Серебро твоей чешуи

О том, что обычный человек теряет рассудок, встретив русалочий взор, известно давно. Но что произойдёт с самой русалкой, когда её холодной кожи коснётся сухая человеческая ладонь? Древние алхимики смеют предполагать, что и русалки в редких случаях могут быть уязвимы. Сами же морские создания слишком горды, чтобы в этом признаться. Но и проверить сие предположение осмелится лишь глупец, что не страшится заглянуть в глаза самой смерти.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      Ночь давно опустилась на городок, а Маомао так и не может уснуть.       Мысли о формуле превращения так и крутятся в голове. Воспоминание, как она порезала свою кожу, а затем залила эфир в рану, пробуждается яркими картинками — как бы она ни пыталась вычеркнуть этот факт из своей памяти. И если следовать логике — а в первую очередь Маомао всегда следует именно ей — сочетание её собственной крови и эфира сподвигло плоть регенерировать. Причём не так, как от обычных мазей, когда на месте пореза остаётся шрам. Кожа возродилась как новенькая. Значит ли это, что попав в тело русала, это сочетание пробудит в нём человеческую плоть?       С другой стороны, та легенда о русалке, что рассказал Луомен… Как же там было? «С каждым превращением её тело слабело, глаза теряли блеск»… В чём была причина такого исхода? Какую формулу использовал тот алхимик? Дело было в формуле, в самой русалке? И если он сам мог без труда менять свою форму без последствий для жизни, почему несчастье произошло именно с ней?       Очень много вопросов, и совсем никаких ответов. Идти за ответами к папаше — тоже бессмысленно. Маомао знает: на любой вопрос она получит максимум несколько намёков, а потом, дорогуша, разбирайся сама, ты ведь умная девочка. Но как-то так всегда получалось, что она и правда находила ответы. Такой подход Луомена к её обучению нельзя назвать жестоким — как раз благодаря тому, что она вынуждена была сама отвечать на свои вопросы, у неё и развилось аналитическое мышление, которому позавидует любой учёный.       Маомао переворачивается на другой бок, поджав под себя покрывало. Папаша уже давно похрапывает. Странный денёк выдался… Да и не только денёк. Временами Маомао не узнаёт саму себя. Особенно когда на горизонте маячит русал. Как-то она с ним разоткровенничалась… Да и его рассказы о себе, честно говоря, тоже оказались довольно личными. И, кажется, он пытался сказать о себе что-то важное… Впрочем, Маомао это не касается.       Она могла бы снова пойти утром в лабораторию и проштудировать пару трактатов о русалках в поисках формулы оборотного зелья. Поискать безопасные ингредиенты, вырастить необходимые травы. Посоветоваться с отцом. Подойти к делу с умом, не ввязываясь в какие-то сомнительные авантюры.       А могла бы прямо сейчас на коленке слепить эликсир из двух ингредиентов, что всегда под рукой, и протестировать его на русале как на подопытной рыбке.       И пока разум Маомао словно на чаше весов взвешивает каждый из вариантов, тело само поднимает её с кровати. Она быстро расчёсывает волосы и набрасывает на себя платье, повязав на плечи небольшую шаль — всё-таки ночью бывает прохладно. Наощупь находит свою сумочку и проверяет содержимое: заветный флакончик с блестящей жидкостью, который она не рискнула оставлять в лаборатории — на месте. Несколько таблеток от разных недугов — спрессованные лекарственные травы, маленькая чашечка для смешивания, кисточка, пузырёк со спиртом, многофункциональный нож. Розовая жемчужина.       Она находит где-то под кроватью старый, слегка заржавевший от влажного воздуха фонарь и зажигает масляную лампадку. Тёплый свет мягко окутывает пространство комнаты, и она аккуратно и тихо покидает лачугу, изо всех сил стараясь не разбудить старика.                    Маомао никогда не была на берегу такой глубокой ночью. Здесь сейчас очень тихо. Только шум небольших волн ласково шепчет на ушко, и серебристый свет луны рассеивается мелкими блёстками по спокойной глади воды.       — Ты всё ещё здесь.       