Корпус №7

Резкий, оглушительный вопль будильника прозвенел, разрывая остатки сна. Голова была тяжелой и ватной, а веки слипались, будто их склеили. Чонгук не сразу понял, где он находится. Он не лежал в кровати, а сидел, сгорбившись за своим рабочим столом. Спина и шея затекли и ныли, напоминая о неудобной позе, в которой он провел целую ночь. С трудом приподняв тяжелую голову, он мутным взглядом потянулся к будильнику. Рука дотянулась стола, и он со всей силы шлепнул по будильнику, не целясь. Тот на мгновение захрипел и умолк. — Уфф... — хриплый звук вырвался из его пересохшего рта. Он провел ладонями по лицу, пытаясь стереть оцепенение, затем принялся массировать онемевшую шею, где к зуду присоединилась тупая, пульсирующая боль. Голова раскалывалась на части, и каждый стук в висках красочно напоминал о вчерашней пьянке — тусклый свет лампы, звон рюмок, громкий смех и горький вкус соджу. Теперь же его друг и собутыльник бесследно исчез, оставив после себя лишь пустую бутылку и хаос в мыслях. Собрав волю в кулак, Чонгук поднялся на ноги, шатаясь, как матрос в шторм. Он обошел стол, задев локтем стопку бумаг, и подошел к массивному деревянному шкафу. Дверца со скрипом поддалась, и он нащупал на полке маленькие таблетки. «От головы». Одной таблетки должно хватить. Он засунул горькую пилюлю в рот и, не глядя, схватил со стола ближайший стакан, сделав большой глоток. Тут же его скривило от отвращения. — Блять! — он выплюнул содержимое обратно в стакан, смахивая языком противную горечь. Именно в этот момент его взгляд упал на экран телефона. Ледяная волна страха и осознания смыла все остатки похмелья. Двадцать пропущенных звонков. Все от майора Ли. Двадцать. Это не было похоже на мелкий выговор. Это пахло катастрофой. Сердце заколотилось где-то в горле. В панике он схватил пиджак, на ходу поправляя мятую рубашку и пытаясь придать себе хоть какой-то вид. Подойдя к двери кабинета майора, он резко остановился, сжал кулаки и сделал глубокий, выравнивающий вдох, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. От него несло перегаром. Сквозь запах одеколона и пота явно проступал алкогольный смрад. «Боже, как же от меня прет... Надо было принять душ. Наорут за опоздание — цветочки по сравнению с тем, что будет, если унюхают это», — пронеслось в голове. Пометавшись несколько секунд в нерешительности, он развернулся и почти побежал к уборной. Ванная комната встретила его стерильным холодом и запахом хлорки. Все здесь было выложено плиткой — стены, пол — в виде шахматной доски из белоснежных и фисташковых квадратов. Он резко дернул кран, и из душевой лейки хлынула ледяная, освежающая вода. Чонгук подставил под струю голову. От неожиданного холода по всему телу побежали мурашки, дыхание перехватило, но сознание прояснилось мгновенно. Темные пряди волос намокли и прилипли ко лбу и щекам. Схватив кусок хозяйственного мыла, он наскоро прошелся им по телу, смывая позор и вчерашний день. Тело он вытер наспех, почти не вытирая, накинул свежее полотенце на плечи и буквально впрыгнул в запасную чистую форму, висевшую в шкафчике. Мокрая рубашка неприятно липла к спине, но было уже не до того.

