Корпус №7

Сегодня был тот самый день — день возвращения отца. С самого утра дом наполнился не просто шумом, а особым, ликующим оживлением. Мальчик не мог усидеть на месте: он то бегал по коридору, вырисовывая в воображении фигуру отца в дверном проеме, то прилипал лбом к холодному стеклу окна, вглядываясь в поворот улицы — Мама, а он точно приедет к ужину? — в который раз за час прозвучал его взволнованный вопрос. Мама, помешивая на плите ароматный суп, обернулась к нему с теплой улыбкой. Ее глаза, такие же темные и лучистые, как у сына, смягчились. — Конечно, точно, мой нетерпеливый солдат. Папа никогда не подводит. Его поезд прибывает в шесть, так что у нас еще полно времени. Но для Чонгука время текло мучительно медленно. Вечером, уложенный в постель, он устроился поудобнее, уткнувшись подбородком в одеяло, и приготовился слушать. Мама садилась на край кровати, и комната погружалась в полумрак, освещенная лишь мягким светом ночника. — Расскажи еще раз про то, как папа руководил учениями, — попросил Чонгук, завороженно глядя на нее. — Про то, как его солдаты преодолели полосу препятствий под дождем. И она рассказывала. Снова и снова. Она оживляла образ отца — сильного, собранного, бесстрашного капитана, чьи приказы были четки, а решения — безошибочны. Чонгук ловил каждое слово, каждую деталь, стремясь запечатлеть их в памяти. В этих историях он черпал силы для своей мечты — однажды надеть такую же форму и стать таким же, как отец. Едва сон начал смыкать его веки, резкий, хорошо знакомый щелчок дверного замка заставил его вздрогнуть. Сон как рукой сняло! За долю секунды Чонгук сорвался с кровати, словно пружина, и помчался в прихожую, не обращая внимания на холод пола под босыми ногами. В дверях, засыпанный снежинками, которые таяли на его широких плечах, стоял Он. Высокий, в форменном пальто, с усталым, но безмерно счастливым лицом. Спина Чонгука моментально выпрямилась, маленькая рука резко взметнулась к виску. — Здравья желаю, капитан Чон! — выкрикнул он, стараясь придать своему звонкому голосу максимальную суровость. Уголки губ отца дрогнули, в глазах вспыхнула смешинка, но он тут же подхватил игру, ответив ему таким же четким, военным тоном: — Вольно, солдат! Похоже, боевой дух в моем отсутствие только вырос. Но дисциплина продержалась ровно до тех пор, пока отец не снял пальто. С криком,Чонгук разбежался и запрыгнул ему на шею, обвив ногами его талию. Отец поймал его с привычной легкостью, засмеявшись низким, грудным смехом, от которого в доме сразу стало теплее и уютнее. — Я так по тебе скучал! — бормотал мальчик, уткнувшись лицом в отцовскую шею, вдыхая знакомый запах мороза, кожи и чего-то неуловимо мужского. Потом он откинулся назад, и его большие, серьезные глаза встретились с отцовскими. — Пап, скажи, когда уже? Когда я стану таким же сильным, как ты? Когда я смогу стать капитаном? Отец бережно опустил его на пол, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его большая, сильная рука легла на плечо сына. — Все в свое время, сынок. Ты еще растешь. Армия - это не только сила. Это огромная ответственность, — он говорил мягко, но твердо. — Ты должен сначала окрепнуть и телом, и умом. Отец Чонгука с самых малых лет воспитывал в сыне дисциплину. Их утро начиналось с совместной пробежки по тихим, еще сонным улицам, когда воздух был чист и свеж. Потом во дворе их дома проходили силовые тренировки: Чонгук, красный от напряжения, пытался подражать отцу, делая отжимания и подтягивания на перекладине, которую они вместе установили. Видя неподдельный интерес сына, отец начал обучать его азам военной тактики, расставляя на старом столе игрушечных солдатиков и объясняя принципы маневра и обороны. И самой долгожданной наградой после всех усилий, после бега на время и жжения в мышцах, был вкусный, сытный обед, который готовила госпожа Чон. Она всегда делала это с особой любовью, и каждый прием пищи в их доме был не просто едой, а настоящим ритуалом семьи, скрепленной взаимной гордостью и нежностью.