Не сказать, что Маомао удивлена. Розовая жемчужина снова не пригодилась. Джинши как будто не покидал берег с тех пор, как Маомао ушла восвояси. Как обычно грациозно развалился на спине, похлопывая серебристым хвостом по волнам и наблюдая за лунным светом.       — Не ожидал, что ты вернёшься, — он бормочет тихо, не оборачиваясь.       Он соврал. Он ждал её.       Маомао подходит к нему и садится рядом, поставив фонарь в песок неподалёку, чуть дальше от воды, чтобы ветер не потушил огонь. В желтоватом свете фонаря кожа Джинши сама напоминает жемчуг. Красиво.       — Я и сама не ожидала.       Джинши склоняет голову набок, разглядывая выражение лица Маомао, вчитываясь в каждую её черту, подрагивающую от света пламени.       — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь.       — А ты выглядишь так, будто всё это время валялся и ничего не делал.       — Так и есть.       Она по обыкновению фыркает. Всё, что происходит — это какие-то глупости. Этот берег, ночь, она, русал, легенды о превращениях, и эликсир, который она собирается испытывать. Ну не глупости разве? Она, привыкшая жить разумом, поймала себя на мысли, что слишком часто в последнее время говорит слово «глупости». И каждый раз оно оказывается связано с Джинши, будто это его второе имя. Русал чтозаглупости Джинши.       — Ты искала меня? — он спрашивает тихо, просто и очень честно. Будто окончательно разбилась маска из обольщения и флирта — и это заставляет Маомао серьёзно поволноваться. С маской сражаться легко. С честностью — отнюдь.       — Не льсти себе, — она поправляет прядь, закинув её за ухо. — У меня были дела.              Джинши едва заметно улыбается. Лунный свет серебром отражается на его точеных скулах. То, как он ведёт себя сейчас — открыто, доверительно, просто — для Маомао оказалось обескураживающим. Уж лучше бы снова натянул свою личину флирт-гиганта, тогда бы и ей было бы проще поддерживать разговор, переводя любую реплику в привычный сарказм. Но сейчас… Она ощущает в нём какой-то нежданный покой, которого за всё время их общения не было и в помине.       Маомао глубоко вздыхает. Лучший момент не наступит.       — Джинши, я пришла поговорить. Кое о чём.              — О чём-то приятном? Или о том, что, вероятно, взорвёт мне мозг и певернёт мир с хвоста на голову?       — Скорее второе.       Он медленно поворачивается на живот, оставив половину хвоста в воде. Теперь он смотрит на Маомао глаза в глаза. Вот уж точно легче не стало.       — Слушаю.       Маомао мельком глядит на свои ладони. Они вспотели по непонятной ей причине. То ли от бессонницы, то ли от волнения — хотя, откуда вообще ему взяться — а может быть от того, что идёт против своего инстинкта «перепроверить всё тысячу раз». Но ведь если не сделает сейчас — пожалеет.       — Я думаю, что… — она откашливается, будто в этом есть острая необходимость. — …возможно, я нашла зацепку. К тому, как… ну…       Он ждёт. Безмолвно, внимательно. Кажется, даже море застыло, удержав в воздухе такую нужную сейчас тишину.       — …как превратить тебя в человека.       Густая тишина нависает между ними. Джинши не сводит с неё глаз, а Маомао замечает, как уголки его губ на мгновение дрожат.       — Так вот, зачем ты пришла. Я надеялся, что речь пойдёт именно об этом.       — Ты… надеялся? — на лице Маомао отражается целая палитра различных эмоций. Её брови приподнимаются в удивлении, а затем хмурятся, и она резко качает головой. — Нет, нет, ты так говоришь, будто это что-то обыденное, как поймать рыбу на удочку. А это очень, очень опасно.       Джинши смеётся, прикрыв рот рукой. Вот змей, почему это выглядит так мило?       — Рыбу поймать? Ха-ха, ты иногда подбираешь невероятно точные слова.       — Поймаю в сеть и сварю с укропом, если не прекратишь вести себя несерьёзно.       — Хорошо, хорошо, маленькая алхимичка.       Из-за прохладного ветра — конечно же, именно из-за него — кожа Маомао покрывается мурашками. Если долго сидеть на одном месте, тем более рядом с холодной водой — замёрзнешь. Это простая истина, известная даже детям. Она встаёт с места, подходит к гладкому влажному камню, на котором на закате застала Джинши, и забирается на валун. Подол платья намокает.       — Прежде чем я скажу хоть слово, ты должен понимать: я не уверена ни в чём. Ни в формулах, ни в эффектах, ни в том, что ты вообще переживёшь это.              Джинши слушает внимательно. Возможно, его взгляды на жизнь, на мир, на своё положение немного наивны и беспечны. И отчасти даже эгоистичны. Но с другой стороны — да, пусть он и единственный сын Морского царя, но разве он не заслуживает просто быть счастливым и жить свою жизнь, независимую от трона?              — Маомао, — призвав волну, он ныряет под воду, и через секунду оказывается у подножия валуна, на котором сидит Маомао. — Мне не нужна уверенность. Мне нужен шанс.              Маомао горько вздыхает.       — Теперь и ты говоришь опасные вещи.              — Люди считают русалок опасными, но я прямо сейчас вижу перед собой человека, который разрезал мой хвост, чтобы достать себе немного эфира для экспериментов.              Губы Маомао сами растягиваются в виноватой, почти детской улыбке. Она даже нос слегка морщит, будто её поймали за чем-то постыдным. И когда Джинши хлопает хвостом по воде, она замечает: разрез, нарушающий узор чешуи, всё ещё на месте.              — Ладно, — она касается сумочки, проверяя, всё ли в наличии. — Слушай внимательно. Это было не самое разумное решение, но я действительно экспериментировала с твоим эфиром.       Маомао делает паузу. Она вспоминает каплю эфира на языке и пытается не скривить лицо.       — Я сделала надрез на своей руке и залила туда эфир. Кожа восстановилась. Плоть затянулась — не как шрам, а с нуля, будто заново возродилась. Понимаешь?       Джинши ловит каждое слово, собирая всю картину будто по кусочкам.       — Ты думаешь, что твоя кровь в сочетании с эфиром создала плоть там, где её нет, — он держится спокойно, но в голосе проскальзывает чёртово живое любопытство, которого так опасалась Маомао. — И значит я могу стать человеком, если формула коснётся меня?       — Теоретически, да, — Маомао трёт виски. — А вот на практике… это большой вопрос. И ещё кое-что…       Она замолкает, в этот раз надолго. Только шум волн то и дело прерывает тишину между ними.       — Я помню легенду о русалке, которой алхимик помог ради любви стать человеком. Там говорилось, что каждое превращение делало её слабее. Что глаза теряли свет. Я не знаю, в чём была ошибка. В формуле? В самой русалке? В количестве превращений? В несовместимости? Я не знаю. И это тревожит меня сильнее всего.       — Маомао, ты не веришь в легенды.       — Да, спасибо, что напомнил, — она не преминула возможности съязвить. — Верить в легенды глупо, но игнорировать опасность — ещё глупее.       Да что не так с этим русалом? Что за выражение лица? И почему так хочется отвернуться, чтобы он не видел её покрасневших щёк? Хотя, по правде говоря, он их и так не увидит — тусклого света фонаря для этого было бы маловато.       — Ответь честно. Будь ты русалкой, испытала бы этот эликсир на себе?       — Однозначно, — выпаливает Маомао, не раздумывая ни секунды. — Одним глотком.       И тут же прикусывает язык. Зря, ох, зря она позволила ему вывести разговор в это русло. Надо срочно что-то придумать…       — Маомао, я правильно понимаю, что…       «Нет», — слово резко вспыхивает у неё в голове, не дожидаясь, пока он окончит предложение.       — …что ты за меня…       «Нет, что за глупости», — всё настойчивее она доказывает себе обратное тому, что чувствует.       — …переживаешь?       Вот змей. Сладкоголосый, склизкий, противный змей! Маомао смотрит на него с таким выражением лица, будто в её глазах горит бегущая строка со словами «я просто подожду, пока этот шут закончит своё представление».              — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал. Вот и всё.              Змей улыбается ещё шире и ещё слаще. Ну и зачем она это сказала? Это начинает раздражать не на шутку, и Маомао живо пресекает любые его поползновения.              — Не придумывай ничего лишнего. Мне важно, чтобы всё прошло правильно.              Но как бы она ни пыталась вывернуть в свою пользу, Джинши уже услышал и увидел всё, что хотел. Маомао остаётся лишь принять поражение в этой словесной битве и сконцентрироваться на деле.              — Во всяком случае… я не верю в знамения вселенной, но в этот раз она швырнула мне твои слова прямо в лицо. Вот я и подумала, что это может быть знак.       — И что же этот знак означает?              Маомао закусывает губу, мысленно перечисляя все те передряги, в которые она уже угодила по вине этого русала, и понимает, сколько ещё предстоит пережить, прежде чем они расстанутся с ним навсегда.              — Что я вляпалась.              Джинши лишь молчит в ответ и тихо улыбается.              — Думаю, я тоже.              Змей. Глупый змей. Неловкая пауза рискует затянуться, и Маомао глубоко вдыхает, чтобы отогнать остатки смущения. Ночной воздух пахнет солью и влажным песком — и чем дольше она сидит рядом с Джинши, тем яснее понимает, что момент откладывать нельзя.              — Ладно, — она скатывается с валуна и возвращается к месту, где оставила догорающий фонарь. — Начнём.       Маомао достаёт из сумочки нож, заранее проспиртованный, чашечку, чистую кисточку из китового уса и флакончик с эфиром. Мысли всё ещё кружатся, будто в водовороте: а что, если не получится? Если что-то пойдёт не так? Если доза окажется слишком сильной, слишком слабой? Мысли скачут, но руки, привыкшие к изготовлению лекарств, работают уверенно и профессионально.              — Надеюсь, вид крови не вызовет у тебя обморок, — она дополнительно капает спиртом на руку и растирает каплю по коже.       — Если я упаду в обморок, ты сама меня и выловишь. У тебя, похоже, талант к рыболовству.       И снова она раздражающе громко фыркает.       Она аккуратно проводит лезвием по коже ладони, неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила кровь, и берёт чашечку для смешивания. Тёмно-алая капелька скатывается по стенкам чаши. Маомао тут же промакивает рану тканью своего же пояса — заживёт позже само, не нужно тратить драгоценный эфир.       Затем она достаёт главный флакончик. Серебро эфира красиво сияет в свете луны, и, откупорив пробку, она аккуратно переворачивает флакон над чашей, отмеряя капли.       — Рад, что в этот раз не из хвоста, — Джинши не может удержаться, чтобы не съязвить.       — Радуйся молча, — она сконцентрирована на чашке, и отвечает не глядя. — Мне нужно не сбить пропорцию.       Прозрачно-блестящая капля тоже стекает дорожкой по стенке, и две жидкости соприкасаются. Когда она перемешивает их кисточкой, ей даже кажется, что что-то внутри едва заметно блеснуло. А может быть, это свет фонаря дрожит от ветра.       Смесь получилось густой, на вид не особо красивой. Даже можно сказать, уродливой. Несмотря на то, что её получилось буквально две капли, Маомао улавливает тонкий запах железа и соли. Она протягивает чашу Джинши.       — Выпей. Быстро. И если почувствуешь что-то не то, говори сразу.       Он принимает её, то ли случайно, то ли намеренно касаясь пальцами руки Маомао. Смотрит на жидкость. На Маомао. И, не задумываясь, выпивает.       И…       Ничего. Совсем ничего.       Маомао нахмурилась. В принципе, ничего плохого — это тоже хороший исход. Но хоть что-то должно было произойти? Может быть, именно их кровь и эфир несовместимы? Маомао изучает алхимию всю свою жизнь, и знает, что каждое вещество содержит в себе энергию. Где-то она сильнее, где-то слабее. Но алхимия, в сути своей, это не превращение веществ. Это превращение энергий, где вещества — лишь оболочки. И ничто не может содержать в себе энергию сильнее, чем жизнеобразующие жидкости.       Внезапно Джинши закашлялся. Она не припомнит, чтобы русалки кашляли. Волны растут, и становятся всё коварнее. Он начинает задыхаться. Море зовёт. Его прежде сияющие чарующим огнём глаза тускнеют, и он упирается руками в песок, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, пока его тело не слабеет, а очередная волна его не захлёстывает и не втягивает с собой в пучину. Маомао даже не успевает отреагировать.       «Чёрт, чёрт, чёрт! Зачем вообще я в это полезла?!» — она не на шутку пугается за русала. Невзирая на промокший подол, она заходит по пояс в воду, пытаясь разглядеть там Джинши, но тщетно. Это невозможно даже в ясную погоду, на что она может рассчитывать при тусклом свете луны и фонаря?       