Кабинет майора Ли

Воздух в кабинете был густым и сладковатым от табачного дыма. Майор Ли стоял спиной к двери, у большого окна. Его плотная фигура была неподвижна, лишь тонкая струйка дыма поднималась от сигары, зажатой между пальцами с пожелтевшими от постоянного курения подушечками. — Майор Ли, разрешите — четким, но еще немного сдавленным голосом произнёс Чонгук, отдавая честь. Ли медленно, не спеша развернулся. Его глаза, узкие и пронзительные, как шила, смерили капитана с ног до головы, надолго задержавшись на его мокрых волосах. — Что за цирк устроил твой отряд, Чон? — его голос был низким и ровным, но в этой ровности сквозила опасность. Он неспешно поднес пепельницу, стряхнул пепел с сигары. — Какого хрена мне с самого утра звонят и сообщают, что твоих солдат избили чуть ли не до полусмерти? Кого-то в госпиталь увезли, ты это представляешь? Голос майора начал набирать громкость, с каждым словом в нем нарастала ярость, тяжелая и неоспоримая. Атмосфера в кабинете сгустилась, стала недоброжелательной и давящей. Чонгук стоял по стойке «смирно», его лицо было каменным, но внутри у него все оборвалось. Он не понимал ни слова. — Вижу на вашем лице полное непонимание, капитан. — Майор язвительно усмехнулся. — Значит, вы не в курсе? Интересно, чем же вы были так заняты вчера вечером, когда ваши солдаты пытались выжить? Гуляли? Веселились с вашим... другом? Как иронично. — Приношу свои глубочайшие извинения, майор, — голос Чонгука дрогнул, но он заставил себя говорить твердо. Он сделал низкий, формальный поклон, прижав руку к груди. — Я беру полную ответственность на себя. Обещаю, этого больше не повторится, сэр. — Будь на твоем месте любой другой капитан, я бы уже отправил тебя под трибунал, — майор прошел к своему креслу и тяжело уселся, старая спинка жалобно скрипнула под его весом. — Но я был предан твоему отцу. И я знаю, что ты пошел по его стопам. Он был человеком чести. Дисциплинированным. Смелым. Я верю, что его кровь в тебе не обманывает. Но запомни, парень: если это случится еще раз, все, что когда-то говорил о тебе твой отец, для меня перестанет существовать. Ты будешь для меня никем. Понял? — Так точно, сэр. Я немедленно поговорю с личным составом и приму ваши слова к неукоснительному исполнению, — Чонгук снова коротко кивнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот, и вышел из кабинета, стараясь, чтобы дверь закрылась за ним бесшумно.