Военный корпус №7

Холодный ветер весеннего вечера хлестал Чонгука по лицу, но он его почти не чувствовал. Все его мысли были скованы тревогой, которая сжала сердце с того самого момента, как ему позвонил майор. Майор Ли никогда не звонил просто так. Его голос, всегда ровный и безэмоциональный, но в этот день он будто дрожал. Это могло означать только одно — что-то пошло не так. Что-то серьёзное. Ворота базы пропустили его джип с тихим скрежетом. Огромный бетонный корпус казался безжизненным монолитом, поглощающим дневной свет. Войдя внутрь, Чонгука встретила гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом вентиляции. Его ботинки отбивали чёткий, одинокий ритм по бетонному полу бесконечно длинного, слабо освещённого коридора. Пахло остывшим металлом, машинным маслом и пылью. Наконец он остановился перед массивной железной дверью, окрашенной в тусклый зелёный цвет. Это был кабинет майора. Чонгук на секунду замер, сделав глубокий вдох, выравнивая дыхание, а затем дважды постучал. Звук ударов был сухим и гулким, словно он стучал в двери склепа. — Войдите! — донёсся из-за двери знакомый голос. Чонгук толкнул тяжёлую дверь. Она поддалась с тихим скрипом. Кабинет майора Ли был таким же аскетичным, как и его владелец: голые стены, карта местности с множеством пометок, строгий стол с наведённым порядком. Майор сидел в своём массивном крутящемся кресле, спиной к двери, глядя в затемнённое окно. Стул медленно развернулся. Лицо майора было каменной маской, но в его глазах, тёмных и пронзительных, Чонгук прочёл то, чего боялся больше всего — неизбежность. — Капитан Чон, — произнёс майор, его голос был низким и ровным, без единой ноты приветствия. Он коротким, отточенным движением кивнул на пустой стул напротив. — Садитесь. Чонгук молча подошёл и опустился на жёсткое сиденье, выпрямив спину, сцепив руки на коленях, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Майор Ли стучал пальцами по столу. Его взгляд был тяжёлым, неотрывным. — Пришла пора, капитан. Штаб прислал директива. — Он протянул через стол один-единственный лист бумаги с гербовой печатью. — Направление на базу боевых действий. Передайте моё распоряжение всем солдатам нашего подразделения: явка на точку сбора к 06:00 завтрашнего дня. Полная экипировка. Чонгук взял документ. Бумага была холодной на ощупь. Его глаза пробежались по сухим, казённым строчкам, подтверждая худшие опасения. Фразы «немедленное развёртывание», «зона активного конфликта» и «выполнение боевой задачи» жгли сознание. Он всегда знал, что этот день настанет. Они тренировались для этого, они жили для этого. Но между учениями и реальностью лежала пропасть, и сейчас он стоял на её краю. Он поднял взгляд на майора, вкладывая в свой ответ всю выдержку, на какую был способен. Голос его прозвучал чуть хрипло, но твёрдо: — Понял, товарищ майор. Приказ будет выполнен. Чонгук отдал короткий, чёткий поклон и развернулся, направляясь к выходу. Его шаги по коридору были теперь громче и быстрее. Он не шёл — он двигался с новой, мрачной целеустремлённостью. Эхо его каблуков, словно барабанная дробь, оповещая базу о наступившем переломном моменте. Не теряя ни секунды, он зашёл в коммуникационный центр, его пальцы уверенно заскользили по клавиатуре терминала. Он составил краткое, не допускающее вопросов сообщение: «Приказ № 9-А. Всем военнослужащим подразделения. Явка на точку сбора к 06:00. Полное боевое снаряжение. Приказ о развёртывании». Он нажал клавишу «Отправить», и десятки одинаковых писем разослались по адресам. Подготовка была окончена. Начиналась война.