Сердце бешено колотится, разум высчитывает вероятные ошибки в формуле и генерирует миллиард вариантов, как можно исправить ситуацию, а дух просто призывает не сдаваться.       — Джинши, мать твою! Ответь!!! — она в отчаянии кричит на море, но в ответ слышит лишь шум волн, разбивающихся о камни.       Крупная волна накрывает берег ещё раз. Маомао идёт дальше, чувствуя, как холодная пучина захватывает её ноги, бьёт её в колени, в бока, словно пытаясь вытолкнуть её обратно на берег.       Но теперь Маомао уже не думает, не просчитывает. Она вообще никогда в жизни не делала ничего настолько безрассудного. Платье мешает — цепляется за ноги, нарушает и так хрупкое равновесие. Одним рывком она сбрасывает его на берег, и, оставшись в одном нижнем белье, бросается в чёрную засасывающую пучину. Волна встречает её холодным ударом, едва не выбив из неё дух, мышцы сжимаются, челюсть сводит от холода, но она ныряет, даже не вспомнив, что… совсем не умеет плавать.       Первые движения в воде выходят неуклюжими и беспорядочными. Вторые — ещё хуже. Маомао уходит глубже, чем рассчитывала — если о каком-то рассчитывании вообще может идти речь. Темнота сгущается, воздух заканчивается. Она едва не захлёбывается солёной водой в попытке вынырнуть.       И затем…       Что-то тёплое и крепкое обхватывает её талию. Она чувствует мощный толчок, и в следующую секунду её голова оказывается на поверхности воды. Маомао вдыхает долгожданный воздух так сильно, что лёгкие болят.       — Держись, — хриплый, но такой тёплый голос касается её уха, и она открывает глаза.       Джинши. Не склизкий, не холодный. Держит её за талию одной рукой, а другой гребёт. Она оглядывается, смотрит чуть дальше и едва не теряет дар речи. Он гребёт не только рукой, но и… ногами?! Ногами, чёрт возьми, он бьёт по воде ногами!       Маомао не успевает ни удивиться, ни испугаться — её просто тащат к берегу с такой силой, какой она не ожидает от того, кто минуту назад едва не умер.       С сильной волной Маомао выбрасывается на берег. Она вываливается первой, кашляя и выдыхая остатки солёной воды, всё ещё дрожа от холода, а затем расслабленно ложится на спину, на песок, всё ещё хранящий тепло палящего днём солнца.       «Получилось?!», — она не успевает осознать произошедшее, как новая волна выбрасывает на берег и Джинши. Он рухнул прямо над ней; завис в сантиметре от неё, уперевшись руками в песок. Сейчас он близко, что мокрые пряди чёлки касаются её щёк, и эти касания отдаются импульсами вдоль позвоночника, запуская странные реакции в животе. И незаметно для неё и для него самого, его горячая рука снова обхватывает её талию. Его дыхание неровное, тяжёлое — Маомао ощущает его каждой клеточкой. Два мокрых тела, едва не погибших, будто наполнились новой жизненной силой. Ткань белья, прилипшая к телу, будто бы никак не помогает скрывать то, что обычно не показывают едва знакомым русалам, но тот, кажется, ещё сам не понял, в каком положении они оказались. И это прекрасное, приятное, и оттого мерзкое чувство внизу живота окончательно предаёт Маомао — эта глупая дрожь, которую она не может объяснить никакой алхимией.       Нет уж.       Резким движением она выскальзывает из этой клетки — сперва приподнявшись на локтях, пятится назад, потом ловко разворачивается, пытаясь не показать ни единого лишнего сантиметра кожи, и присаживается на колени, накинув на себя платье.       Перед ней так же на коленях сидит русал, наконец поднявшийся и пришедший в себя. Вернее, уже не русал, а прекрасно сложенный длинноволосый юноша. И почему в их первую встречу Маомао решила, что ему как минимум четверть века от роду? Теперь она смотрит на его лицо в тусклом свете фонаря и явственно понимает: в человеческом обличии он совсем ещё юнец. Лет девятнадцать, не больше. Её взгляд скользит от макушки его головы по влажным прядям, лишившимся русалочьего волшебного блеска, но всё ещё гладким и ровным; по изящным чертам лица, которые в обличьи человека ничуть не изменились, по мускулам, плечам, рукам, груди, прессу, и дошёл до…       Только теперь Маомао осознаёт, что он явился перед ней нагим. Абсолютно нагим.       