***

Удар дверью о стену прозвучал как выстрел. Массивная створка казарменного входа распахнулась, впустив внутрь сгусток ярости в лице капитана Чон Чонгука. Он не просто вошел – он врезался в пространство, заполняя его собой, своим гневом, звенящей тишиной, что воцарилась следом. Он замер посреди прохода между кроватями, его сапоги, покрытые грязью с плаца, тяжело уперлись в бетонный пол. Взгляд, холодный и острый как штык, медленным прошелся по помещению. Первыми среагировали стоявшие у тумбочки Сохек и Намджун. Они развернулись на пятках, корпусом целиком, как на плацу, их позы вытянулись в струну. Следом, как по невидимой команде, заскрипели пружины коек. Вся рота, еще секунду назад расслабленная, в едином порыве поднялась и застыла в напряженной, почти неестественной приветственной позе. Слышно было лишь тяжелое дыхание капитана и отдаленный гул дождевых капель по крыше. — Сэр! — прорычал кто-то, но голос утонул в общем напряжении. И тут зазвучал голос Чонгука. Низкий, раскатистый, весьма грубый. Он не кричал, но каждое слово било по ушам, заставляя содрогнуться не только тело, но и душу. — Ким Сохек! — имя прозвучало как приговор. — Подойди. Сохек, крупный и мускулистый парень, сделал шаг вперед, его лицо, еще минуту назад искаженное усмешкой, теперь было маской замешательства. Капитан медленно пошел к нему, его шаги отдавались глухими ударами. Он подошел вплотную, так близко, что Сохек почувствовал запах влажной ткани его кителя и металла орденов. — Объясни мне, — начал Чонгук, и его голос был обманчиво тих, — какого хрена твои руки, которые должны держать оружие, а не чесаться в непонятных местах, вдруг решили, что могут подниматься на товарища? А? Руки длинные выросли, что ли? Считаешь себя крутым? Сохек попытался что-то сказать, открыл рот, но лишь беспомощно хлопнул ресницами. Чонгук не стал ждать. Его рука, сильная и жилистая, молниеносно взметнулась и впилась в ухо солдата, сжимая его с такой силой, что хрящ затрещал. — Ай! Товарищ капитан!.. — Молчать! — рявкнул Чонгук, притягивая его голову ближе. — Да я сейчас не только сожму твое ухо, а прокручу его на все триста шестьдесят, понимаешь? До самого затылка! И потом аккуратно, с любовью, поставлю в рамочку. И эта рамочка будет висеть прямо над твоей койкой, чтобы ты каждое утро, просыпаясь, видел, во что могут превратиться твои действия. Ты меня понял, салага?! Он кричал ему прямо в ухо, и Сохек, скривившись от боли, зажмурился, чувствуя, как по его виску струится пот. — Это… это Минсу вам так сказал? — просипел он, сопя и пытаясь вырваться. — Он нажаловался? Врет он все! Чонгук фыркнул, и в его глазах вспыхнули искры презрения. — Не строй из себя идиота, Ким! Ты думаешь, я по наводкам работаю? Камеры наблюдения, представляешь себе, уже изобрели! Удивительно, да? — он дернул за ухо, заставив Сохека вскрикнуть. — Я всю эту милую потасовку возле казармы видел как в кино! Недоразвитое ты существо! Как ты вообще на войну собираешься, а? Первая же пуля прилетит в твое уродливое лицо, пока ты будешь им щелкать. Олень безмозглый! Он с силой отпустил его ухо, и Сохек, пошатнувшись, схватился за ухо горящее и покрасневшее. — Быстро ко мне в кабинет! Марш! Чонгук развернулся и твердыми шагами направился к выходу. Но прежде чем скрыться за дверью, он обернулся, бросив взгляд на остальных солдат, все еще застывших в немом параличе. — А вы чего уставились, как носороги на новый загон? — его голос вновь обрел стальную мощь. — Подняли свои жирные задницы и бегом на улицу! Тридцать кругов вокруг корпуса бегом! А потом, чтобы мозги проветрились, еще тридцать — гусиным шагом! Быстро! Дверь с грохотом захлопнулась. В казарме на секунду воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сохека. Он выпрямился, потирая распухшее ухо. Его взгляд, полный злобы и унижения, медленно пополз в угол комнаты, где на кровати, сжавшись в комок, сидел Ыну, тот друг самый товарища, которого он избил. Парень старался не смотреть в его сторону, уставившись в пол. Сохек не стал ничего говорить. Он лишь медленно, с демонстративной жестокостью, поднял руку и провел большим пальцем по горлу, задержав этот жест на несколько секунд, чтобы Ыну точно его понял. Угроза висела в воздухе, густая и невысказанная. — Эй, Ким! — прорычал из-за двери голос капитана. — Считаю до трех! Сохек плюнул на пол и, оттолкнувшись от койки, тяжело зашагал к выходу, по пути толкнув плечом одного из замерших солдат. Рота, молча начала строиться, готовясь к изматывающему забегу. Длинный, безликий коридор штабного корпуса был погружен в гулкую тишину, нарушаемую лишь ритмичным стуком обуви о бетонный пол. Стены, окрашенные в унылый казенный зеленый цвет, казалось, впитывали эту враждебность, делая пространство уже и давящее. Чонгук шел впереди, его спина, была воплощением сдержанного гнева. Каждый его шаг был отмерен и резок. Ким Сохек следовал за ним вполшага, его походка была развязной, почти ленивой, а на густерах? играла тень улычки, выдававшей его полное самообладание. Чонгук, не замедляя хода, резко толкнул тяжелую дверь, ведущую в его кабинет. Помещение было аскетичным: стандартный стол, заваленный папками с грифом «Секретно», старый компьютер с потрескавшимся корпусом, стул с потертой кожей. На стене висела большая карта района их оперативной ответственности, испещренная цветными флажками и пометками. Запах стоял густой — смесь старой бумаги, металла и крепкого кофе и перегара. Едва переступив