Больница Мёнгджи

Ночь была не просто временем суток: она была состоянием, тяжелой и влажной пеленой, окутывавшей мир и высасывающей из него все краски. Для Тэхена ночь становилась самым тяжёлым испытанием дня. Именно в эти часы тишины, на него накатывали самые худшие, самые навязчивые мысли. Чтобы заглушить их гулкий хор, он вышел на ночную смену и с головой погружался в работу, превращаясь в машину по обработке данных. Он склонился над стопкой историй болезней, вглядываясь в ряды цифр и врачебных почерков. Каждая карточка была не просто бумагой, это была человеческая жизнь, полная боли и надежды. Он выписывал направления на анализы, назначал терапию, его рука уверенно выводила буквы и цифры на бланках. Эта механическая, почти медитативная деятельность была его защитой. Во время короткого перерыва на кофе, когда горьковатый напиток обжигал губы, в голове выскользнула мысль «А что, если я не справлюсь?» Он резко поставил кружку, громко стукнув ею о стол, и с силой провел ладонью по лицу, сбивая тревогу. Не сейчас. Не сегодня. Особое место в его списке занимала новая пациентка — бабушка, привезенная вчера с целым букетом запущенных заболеваний. Лекарства помогали слабо, и её состояние требовало постоянного контроля. Каждые три часа он должен был проверять её и менять капельницу. Тихая мелодия будильника вырвала его из стопок бумаг. Он выключил звук и направился в её палату. Дверь открылась беззвучно. Воздух в комнате был спертым, пахло лекарствами и старостью. Лунный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, серебрил край койки. Он, стараясь не дышать, взял с тележки новый пакет с раствором. Его движения были отточенными и плавными: он аккуратно отсоединил старую капельницу, игла мягко вышла из резинового клапана, и так же бережно установил новую. Жидкость с едва слышным бульканьем потекла по прозрачной трубке. — Сынок? — тихий, хриплый голос прозвучал как выстрел в тишине. Тэхен вздрогнул. Бабушка лежала с открытыми глазами, и на её морщинистом лице расплылась слабая, но теплая улыбка. Бессонница — вечный спутник старости — вновь не давала ей покоя. — Простите, я не хотел вас будить, — тихо сказал он, подходя ближе. — Как вы себя чувствуете? — Как мешок с костями, дитя мое, — она попыталась шутить, но голос срывался на хрип. — Но не в этом дело. Я свою жизнь прожила. Долгую, разную… И всему, знаешь ли, приходит конец. Тэхен молчал, чувствуя, как в горле застревает ком. — А ты? — её взгляд стал пристальным, пронзительным. — Как ты себя чувствуешь, сынок? Этот простой вопрос, заданный с такой искренней заботой, обрушился на него с неожиданной силой. — Не стоит беспокоиться обо мне, госпожа, — он автоматически склонил голову в почтительном поклоне, пряча глаза. — Послушай старуху, — она с усилием приподняла руку, и он инстинктивно подал свою. Её холодные, иссохшие пальцы слабо сомкнулись вокруг его ладони. — Ты еще так молод. Проживи свою жизнь счастливо. Пожалуйста. Не трать её на месть, не сжигай себя изнутри терзаниями. Умей принять и простить… Отпускай людей в их дальний путь. Он ведь продолжается и после их смерти. Живи для себя. Всегда вставай на ноги и иди вперед. Не повторяй моих ошибок, сынок. Каждое её слово падало ему в душу, словно раскаленный уголь. Давно… так давно никто не говорил с ним с такой простой человеческой добротой. Его собственный, уже давно треснувший внутренний стержень, на котором он держался все эти недели, затрещал по швам. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как влага застилает глаза. Уголки его губ с усилиями поползли вверх в подобии улыбки, а сам он смахнул сбежавшую слезу тыльной стороной руки. — Благодарю вас, — его голос сорвался на шепот. Он бережно уложил её руку на одеяло. — Пожалуйста, попробуйте поспать. Она кивнула и закрыла глаза. Тэхен вышел из палаты, и как только дверь захлопнулась за его спиной, он прислонился к холодной стене, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, бешено и беспорядочно. Он почти бегом бросился к туалету, схватившись за края раковины, судорожно глотнул воздух. Горячие слезы, наконец, хлынули ручьем, капая на белую эмаль. — Прости… — его голос был полон надрыва, пальцы побелели от напряжения. — Прости меня, Туен! Он и сам не понимал, за что извиняется. За тот удар? За то, что остался жив? За то, что не смог быть счастливым, как, наверное, хотел бы его брат? В голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль: «Я не могу его подвести. Не могу». Слова бабушки стали бальзамом, но хватит ли его надолго? Подарила ли она ему вторую жизнь или лишь короткую передышку? С трудом взяв себя в руки, он умылся ледяной водой и вернулся к своему столу. Три часа ночи. Веки закрывались. Он облокотился на руку, и сознание начало уплывать в зыбкую дремоту. Внезапно дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Тэхен вздрогнул, резко вскочил и со всего размаху ударился виском о край стола. Боль пронзила голову яркой вспышкой. — Срочно в операционную! Потерявший сознания мужчина с подозрением на внутреннее кровотечение! — кричала запыхавшаяся медсестра в синем халате, её глаза были полны паники. У Тэхена перехватило дыхание. Глаза забегали по сторонам, руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Смогу ли? Спустя все это время?Холодок страха пополз по спине. — Доктор Ким, быстрее! — не видя его замешательства, девушка схватила его за рукав халата и потащила за собой. У дверей в операционную их уже ждал Главный врач Вон. Его лицо было серьезным. Он сделал Тэхену быстрый знак рукой. — Тэхен, у меня экстренный вызов в другую палату. Ты справишься? — его речь была скорой, но взгляд оценивающим. Тэхен почувствовал, как у него пересыхает во рту. Сердце бешено застучало в висках. — Я… я сомневаюсь, но попробую, — выдавил он отрывисто. Доктор Вон на секунду задержал на нем взгляд, затем коротко кивнул и ободряюще хлопнул его по плечу. — Удачи. Я вернусь, как только смогу. Операционная поглотила его. Резкий свет ламп, стерильный холод воздуха, металлический блеск инструментов — знакомый мир, в котором он когда-то чувствовал себя богом. Сонливость как рукой сняло. Он сосредоточенно осмотрел пациента, его голос стал твердым и деловым: — Скальпель. Медсестра уверенно вложила инструмент в его протянутую руку. Лезвие блеснуло под ярким светом. В тот момент, когда он должен был сделать первый разрез, его взгляд скользнул на лицо пациента. Бледное, без сознания… и на мгновение черты расплылись, превратившись в знакомое до боли лицо — Туена. По спине Тэхена проступил ледяной пот. Он зажмурился, пытаясь отогнать видение. — Доктор, начинайте, — тихо подбодрила его ассистентка. Он сделал надрез. Но его рука дрожала. В ушах зазвучали отдаленные звуки сирен, голоса из прошлого, обрывки того дня, дня, когда Туен умирал на операционном столе… — Доктор Ким, вы режете слишком глубоко! — тревожный голос ассистентки прозвучал как удар. — Ким, остановитесь! — крикнул второй хирург. Но Тэхен уже не слышал. Перед глазами плыло. И вдруг — резкий толчок в бок. Он потерял равновесие и рухнул на холодный кафельный пол. Скальпель с противным лязгом отскочил в сторону. Ассистентка тут же оказалась рядом на корточках, её лицо было искажено беспокойством. — Доктор! С вами все в порядке? — она прикоснулась к его лбу. — У вас жар! Я вывожу вас отсюда. Пока другие врачи бросались спасать ситуацию, один из них крикнул ей вдогонку: — Немедленно приведи доктора Вона! Одним нам не справиться! Девушка кивнула и пулей вылетела из операционной, оставив Тэхена стоять возле входа в операционную. Я не смог. Опять. Я все испортил. Эти слова гудели в его голове, заглушая все остальные звуки. Он отряхнул халат, и, не глядя ни на кого, побрел прочь. По коридору навстречу ему уже бежали ассистентка и доктор Вон. Вон остановился на секунду, его взгляд был не сердитым, а понимающим. — Тэхен, ты продержался дольше, чем я ожидал. Молодец. Я всё возьму на себя, не волнуйся за пациента, — он мягко улыбнулся и скрылся в дверях операционной. Стоило ли ему волноваться за пациента? Конечно, нет. Его спасут — здесь, помимо него, были прекрасные врачи. Может, стоило волноваться за себя? Эти видения, эти панические атаки происходили уже не в первый раз. Он пытался бороться, но тщетно. Именно поэтому он сам попросил отстранить его от сложных операций. Доктор Вон, его наставник и единственная опора, понимал и не настаивал. Но Тэхен видел в его глазах скрытое сожаление и всё сильнее ненавидел себя за свою слабость. Он не хотел быть обузой, а потому замыкался в себе, пряча свою боль за горой бумаг и дежурной улыбкой, которая с каждым днем давалась ему всё тяжелее.