Для Маомао, выросшей при борделе, в созерцании голого мужского тела нет ничего сверхъестественного, а для человека, связанного с лекарским делом — уж тем более. Поэтому она, как ни в чём ни бывало, решает провести новоиспечённому небольшой инструктаж, глядя куда-то в сторону.       — Так, Джинши, тело человека отличается от тела русалки. Во-первых, оно чувствует боль. Боль указывает на то, что с телом что-то не в порядке — значит нужен лекарь. Во-вторых, слушай тело: реагируй на каждое побуждение, утоляй то, что тело просит. Голод, жажда, опорожн… Эй, ты меня вообще слушаешь?!       Не окончив дачи своих ценных указаний, Маомао застаёт Джинши за возвратно-поступательными движениями, которые он совершает своими бёдрами, наблюдая за тем, как его новый орган смешно болтается.       — Джинши, позорище ты морское, ты бы хоть прикрылся… — рука Маомао хлопает по лбу.       «Мужики все одинаковые. Даже русалы», — закатив глаза, она даёт ему свою шаль (как хорошо, что всё-таки захватила её, когда выходила из дома!), чтобы обеспечить его хотя бы набедренной повязкой.       — Я правильно понимаю, что с помощью этого у людей появляются дети?       — Ага, и другие проблемы тоже.       Джинши явно заинтригован своим новым телом. Оно оказалось чувствительным, тёплым, свободным; оно откликается на любой импульс. Руки остались почти такими же, как раньше — но между пальцами пропали перепонки. Это не критично, привыкнуть можно. С ногами всё интереснее: теперь он может стоять, ходить, сидеть на коленях — он неплохо справляется даже с удержанием равновесия. Но вот ещё один орган…       Даже повязав шаль, он всё равно привлекает внимание Джинши. Особенно когда он согрелся на воздухе после холодной воды, и эта штуковина стала вести себя более… расслабленно. Маомао и так уже на грани того, чтобы взорваться и проучить его, но в Джинши именно в этот момент взыграл научный интерес к человеческому телу.       — Если ты не прекратишь, мне придется принять меры, — она скрещивает руки на груди и нервно топает ногой. В эту же минуту дует сильный ветер, и фонарь, который тускло освещал их, переворачивается на песок и затухает. Маомао нарочито громко вздыхает. — Вот видишь?! Даже фонарь не выдержал!       Джинши лишь виновато улыбается и сменяет положение, усаживаясь поудобнее. Но перед тем, как сесть, он хитро усмехается и совершает последнее движение бёдрами так, что по шали проносится волна по характерной круговой траектории. Маомао это отчётливо видит даже в глубокой темноте, при одном только свете луны.       — Так, ты уже достал своими выкрутасами, — Маомао подходит к нему вплотную, смотрит прямо в его глаза своим коронным взглядом, источающим искры — взглядом, который она унаследовала на внеклассных уроках мужененавистничества у сестрицы Джоки, — опускается на корточки и крепко сжимает его злополучный отросток сквозь ткань.       «Это для алхимии. Это для алхимии! Он всего лишь экспонат!» — уговаривает она себя. Это должно сработать, ведь чувство боли для него ново и должно ощущаться острее, чем что-либо на свете. И когда он жмурится и закусывает губу, ей даже кажется, что план работает идеально.       Но через мгновение он запрокидывает голову назад, издавая слабый сдавленный стон, а Маомао ощущает, как отросток в её руке становится твёрже и увеличивается в размерах, и она резко отшатывается.       — Ого, — Джинши моментально реагирует на новую разблокированную функцию своего тела.       — Ого, — Маомао нервно сглатывает, оценив, насколько высоко поднимается шаль, скрывающая всё представление.              Пауза длится дольше, чем Маомао хотелось бы. Вообще-то, дальше она порядок действий не планировала. Да и как его потом вернуть обратно в русала? Может просто пнуть в море с пирса?       — Он стал таким большим, — замечает Джинши с толикой гордости за своё новое тело.       — Ну, чуть крупнее, чем средний, — Маомао не желает потакать мужскому бахвальству, хотя, признаться, похвалиться там действительно есть чем.       