порог, Чонгук, не поворачиваясь, резким, отработанным движением толкнул Сохека в плечо, направляя его к единственному свободному стулу перед столом. Тот едва не споткнулся, но тут же восстановил равновесие, с насмешливым поклоном усевшись на предложенное место. Чонгук закрыл дверь. Он медленно прошел к своему креслу, но не сел. Опершись ладонями о стол, он навис над сержантом. Его глаза, обычно такие ясные и решительные, сейчас были похожи на два осколка антарктического льда. — Что ты скажешь в свое оправдание? — его голос был ровным, низким и холодным. Он не кричал, но каждое слово резало тишину. Ким Сохек откинулся на спинку стула, демонстративно расслабившись. Он провел рукой по подлокотнику, смахивая невидимую пылинку, и лишь тогда усмехнулся, едва заметно пожимая плечами. Его безразличие, эта маска полного пренебрежения, действовала на нервы куда сильнее, чем любая дерзость. — Ничего, капитан. А разве это что-то изменит? — его голос был сладок и ядовит. — Слова, объяснения... Все уже решено, не так ли? Чонгук резко выпрямился, сжав кулаки. Он видел этот взгляд — взгляд хищника, который знает, что его добыча уже в капкане. — Решено, — рывком прошелся он по кабинету. — Я даю тебе возможность уйти по-тихому, Ким. Последний шанс сохранить лицо. Напиши рапорт? по своей воле. После того, что ты сделал, это лучший исход. Ты отстранен от службы. С завтрашнего дня. Сдай оружие и удостоверение. Уголки губ Ким Сохека медленно поползли вверх, складываясь в самодовольную, широкую ухмылку. — В том-то и дело, капитан, что меня не смогут выгнать. Как ни старайтесь. Чонгук фыркнул, но в глубине его ледяных глаз мелькнуло искреннее недоумение, смешанное с нарастающей тревогой. — С чего это? — его голос впервые за весь разговор дрогнул. — Я командую этим отрядом, и именно я решаю, кто здесь служит. Твоя карьера в этих стенах закончена. — Решали, — медленно поправил его Ким, насмешливо вытягивая слово. — Пока не вмешался майор Ли. Он лично сказал, что я остаюсь. Прямо вот так, по-отечески попросил дать мне еще один шансик. И, как старший по званию, вы, конечно же, не станете оспаривать приказ майора? Слова повисли в воздухе, ударив Чонгука с неожиданной, отвратительной силой. Он замер, ощущая, как по телу разливается леденящий жар. Он видел этот взгляд у Сохека — взгляд змеи, которая знает, что ее яд уже попал в кровь и медленно парализует жертву. Не говоря больше ни слова, Чонгук резко развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что с карты на стене посыпались кнопки. Он оставил сержанта одного — победителя, устроившегося в его кресле, как на троне. Чонгук, не сдерживая больше гнева, даже не постучав, ворвался в кабинет майора Ли. Просторный, пахнущий дорогим кожаным креслом, он был полной противоположностью его аскетичного убежища. Майор Ли, спокойный мужчина с добродушным лицом, неспешно поднял на него взгляд из-за стола из красного дерева. — Майор, я требую объяснений! — голос Чонгука дрожал от сдерживаемой ярости. — Ким Сохек – не просто нарушитель, он – угроза для дисциплины и безопасности всего отряда! Его проступок – не детская шалость, это уголовное преступление! Почему он остается? Майор Ли отложил дорогую перьевую ручку. На его лице играла мягкая, почти отеческая улыбка, но его маленькие, глубоко посаженные глаза оставались неподвижными и внимательными. — Чонгук... Успокойтесь, присядьте. Вы всегда были слишком горячи, — его голос был убаюкивающим. — Я просто даю мальчику второй шанс. Он способный, просто вспыльчивый, несдержанный. Не стоит рубить с плеча. Мы все когда-то ошибались. — Второй шанс? — Чонгук не сел, он стоял, впиваясь в майора взглядом. — Он чуть не убил человека! Двоих! Это звучит абсурдно! — Мы все ошибаемся, — перебил его майор, и его голос внезапно стал чуть тверже. — И я бы советовал и вам проявить снисходительность, капитан. В конце концов, — он сделал многозначительную паузу, — Я тоже проявил ее к вам. Вспомните, кому вы обязаны своим званием. Чонгук застыл. Воздух будто выкачали из комнаты. Майор не просто оставлял Сохека, он манипулировал им, тонко и безжалостно напоминая, кто здесь держит реальную власть и кому Чонгук обязан своим положением. Это была не просьба, а приказ, замаскированный под совет. Глаза капитана потемнели. Он смотрел на улыбающееся, добродушное лицо майора и видел за ним хищный, алчный оскал. Пазлы сложились в отвратительную, но ясную картину. — Я понял, — тихо, но абсолютно четко произнес Чонгук. В его голосе не осталось и следа гнева, только ледяное, бездонное спокойствие. — Вы не просто даете ему шанс. Он... вернее, его отец... подкупил вас. Так? Майор Ли не подтвердил и не стал отрицать. Его улыбка лишь стала еще шире, еще неестественнее, обнажив слишком ровные зубы. Она была ему ответом. — Капитан, не делайте поспешных выводов и не бросайтесь такими серьезными словами, — произнес он сладким тоном. — Возвращайтесь к своим обязанностям. У нас много работы. Чонгук развернулся и вышел, на этот раз плотно, почти бесшумно прикрыв за собой дверь. Он стоял в пустом, ярко освещенном коридоре, чувствуя, как стены его мира, построенные на чести, долге и справедливости, рушатся, давая глубокие, неизлечимые трещины. А в его собственном кабинете, как заноза в самом сердце его власти, сидел человек, купивший себе безнаказанность. И Чонгук с жестокой ясностью осознал: это не детские сказки, где добро всегда торжествует. Это и есть жизнь — грязная, циничная и бесчеловечная.