***

После того как последнее письмо было отправлено. Чон Чонгук почувствовал, как тяжесть на душе сменила свой характер. Теперь это была не тревожная неизвестность, а гнетущая необходимость сделать последний, самый трудный шаг — проститься с домом. Он сел в машину, и весь путь до родного района казался ему размытым, как в дурном сне. За окном мелькали огни города, но он их не видел, мысленно репетируя предстоящий разговор. Из-за своей службы он не пробыл дома и недели в этом коротком отпуске. Казалось, только вчера он обнял маму на пороге, а уже сейчас приходится уезжать в самое пекло. Подъехав к дому, он на секунду замер в машине, глядя на темные окна, и почувствовал ледяной комок в горле. Его опасения подтвердились, когда ключ с лязгом повернулся в замке, и он переступил порог тихой, пустой прихожей. Никого...— прошептал он, и эхо его голоса болезненно отозвалось в тишине. Он вспомнил: мать сегодня работала, а младшую сестренку Соен, чтобы не оставлять одну, отвезли к бабушке. Одиночество навалилось всей своей массой, и чтобы отогнать его, Чонгук решил занять себя делом — убраться и приготовить ужин к приходу матери. Хоть какая-то его маленькая жертва, последняя возможность позаботиться о ней. Взяв швабру, он нашел в телефоне плейлист с громкой, энергичной музыкой. Ритмичные биты должны были заглушить назойливый рой мыслей о завтрашнем дне, о том, что ждет его там, за сотни километров от этого уюта. Он двигался почти механически, оттирая пыль, расставляя вещи по местам, пытаясь привести в идеальный порядок хотя бы этот маленький мирок. После уборки, скинув потную футболку, он принялся за готовку. Нужно было что-то простое, но сытное, то, что мама любила. Пибимпаб отлично подходил. Он достал из холодильника свежие овощи, нарезал их аккуратными соломками, разогрел сковороду. Аромат жареного мяса и кунжутного масла медленно наполнял дом, создавая иллюзию обычного, мирного вечера. Он ловил этот запах, пытаясь впитать его в память навсегда.

