки, положив цветы к подножию камня. Колени поджались к груди, став единственной опорой в этом рушащемся мире. — Надеюсь, ты не злишься на меня, — его голос прозвучал хриплым шепотом, едва слышным над шепотом дождя. — Я не уволился. Решил... попробовать. Жить дальше. Хотя знаешь, как чертовски тяжело просыпаться каждое утро и понимать, что тебя больше нет. Ком, горячий и нестерпимый, снова подкатил к горлу, заставляя сглотнуть слезы, которые он не позволил себе пролить. Он провел рукой по лицу, смахивая капли дождя, смешанные с предательской влагой на глазах, и откинул с лица промокшие светлые пряди волос. Он знал, что не должен здесь задерживаться. Каждая минута тут высасывала из него силы. Но невидимая сила, цепкая и глубокая, как корни старых деревьев, приковывала его к этому месту. Возможно, это были воспоминания — яркие, как вспышки молнии: их беззаботный смех, споры до хрипоты, тихие вечера за одним столом. А может, что-то иное... призрачное присутствие, которое не хотело его отпускать. Внезапно сзади, нарушая траурную тишину, послышались громкие, развязные голоса. Тэхен замер. Он узнал эти голоса еще до того, как резко обернулся. К могиле Туена шла та самая компания — те, с кем его брат связался перед самым концом. Те, кто тащил его на вечеринки, угощал сомнительными таблетками и смеялся, когда Туен терял над собой контроль. Увидев Тэхена, они застыли, как стая пойманных волков. Первым выступил вперед Ви, его лицо исказилось от ненависти и, возможно, собственного стыда. — Вы! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Как вы, после всего, что случилось, смеете приходить сюда?! Это из-за таких, как вы, его здесь нет! Один из парней в их компании, высокий и наглый, рявкнул в ответ: — Ну, попрощаться же все равно надо, не одному вам горевать! Это прозвучало как последняя капля. Тэхен резко поднялся во весь рост. В его глазах, налитых кровью от бессонных ночей и лопнувших капилляров, запеклась холодная ярость. Он не помнил, как оказался рядом с ними. Одним движением он схватил того, кто крикнул, за воротник куртки, с силой притянул к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Слушайте сюда, — его голос стал низким, свистящим и опасным, обещающим боль. — Если ваша жалкая, ничтожная компашка хоть раз еще посмеет подойти ко мне или к этой могиле на глаза, вы будете всю оставшуюся жалкую жизнь молиться, чтобы никогда не слышать фамилию Ким. Вы будете жалеть о том дне, когда познакомились с моей семьей. Он не дал опомниться ни себе, ни им. Инстинктивно, подчиняясь первобытной ярости, он замахнулся и нанес короткий, сокрушительный удар кулаком в челюсть парня. Тот, не издав ни звука, отлетел назад, споткнулся о каменную плиту и рухнул бы на землю, если бы его друзья не подхватили его. На секунду в их глазах читался шок и животный страх. Молча, почти волоча своего оглушенного товарища, они быстро ретировались, растворившись между могилами. Тэхен тяжело дышал, его сжатая в кулак рука горела. Он медленно повернулся обратно к холодному камню. Дождь, словно пытаясь смыть его гнев и боль, полил с новой силой, полностью промочив его одежду до кожи. — Не осуждай меня, Туен, — тихо сказал он, глядя на имя брата. — Я сделал так, как считал нужным. Он больше не мог здесь оставаться. Выпрямив плечи, он развернулся и пошел прочь, оставляя за собой мокрый камень и часть своей души, навсегда похороненную в сырой земле Сеульского кладбища.

***

Сырой воздух висел густым пологом, наполненным запахом мокрой земли и опавшей листвы. Недавний дождь оставил после себя на асфальте призрачные лужи, в которых отражалась бледная, полная луна, плывущая в разрывах облаков. Они шли по пустынной аллее парка, их шаги отдавались приглушенным эхом в вечерней тишине. Желтый свет редких фонарей терялся в капельках влаги на ветвях, создавая вокруг них мерцающий ореол. — Ну, а ведь классно же время провели, — голос Юнги, громкий и слегка развязный. Он обернулся к Чонгуку, и его лицо расплылось в широкой ухмылке. — Боже, я чуть не плакал! Ты же на том моменте с петлей так взвизгнул, прямо как первоклассница Не дав другу опомниться, Юнги вжился в роль. Он привстал на цыпочки, вжал голову в плечи, сделал круглые, полные ужаса глаза и, прижав руки к щеке, издал тонкий, душераздирающий вопль: «А-а-а-а!». Чонгук лишь сдержанно хмыкнул и, не сбавляя шага, легонько, но с дружеским подтекстом, пихнул Юнги плечом в бок — А я пристально следил за тобой. Ты в тот самый напряженный момент так испугался, что уронил полстакана колы на свои же джинсы. Даже не заметил, был занят — спасал попкорн от потопа. Героически. — Ой, ой, — закатил глаза Мин, с преувеличенным безразличием засовывая руки глубоко в карманы балахона. — Началось. Вечный спор, кто из нас больше трусишка. Может, хватит уже? Лучше бы шаг ускорили, тут дует. Его слова повисли в воздухе, но тут же были перебиты. Резкий, вибрирующий звонок разрезал тишину. Звонок был настойчивым, тревожным. Чонгук нахмурился. Он достал из внутреннего кармана куртки телефон, экран которого ярко вспыхнул. — Слушаю, — произнес он, поднося телефон к уху. Голос, прозвучавший в ответ, был низким. Это был голос майора Ли, но в нем не было привычной сдержанности — только стальная хватка и скрытая тревога. — Капитан Чон, вы должны срочно прибыть на базу. Луна, выглянувшая из-за туч, осветила резко изменившееся лицо Чонгука. Все следы недавней расслабленности и шуток будто испарились. Мышцы на его скулах напряглись, взгляд стал острым, отрешенным, уставленным в какую-то точку в темноте. Он превратился из простого парня в солдата за долю секунды. — Понял, сэр! Выезжаю немедленно! — его ответ был четким, как удар клинка, и лишенным каких-либо вопросов. Он не стал ждать подтверждения, резко опустив руку с телефоном и нажав кнопку отбоя.