Несколько часов назад

— Майор, срочное донесение! Нашли двух солдат без сознания возле казармы! — голос дежурного сержанта дрожал, Майор Ли, минуту назад дремавший в кресле, тут же вскочил, вся его обычная медлительность куда-то испарилась. Через пять минут он был на месте. Возле задней стены казармы, в грязной луже, лежали двое молодых солдат. Один, рядовой Пак Минсу, был без сознания, его лицо было превращено в кровавое месиво. Второй, рядовой Кан Ыну, приходил в себя, с трудом фокусируя взгляд. Уже подъехала скорая, и врачи поспешно, начали оказывать помощь. Минсу на носилках погрузили в машину и с ревом сирены умчали в госпиталь. Ыну, чьи травмы оказались легче — остался. Санитар обрабатывал ему раны прямо на месте. Сколько майор его ни уговаривал, Ыну упрямо твердил одно: «Я не видел лиц, товарищ майор. Не могу опознать». Вернувшись в свой кабинет, Ли лично поднял записи с камер наблюдения. Качество было отвратительным, но в тусклом свете уличного фонаря можно было разглядеть двоих высоких парней окруживших двух жертв. Лиц не было видно, но манеру движений, особую развязную походку одного из нападавших майор узнал мгновенно. Сержант Ким Сохек. Не раздумывая, он набрал номер, известный только ему. — Здравствуйте, Господин Ким. Звоню вам по счет вашего сына, — голос в трубку был на удивление мил и спокоен, без тени крика или упрека. На другом конце провода послышался тяжелый, усталый вздох. — Что он опять натворил на этот раз? — Вчера ночью он и его дружки жестоко избили двух солдат. Одного в реанимацию повезли, состояние тяжелое. Господин Ким, ситуация крайне серьезная! Мы обязаны принять самые строгие меры! — напряжение в голосе Ли нарастало, но это была игра, хорошо отрепетированный спектакль. — Да, обязательно. Но, майор, по договору «100» вы не можете, — спокойно, почти бесстрастно, ответил отец. Майор Ли замер на секунду, будто раздумывая. Потом в его глазах вспыхнул тот самый хищный огонек, который позже увидел Чонгук. — Какой еще договор... Ах, да. Я понял. Мы и вправду не можем. Все условия будут соблюдены. — Отлично. Хорошего вам дня, майор Ли, — голос в трубке зазвучал тепло и почти радостно, дело было сделано. Ли положил трубку и глубоко, с облегчением вздохнул. Не было никакого «договора 100» и в помине. Это был простой, но эффективный шифр. Цифра означала сумму — 100 миллионов вон, которую отец Кима должен был перевести на секретный счет майора в обмен на его бездействие. Сто миллионов... Более чем внушительная сумма для человека с большой семьей, вечными долгами и растущими аппетитами. А откуда он знал, что речь именно о миллионах? Все было до боли просто. Потому что это было далеко не в первый раз.