***

Госпожа Чон переступила порог без пятнадцати девять, сгорбленная от усталости. Ее встретила непривычная чистота и тот самый, родной запах ужина. В гостиной, при мягком свете торшера, она увидела спящего на диване сына. Лицо его, такое взрослое и мужественное во сне, сейчас казалось беззащитным, как у мальчишки. Она нежно улыбнулась, не желая его тревожить. Тихо поужинав и помыв посуду, она на цыпочках подошла к дивану и, наклонившись, поцеловала его в лоб. Чонгук нахмурился, почувствовав прикосновение, и медленно открыл затуманенные сном глаза. — Прости, сынок, что разбудила, — тихо сказала мать, с любовью поглаживая его волосы. — Ты спи, спи. Чонгук резко сел, понимая, что момент, которого он так боялся, настал. — Нет, мам, все в порядке. Мне нужно тебе кое-что сказать. Он встал, подошел к столу, где лежал тот самый конверт с печатью. Его пальцы нервно перебирали уголок бумаги. Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как сохнет во рту. — Мам, я... я завтра уезжаю, — выпалил он и замолчал, внимательно глядя на ее лицо, выискивая в нем первые признаки боли или паники. Она смотрела на него вопросительно, дожидаясь продолжения, но в ее глазах уже мелькнула тень дурного предчувствия. — Нам пришло направление, — он сделал паузу, собираясь с духом. — И мы будем участвовать... в военных действиях. — Последнюю фразу он произнес почти шепотом и замер, чувствуя, как колотится его сердце. Словно пелена упала с ее глаз. Госпожа Чон не издала ни звука. Она молча, порывисто шагнула вперед и обхватила его так крепко, как будто боялась, что он исчезнет прямо сейчас. Так же она обнимала много лет назад его отца, который уходил туда же и откуда не вернулся. Ее плечи задрожали, и Чонгук почувствовал на своей шее горячие капли ее слез. — Будь очень осторожен, я тебя умоляю, — ее шепот был полон отчаянной мольбы. Она говорила прямо ему в ухо, словно пытаясь вложить в него все свои надежды. — Не иди на поле боя, если думаешь, что шансов нет. Прячься, береги себя. Ты должен вернуться домой. Ты должен... Гук обнял ее в ответ, сжимая так сильно, словно она была его якорем в этом бушующем море. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться, зная, что его слезы станут для нее последним ударом. Внутри него все кричало от страха, но он заставил свои губы растянуться в успокаивающую, почти беззаботную улыбку. — Мама, не бойся, со мной все будет в порядке, — голос его дрогнул — Я обязательно вернусь. Обещаю. И мы с тобой и Соен пообедаем все вместе, как раньше. Я приготовлю этот пибимпаб, только еще вкуснее. Он гладил ее по спине, пока ее тихие рыдания не стихли. Лечь спать пришлось рано, хотя сон и не шел. Чонгук привык к ранним подъемам, но в эту ночь он просто лежал, глядя в потолок и слушая, как в соседней комнате ворочается мать. Казалось, самая темная и длинная ночь в его жизни никогда не закончится. С первыми лучами солнца он уже стоял в прихожей, зашнуровывая крепкие берцы. Госпожа Чон вышла проводить его. На ее лице была не просто улыбка — это был целый спектакль мужества и надежды, который она играла ради него. Глаза ее были красными, но сухими. — Только Соен не говори, — попросил он, надевая куртку. — Скажи, что я как обычно, в армии, на учениях. Ладно? Она лишь молча кивнула, сжимая в руках уголок ночнушки, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не сорваться. Они обменялись последним, долгим взглядом — в нем была вся их любовь, вся боль и вся немыслимая надежда. Чонгук повернулся, открыл дверь и вышел, не оглядываясь. Он знал, что если обернется и увидит ее лицо, то его решимость может растаять. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив в доме гробовую тишину.

Военный корпус №7

Ровно в 06:00, на плацу уже выстроились в безукоризненно ровный строй все солдаты роты. Воздух был свеж, но никому не было дела до утренней красоты. Солдаты в зеленой форме, с аккуратно нашитыми флагами Кореи на плечах, замерли в ожидании. Большинство из них были встревожены. В их глазах читалась та особая, холодная тревога, что возникает лишь перед лицом неизбежного — впервые им предстояло по-настоящему сражаться и смотреть в лицо смерти. Повисла тягостная, давящая пауза. Лишь порывы ветра шевелили полотнища флагов и разносили по плацу приглушенный, сдавленный кашель кого-то из задних рядов. Воздух, казалось, сгустился, им было трудно дышать. Самый молодой боец в роте, Пак Минсу, невольно сглотнул ком в горле, чувствуя, как предательски дрожат его колени. Он украдкой, боковым зрением, посмотрел на соседа — старшего солдата Ким Сохёка. Тот стоял не просто невозмутимо, а словно был высечен из гранита. Его взгляд, жесткий и отрешенный, был устремлен в одну точку где-то на горизонте, а скулы были напряжены так, что казалось, вот-вот хрустнут. Из-за угла штабного здания твердой, мерной походкой вышел капитан Чонгук. Он не спеша прошелся вдоль строя, его острый, пронзительный взгляд сканировал каждое лицо. Он остановился перед центром строя, положив руки за спину. — Доброе утро, товарищи, — его голос, лишенный всяких эмоций, прервал тишину — Завтра на рассвете мы отправляемся на базу боевых действий. Просьба, — он намеренно сделал паузу, чтобы это слово прозвучало как приказ, — сегодня к вечеру собрать всё необходимое и оповестить всех родных, кто не успел. Он прошелся вдоль шеренги, его тень скользила по лицам солдат. — Такая участь упала к нам в ноги, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая язвительная нотка. — Но вы должны быть полны решимости и сил, чтобы защитить свою страну. Ведь для этого вы сюда и пришли, не так ли? Его слова повисли в воздухе. Кто-то из солдат в середине строя непроизвольно замялся, пытаясь отступить на полшага и спрятаться за более широкими спинами товарищей. Другие, наоборот, нервно вытянули шею, высоко подняв подбородок, пытаясь доказать свою смелость не столько капитану, сколько самому себе. — Вы все должны показать, чему вас учили эти годы, — Чонгук вновь замер. Его взгляд медленно скользнул по шеренге и остановился на Ким Сохёке. — Сосунков, по типу солдата Кима, мы видеть не желаем. Кто уже намочил штанишки, может покинуть часть. От этой целенаправленной, унизительной издёвки Сохёк сжал кулаки. Тонкая вена на его виске вздулась и запульсировала, казалось, вот-вот лопнет под натянутой кожей. По строю прошел мгновенный, едва уловимый шорох — десятки голов на долю секунды повернулись к Киму, но тут же, поймав на себе ледяной взгляд капитана, быстрым движением отвернулись. Как бы и еще им не досталось за лишние движения в строю. Ким едва сдерживался. Внутри у него всё закипало. Ему бешено хотелось открыть рот и выкрикнуть что-то гадкое, оскорбительное, но он стиснул зубы до боли. Иногда болевшее ухо давало о себе знать. — Надеюсь, вы меня услышали, салаги, — Чонгук с насмешкой бросил через плечо, уже отворачиваясь. Он приложил руку к виску, выкрикнув последнюю фразу, удалился. — Разойтись! Строй дрогнул и начал нестройно расползаться. Через несколько минут, в курилке за углом казармы, собралась кучка солдат.