Она знает, как это работает у мужчин. Не буди лихо, пока оно тихо — мудрая пословица, но, как обычно, такие вещи приходят в голову уже сильно после того, как кто-то глубоко влип. Остаётся только немного подождать, пока он сам не успокоится. Джинши — молодой парень, и такие вспышки эрекции для него совершенно нормальны — это Маомао тоже знает из уроков своих сестриц. На самом деле, гораздо хуже, когда он спит мёртвым сном, чем когда вскакивает от простого дуновения ветерка.       — Маомао.       Ей кажется, что даже его голос немного изменился. Он чуть наклоняется вперёд и мягко берёт её хрупкую ладонь.       — Мне чего-то хочется.       — Чего тебе хочется?       «Не знаю, чего хочется этому мужчине со стоячим членом на берегу моря наедине с девушкой», — она пытается отпрянуть, но его рука держит её крепко. — «Не имею ни малейшего понятия!»       — Не знаю, чего-то хочется. Например…       Он тянет её за руку на себя так, что она падает прямо на него — вслед за ним, на песок. Без малейшего шанса сохранить достоинство. Он полулежит, чуть откинувшись назад и уперевшись локтями в песок за своей спиной — ещё немного неуклюжий в человеческом теле, но уже довольно уверенный, чтобы не завалиться полностью. Его колени согнуты, ноги чуть расставлены, чтобы не потерять равновесие. Да, Маомао, именно в этот позорный промежуток между ними и нужно было провалиться, столкнувшись грудью с… причиной его странного поведения.       — Эй! — Маомао вдруг оказывается верхом на его бёдрах, после того, как Джинши, приподнявшись, подтягивает её к себе ближе, как пушинку. Ей точно надо поднабрать пару килограмм, чтобы всякие русалы не могли вот так без труда волочить её куда им заблагорассудится. Её колени падают в песок по обе стороны от его бёдер, заставив её приподняться над ним на каких-то жалких пару сантиметров — ровно настолько, чтобы почувствовать своей шеей странное, горячее дыхание его кожи.       — Ты сама сказала мне реагировать на каждое побуждение.       Его рука оказывается на её тонкой талии. Она бы соврала, если бы сказала, что ничего не почувствовала. Но она обучена всегда, при любых обстоятельствах, сохранять психологическое лидерство в контактах с мужчинами.       И вот она здесь, на берегу моря, под луной — ах, как это могло бы быть романтично! — под шёпот волн сидит верхом на вчерашнем русале, прижатая его крепкой рукой. И едва скрываемая шалью, твёрдая, упёртая, и совершенно неуместная часть его нового тела оказывается ровно там, где Маомао совсем не желает её ощущать, даже через ткань. У человека, встретившего искушение, всегда есть два пути от него избавиться — либо подавить его, либо поддаться ему. Маомао знает, что то же самое работает с мужской эрекцией. И если вариант «просто переждать» оказался проигрышным…       «Не можешь одержать победу? Заставь его молить о пощаде», — наставления сестёр пробуждаются нежным шёпотом в её памяти, и ей ничего не остаётся, кроме как достать из рукава свой главный козырь.       — Ах, так? Ну тогда реагируй.       Что-то хищное пробуждается в её взгляде, когда она проводит пальцами вдоль его опорной руки, огибая каждую из рельефных мышц, и крепко хватает его за запястье. Она тянет его руку на себя, и он теряет равновесие, от неожиданности завалившись спиной на песок.       Наконец, она сверху. Она руководит. Она решает, что он будет испытывать.       Она берёт обе его руки за запястья, и, скрестив, запрокидывает их над его головой. Он явно поддаётся — такие крепкие, мускулистые руки, и так легко управляются её хрупкой, тонкой ладонью. Мгновение — и она оказывается на четвереньках над ним. Её колени утопают в песке, по обе стороны от его талии. Она смотрела на него сверху вниз, гуляя взглядом по всему его телу. Как настоящая кошка, которая поймала рыбку в ловушку. Он сглатывает, но не отводит взгляда. И тогда она приближается к его лицу вплотную. Не колеблясь ни секунды, её язык медленно скользит по его нижней губе сначала в одну, потом в другую сторону. Будто смакуя каждый миллиметр его губ, она затем облизывает свои. Солёные. Он едва порывается ответить тем же, но — нет. Она тут же отстраняется. Неужто вчерашний русал забыл, кто сейчас устанавливает правила игры? Он стискивает кулаки, но она ещё крепче сжимает его запястья; чувствует каждую играющую вену, каждое сухожилие, дёргающееся внутри запястья; опирается на них половиной своего веса — и будто вдавливает их в песок.       