Больница Мёнгджи

Холодный, стерильный воздух больницы был его привычной средой. Для Ким Тэхена это был не просто запах антисептика — это был запах ответственности, страха и надежды, смешанных воедино. Он был врачом, и это звание он носил с гордостью и тяжелым грузом, ведь на его плечах лежали самые хрупкие вещи на свете — человеческие жизни. Этот день не был исключением. С самого утра в отделение экстренной помощи доставили солдата. Состояние было критическим: множественные травмы, внутреннее кровотечение, едва уловимое дыхание. Воздух в приемном покое наэлектризовало тревогой. Тэхен, только заступив на смену, почувствовал знакомый холодок страха под кожей. Доктор Вон, старший хирург с седыми висками и глазами, видевшими тысячи сражений за жизни, стремительно вошел в ординаторскую. Его взгляд, уставший, но острый, скользнул по собравшимся коллегам. — Врачей не хватает, все операционные заняты. Мне нужно, чтобы кто-нибудь... — он начал, обводя присутствующих взглядом. Тэхен почувствовал, как сердце ушло в пятки. Он знал, что Вон обращается к более опытным хирургам. Прежде чем страх успел парализовать его волю, Тэхен сделал шаг вперед. Голос сначала подвел его, вырвавшись тихим, почти неслышным выдохом. — Я... — он сглотнул ком в горле, сжал кулаки и посмотрел прямо в глаза Вону, голос окреп и зазвучал с новой, стальной решимостью. — Я смогу. Доктор Вон на мгновение замер, изучая молодое лицо. Он видел в его глазах не только страх, но и тот самый огонь, который отличает хорошего врача от великого. Уголки его губ дрогнули в теплой, ободряющей улыбке, и он коротко кивнул. — Я знаю. Вперед, Ким. Время на исходе. Команда ринулась в операционную, каталка с бесценным грузом покатилась по блестящему полу. Тэхен шел рядом, и в голове у него пронеслись воспоминания о бесчисленных вечерах, проведенных дома за, казалось бы, безумными тренировками. Он мысленно повторял каждое движение, каждый шаг. Это могло выглядеть глупо, но для него это была единственная возможность не сломаться и продолжать спасать жизни.

***

Тишина в его квартире была оглушающей. Он подошел к кровати и бережно взял в руки мягкую игрушку — черепаху по имени Мистер Боб. — Ну что, Мистер Боб, время для операции, — тихо произнес он, и его голос прозвучал громко в безмолвии комнаты. Со стороны это зрелище, конечно, могло показаться детским и нелепым. Но для Тэхена это была единственная возможность. Он представлял, что перед ним настоящий пациент, и его движения становились точными и выработанными. Острый скальпель в его руке коснулся набитого пухом живота игрушки. В углу кровати лежала груша других «пациентов» — те, кого он не смог «спасти» во время предыдущих приступов паники. Лезвие плавно вошло в ткань, и вдруг Тэхен почувствовал, что оно наткнулось на что-то твердое. Раздался тихий щелчок, и комната наполнилась мелодией. Тэхен вздрогнул. Он и понятия не имел, что игрушка говорящая. На мгновение он замер, но затем улыбка тронула его губы. Неожиданно музыка подействовала на него успокаивающе. Его руки снова обрели уверенность. Он аккуратно провел «разрез», а затем так же тщательно, стежок за стежком, «зашил» рану. — Получилось... — прошептал он, и на его лицо вернулась детская, чистая улыбка. — И даже глюков...не было. Улыбка переросла в тихий, счастливый смех, смешанный со слезами облегчения. Он с восторгом обнял Мистера Боба, прижал к груди и повалился на кровать, глядя в потолок. Он сможет. Он всегда мог.