***

— Слышал, как он его отделал? — тихо, озираясь, сказал Пак Минсу, закуривая с дрожащими руками. — Опять прямо при всех. — Закрой рот, мелюзга, — мрачно отозвался голос Кима, выходящего из-за угла. Пак Минсу вздрогнул и резко обернулся, сигарета чуть не выпала из его дрожащих пальцев. Из-за угла подслеповатого коридора казармы появился Ким Сохек. Он был не один — сзади вышел ещё один Ким Намджун по кличке Рем. — О Сохек — вздохнул другой солдат, молодой парень по имени Ыну, пытаясь улыбнуться. — Мы как раз тут тебя обсуждали... Ким не удостоил его ответом. Его взгляд, тяжелый и холодный, был прикован к Пак Минсу. Он медленно подошел, и воздух вокруг стал густым и едким от угрозы. — Обсуждали? — тихо, но отчетливо произнес Ким. Каждое слово было как пощечина. — Я слышал. «Как он его отделал». Интересная тема для обсуждения. Хочешь личный урок, Минсу? Чтобы было с чем сравнивать? Пак, бледный как полотно, попятился, упершись спиной в холодную бетонную стену. — Сохек, я... я не то имел в виду... Это была ошибка. Оправдание стало искрой в пороховой бочке. Рука Кима метнулась вперед. Он схватил его за волосы у виска и с размаху дернул его голову вниз, одновременно поднимая колено. Раздался глухой, влажный хруст. Нос Пака расплылся по его лицу алым пятном. Он не закричал, лишь издал короткий, захлебывающийся стон, и сигарета упала на пол, рассыпая искры. Ыну замер в ступоре, но Намджун уже шагнул к нему. — Стоять, утырок, — прорычал он, и Ыну замер, как кролик перед лисой. Ким не отпускал Пака. Он, не меняя хватки, с силой развернул его и швырнул на пол. Тот тяжело рухнул, пытаясь подняться на локти. Следующим движением Ким пнул его в корпус — не в живот, а выше, под диафрагму. Воздух с шипением вырвался из легких младшего, его тело скрючилось. — Встань, — скучным, методичным тоном приказал Ким. — Встань и получи по заслугам, как мужчина. Минсу, давясь кровью и слюной, попытался отползти. Это зрелище жалкого сопротивления, казалось, лишь разозлило Сохека еще больше. Он наклонился, схватил его за воротник и с силой приподнял, прижимая к стене. Левой рукой он заломил ему руку за спину, а правой, сжатой в кулак, начал наносить короткие, точные удары в бок. Каждый удар был похож на удар молотка по мясу — глухой, плотный звук. Ребра отзывались тупой болью во всем теле парня. — Тебе нравится сплетничать? — шипел Ким ему в ухо, не прекращая бить. — А нравится ли обсуждать, как я «отделываю» людей? Пак Минсу больше не мог сдерживаться. Сдавленный, животный вой вырвался из его горла, смешанный с хриплыми рыданиями. Он обмяк, но Ким не дал ему упасть, продолжая держать его у стены, избивая уже почти безвольное тело. Внезапно Ыну, увидев окровавленное лицо своего товарища и его беспомощные конвульсии, с криком бросился вперед. Но он не прошел и двух шагов. Рем остановил его. Удар был быстрым и профессиональным — жесткой подошвой ботинок в ногу. Ыну упал. Намждун тут же подхватил его сзади, заломив руки, и пригнул к полу. Сохек, наконец, отпустил товарища. Той бесформенной массой он сполз по стене на пол, оставляя на бетоне кровавый след. Его дыхание было хриплым и прерывистым. Один глаз уже заплыл, из разбитой губы текла струйка крови. Ким Сохек стоял над ним, его собственная униформа была заляпана брызгами крови. Он тяжело дышал, но не от усталости, а от адреналина. Он вытер тыльную сторону ладони о бедро, оставляя красную полосу на штанине. Он посмотрел на Ыну, которого Рем все еще держал на коленях. — Запомни, — сказал Ким, и в его голосе не было ни злости, ни ярости, лишь ледяная, безразличная уверенность. — Обсуждать мои действия — это все равно что вызывать их на себя. Понял? Ыну, не в силах говорить, лишь судорожно кивнул, слезы катились по его щекам. Ким повернулся и, не оглядываясь на два изувеченных тела, двинулся прочь по коридору. Его друг сплюнул на лежавшее тело Ыну и последовал за Сохеком. В воздухе остался лишь запах крови, пота и страха. Тишину нарушали только сдавленные всхлипы Ыну и тяжелое, хриплое дыхание Минсу.