Бёдрами она подаётся чуть назад, и их животы и грудь почти соприкасаются. Джинши закусывает губу, зажмуривает глаза, тяжело и часто дышит. И это именно то, чего и добивалась Маомао. Пусть мучается — пусть знает, какие последствия бывают в человеческом мире, в мире Маомао за плохое поведение.       Наконец она прижимается промежностью к его возбуждённой плоти, и он шумно выдыхает. Ткани платья, ткань его набедренной повязки, — это создаёт ощутимый барьер, но тем не менее она чувствует весь жар, что накипел в нём за всё это время. Не отводя взгляда, она сжимает его запястья своими ногтями до боли, и тут же ощущает через ткань толчок. Она повторяет приём — то же самое. У этого русала явно свои счёты с болевыми ощущениями.       Снова облизнув свои губы, она подаётся бёдрами вперёд и тут же назад. Джинши снова сглатывает и закрывает глаза. Снова вперёд. Снова назад. Остановка. Он запрокидывает голову, закусывает нижнюю губу и пытается подвигать тазом — и, конечно же, Маомао ему не позволяет. Нет, дорогой. Маомао улыбается одним уголком губ, наблюдая за рыбкой, пойманной в сеть.       Ещё пара таких же движений, и снова остановка. И это становится его последней каплей. Он открывает глаза и умоляюще следит за каждым мимолётным жестом Маомао, каждым подёргиванием её мимики. И тогда она решает, что русал всё же заслужил милости. Её бёдра смыкаются, двигаются вперёд, назад, по круговой, в одну сторону, в другую, ускоряются — и через несколько мгновений всё его тело сокращается в продолжительных спазмах, и Маомао, наконец, отпустила его руки.       «Делов-то», — она слезает с него как ни в чём ни бывало. Будто он — обычный клиент у опытной куртизанки. А он, тем временем, смотрит на звёздное небо, уже понемногу окрашивающееся утренним заревом, и, похоже, переживает какой-то совершенно новый космический опыт.       Маомао поправляет своё платье, и начинает невозмутимо собирать в сумочку вещи, забытые на песке после эксперимента с эфиром. Джинши, придя в себя, наконец садится и замечает на своей набедренной повязке мокрое пятно.       — Маомао… — его хрипловатый голос звучит слабо и сдавленно, будто его только что побила толпа моряков. — Это… человеческий эфир?       Она усмехается. Забавный он всё-таки, этот русал.       — Вроде того.       Джинши, кажется, шокирован. Но всё ещё не рискует посмотреть Маомао в глаза.       — И ты не боишься забеременеть?       — Это не так просто работает. Да и русалки в человеческом обличье бесплодны. Я так думаю.       — Думаешь? Одна русалка однажды забеременела от человека.       «Что?» — Маомао резко останавливается и оборачивается на русала. И ровно в ту же секунду обнаруживает что-то на ноге Джинши. Она подходит поближе, чтобы рассмотреть.       — Джинши, чешуя! Она возвращается.       С каждой секундой область на коже, зарастающая чешуёй, увеличивается. Это означает только одно — эликсир перестал действовать, и Джинши возвращается в свою настоящую форму. Естественная среда для русалки — это вода. Если Джинши останется на воздухе ещё на какое-то время, кто знает, к чему это приведёт?       Маомао буквально пинком гонит его в море. Она помогла ему стать человеком. Теперь её задача — улучшить формулу, стабилизировать её. А со своими русалочьими делами пусть он разбирается сам.       Небо становится всё светлее. Близится рассвет. Маомао собирает сумочку и отправляется то ли домой, то ли уже сразу в бордель и в аптеку — этого она пока не решила. Но пока она идёт, в мыслях крутится старая легенда от Луомена.       «Русалка забеременела от человека? Вот же глупая женщина», — теперь она почти уверена, что это та же самая русалка, о которой рассказывал старик. И, скорее всего, причина её слабости и угасания была как раз в том, что хрупкое русалочье тело не справилось с тяжёлой человеческой беременностью.       Но не только это волнует Маомао после бессонной ночки, проведённой на берегу. Она останавливается на дороге и пинает камень.       «Вообще-то ему должно было быть больно, когда я сжала его член. Чёртов мазохист!»