***

Операционная погрузилась к работе под ярким светом ламп. Воздух был наполнен монотонным пиком мониторов, шипением аппаратов и тихими, четкими командами Тэхена. Его ассистентка, молодая доктор, с затаенным дыханием следила за каждым его движением. В ее глазах читалась надежда — надежда, что сегодня он не отступит, не позволит старой травме сломать его, как это случилось в прошлый раз. Операция шла уже больше часа. Все шло на удивление гладко. Тэхен погрузился в рабочий поток, его руки двигались уверенно. Но в самый напряженный момент, когда требовалась абсолютная точность, знакомый ужас накрыл его с головой. Краем глаза он уловил пятно крови на синей перчатке, и этого было достаточно. Голова закружилась, свет ламп поплыл, превращаясь в размытые пятна. Контуры инструментов и рук начали расплываться. «Нет, только не сейчас...» — умоляюще подумал он. И тут, сквозь нарастающий шум в ушах, пробилась та самая простая, навязчивая мелодия. Мелодия Мистера Боба. Инстинктивно, чтобы заглушить панику, он тихо, почти беззвучно начал напевать себе под нос, сосредотачиваясь на словах — Every breath you take... — его собственное дыхание выровнялось, став глубже. — And every move you make... Услышав тихое пение, хирурги и медсестры в операционной переглянулись. Один из санитаров нахмурился, не понимая происходящего. Но ассистентка, встретившись взглядом с Тэхеном, увидела в его глазах не безумие, а отчаянную борьбу. И она, не прерывая работы, подхватила мелодию, ее тихий голос стал поддержкой и одобрением: — Every bond you break... — она пела, синхронно передавая ему нужный инструмент. — Every step you take... Ее голос стал спасательным кругом. Тэхен кивнул ей, благодарность мелькнула в его глазах, и он продолжил, уже громче и увереннее. Музыка и поддержка коллеги рассеяли туман. Он снова был здесь, в операционной, и чья-то жизнь все еще была в его руках. Два часа спустя все было кончено. Мониторы показывали стабильный ритм. Солдат, прошедший через ад, был спасен. Его отправили в палату интенсивной терапии под наблюдение. Это была победа, маленькое чудо, сотканное из мастерства, воли и невероятной поддержки. Когда Тэхен, уставший до изнеможения, толкнул дверь операционной, он замер на пороге. Перед ним выстроился весь врачебный состав смены. Хирурги, медсестры, санитары — они стояли и аплодировали. Тихие, сдержанные, но искренние аплодисменты наполнили коридор. Это были не овации для героя, а дань уважения профессионалу, который сумел победить собственных демонов и выполнить свой долг. Тэхен не смог сдержать улыбки. Широкая, сияющая улыбка озарила его утомленное лицо. По щеке скатилась слеза, которую он даже не пытался смахнуть. Неужели он нашел то, что помогло ему? Ту хрупкую нить, которая поможет ему идти дальше? Без Мистера Боба, без этой дурацкой песенки и, главное, без поддержки своих коллег этого бы не случилось. Доктор Вон подошел к нему и тепло похлопал по плечу. — Ты молодец, — старый хирург сказал просто, но в этих словах был целый мир признания. — Я ничуть не сомневался в тебе. Тэхен, не ожидая от себя такой эмоциональной реакции, не выдержал и обнял своего наставника. Тот, сначала слегка ошарашенный, поспешно и крепко обнял его в ответ, похлопывая по спине. И тогда Тэхен увидел ее. В конце коридора, у кулера с водой, стояла та самая пожилая женщина, к которая тяжело больна. Она смотрела на него с безграничной теплотой и материнской любовью. Тэхен поймал ее взгляд и беззвучно, одними губами, произнес: «Спасибо». Она в ответ лишь мудро улыбнулась и кивнула.