***

Душный воздух кабинета был густ от запаха старой бумаги и чернил. За окном давно стемнело, и лишь тусклый свет настольной лампы выхватывал из мрака горы папок, аккуратно разложенных на столе. Чонгук провел рукой по лицу, пытаясь стереть накопившуюся усталость. Казалось, майор специально завалил его работой под завязку, чтобы испытать на прочность. В висках отстукивала ровная, навязчивая головная боль. Тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц, взорвал оглушительный грохот. Дверь кабинета с такой силой ударилась о стену, что стеклянная перегородка задрожала мелкой дрожью. На пороге, как демон, возникла высокая фигура Мин Юнги. В одной его руке беззаботно болталась бутылка соджу. — А ты не ахренел? — вырвалось у Чонгука прежде, чем он успел осознать происходяще. — Скоро дверь от петель слетит, и майор прибьет меня к стенке вместо карты! Юнги, словно не слыша и не видя возмущения друга, величественно проследовал внутрь. Его сапоги гулко стучали по полу. — Скучал по мне, а? — с хохотом бросил он, плюхаясь на стул напротив и с таким звоном ставя бутылку на деревянную столешницу, что Чонгук невольно вздрогнул. — Предлагаю перед нашей неминуемой смертью выпить, — заявил Мин с широкой, бесстыдной ухмылкой, от которой на лице застывали морщинки. Чонгук нахмурился, его брови сдвинулись почти соприкасаясь друг с другом. — Перед какой еще смертью, дебил? — проворчал он, торопливо убирая драгоценные отчёты подальше от злополучной бутылки. — Я еще умирать не собираюсь, в отличие от тебя, когда майор узнает, что ты тут устроил. В ответ Юнги лишь беззаботно махнул рукой и поднялся со стула. Он обошел стол и принялся деловито рыться в ящиках, несмотря на возмущенный вздох Чонгука. Мин с торжествующим видом извлек из глубин нижнего ящика две изящные хрустальные рюмки. Они поймали свет лампы и заискрились. Ошарашенный Чонгук лишь проследил взглядом за наглецом, его мозг лихорадочно пытался понять произошедшее. — Погоди… Ты когда успел их туда положить? — с недоверием спросил он, с силой захлопывая оставшуюся открытой полку. На его вопрос Мин ответил лишь хитрой улыбкой, протягивая ему одну из рюмок, уже наполненную прозрачной жидкостью. Аромат крепкого соджу ударил в нос. Чонгук сжал губы, чувствуя, как последние остатки здравого смысла отступают под усталостью и наглого обаяния друга. Он молча принял рюмку, на мгновение задержал взгляд на её содержимом, а затем залпом опрокинул её в себя. Огонь растекся по горлу, согревая изнутри. — Эй, полегче, авантюрист! — тут же возмутился Юнги, с интересом наблюдая за ним. — Мы только начали, это же не вода. — Сам-то после первой рюмки обычно уже в отключке, — парировал Чонгук, с насмешкой вытирая губы тыльной стороной ладони и чувствуя, как неприятная теплота разливается по телу. Мин фыркнул, с достоинством откинув прядь черных волос со лба. — Я капитан шестого корпуса, — провозгласил он с напыщенной важностью, в которой сквозило привычное превосходство. — Я и после двадцати на ногах стоять буду. Как скала. — Да, я помню тот день прекрасно, — язвительно скривился Чонгук, с отвращением ставя пустую рюмку на стол. — Мой шарф тем более. До сих пор воняет от твоей блевотины, хоть стирай сто раз. Моя самая теплая вещь, а ты ее испоганил.

Несколько лет назад

Караоке-комната оглушала к-поп песнями и подросткового смеха. Воздух был густым от запаха чипсов, колы и дешевого соджу, которое они тайком пронесли в рюкзаках. Юнги, с самого начала с мрачным видом, к полуночи достиг той стадии опьянения, когда мир плывет, а душа рвется наружу. Он выхватил микрофон и, шатаясь, начал петь какую-то душераздирающую песню о несчастной любви. Сначала все смеялись и подпевали, но постепенно смех стих. Юнги пел всё громче, с надрывом, глядя в одну точку мокрыми от слез глазами, а потом и вовсе сорвался на крик. Песня закончилась, и он просто рухнул на кожанный диван, хлопая в ладоши. Всё, ребята, пора расходиться, — кто-то трезво заметил, видя, что вечер приобрел слишком уж драматичный оборот. Компания быстро растворилась в ночи, оставив Чонгука одного с его бедой. Беда эта по имени Мин Юнги не могла не то что идти — стоять на ногах. — Давай, вставай, — вздохнул Чонгук, сам пьяный ровно настолько, чтобы мир был приятно размыт, но не потерял четких картинок — Юнги! Ответом было лишь новое рыдание. Осознав, что иначе они тут и останутся, Чонгук наклонился, закинул друга к себе на спину и, кряхтя, вынес его из душного помещения на холодную ночную улицу. Юнги, болтая ногами и безвольно свесив руки, всю дорогу ревел, уткнувшись мокрым лицом в куртку Чонгука. — Она... она даже не запомнила, что я люблю омлет! — всхлипывал он, и голос его дребезжал у самого уха Чон — Вы всего два дня встречались, придурок — сквозь зубы процедил Гук — Это много! Я уже представлял, как мы будем вместе сдавать экзамены и... и вырастим миленького щеночка! Чонгук только мычал в ответ, экономя силы. Он старался идти по ровному месту, но Юнги на его спине вдруг замер, потом судорожно вздрогнул и тихо, почти извиняюще, пробормотал: — Чонгук-а... мне кажется, я сейчас... И прежде чем Чонгук успел среагировать, с его спины донесся знакомый, но всегда неуместный звук. Теплая, липкая волна обрушилась на шею Чонгука, заливая его любимый шерстяной шарф, подарок мамы. Воздух наполнился кислым, непередаваемо отвратительным запахом. Чонгук остановился как вкопанный. Он медленно, с театральным ужасом, опустил глаза. Свет фонаря выхватывал жалкие, разноцветные остатки караоке-закусок, щедро украшавшие шею. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь ночным ветром. Юнги, облегченно опустошенный, уже тихо посапывал у него на спине. Чонгук глубоко вздохнул, глядя в звездное небо, как бы взывая к высшим силам. — Ладно, — сквозь зубы проговорил он, снова трогаясь в путь со своей ношей и в новом, ужасающем «аксессуаре». — Миленького щеночка, говоришь... Ну, Юнги, погоди. Мы еще с тобой поговорим об этом утром. Ой как тебе будет плохо.

***

Шуга лишь рассмеялся, низкий и раскатистый смех, в котором плескалась вся та бесшабашная юность. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд, затуманенный алкоголем и воспоминаниями, унесся куда-то далеко. — Нам ведь было по шестнадцать, Гук, — сказал он, с философским видом осушая третью рюмку. Горьковатый вкус соджу будто оживил в памяти те самые дни. — Чего ты ещё ожидал от двух пиздюков, которые алкоголь ни разу не пробовали? Он с легким стуком поставил рюмку на стол и с насмешливым вздохом добавил: — Хотя, признаю, ты тогда свою месть совершил с истинной жестокостью. Не только побил меня что, в общем-то, было заслужено, но и заставил оттирать твой драгоценный шарф в ледяной воде. У меня потом руки неделю отходили. Чонгук не мог сдержать довольной ухмылки. Картина, как величественный и ленивый Мин Юнги сидит над тазом была бесценна. — А моему шарфу было всего две недели! — парировал он, с наслаждением дразня друга. — Я его едва успел избавить от магазинного запаха, как ты его… удостоил своей бурной внутренней реакцией. Он был идеальным, пока не встретил тебя. В этот момент из приоткрытого окна, впускавшего прохладный ночной воздух, донеслись странные звуки. Не просто шорохи, а какие-то приглушенные скрежеты и короткие, обрывиющиеся всхлипы, будто кто-то пытался плакать, зажав рот рукой. Чонгук насторожился, его веселое выражение лица сменилось настороженным. Он отодвинулся от стола, прислушиваясь. — Ты слышишь? — тихо спросил он, кивнув в сторону окна. — Что это там? Юнги лениво повернул голову, его взгляд скользнул по темной ночи за стеклом. Он лишь раздраженно хмыкнул, будто его отвлекли от самого важного дела. — Не обращай внимания. Как обычно, наш дорогой майор лунатит, наверное, — проговорил он, с преувеличенной небрежностью зевнув. — Вчера, говорят, с фонарем вокруг казарм ходил, часового? чуть не напугал до полусмерти. — Ладно, насрать — с улыбкой согласился Чонгук, снова протягивая свою рюмку. И они забили. На странные звуки, на груду неотвеченных отчетов на столе, на возможный гнев майора утром. Мир сузился до теплого света лампы, до звона чоканья, до смеха и воспоминаний, которые уносили их туда, где они были просто двумя шестнадцатилетними сорванцами, а не солдатами, несущими ответственность.