Серебро твоей чешуи

Существует поверье, что русалка может отдать половину своей жизни за любовь. Сами русалки вам этого не расскажут: ведь подводное царство живёт по своим законам, основанным на хищном прагматизме, но никак не на трепетных чувствах. Говорят, что именно дух русалки-прародительницы — утопленницы, сбросившейся в бухту от несчастной любви — забирает половину жизни в наказание за то, что в новом мире душа не утратила своих человеческих слабостей.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      Ветхие, полуразрушенные колонны близ амфитеатра хоть и потрёпаны временем, но всё же напоминают своей величественной красотой о былой цивилизации — тех древних временах, когда на месте бухты была суша. То тут, то там мелькают трещины и сколы. Иногда мелкие камешки отваливаются от грандиозных столбов, и это могло бы быть опасно, и даже смертельно для местных жителей, если бы не происходило глубоко под водой.       Последние несколько часов колонны рискуют обзавестись новыми трещинками, если совсем не развалиться в труху. Причина — убитый горем молодой русал, который своим лбом, видимо, решил проверить каждую из них на прочность.       — Идиот! Кретин! Болван! — Джинши прикладывается к колонне три раза подряд. — Придурок! Недоумок! Позорник!       Как всё-таки хорошо, что русалки не чувствуют боли. Хотя, возможно, именно по боли телесной так тоскует Джинши, всеми силами пытаясь выбить стыд из своей головы — но вместо этого получает лишь синяк на лбу.       Он отплывает от колонн к ступенькам амфитеатра, и печально ложится на бортик, который скрывают заросли кораллов и водорослей, в надежде, что никто его здесь не увидит. Место оказывается настолько укромным и неприметным, насколько только можно представить. Но, тем не менее, между листьев и камней всё же появляется собеседник, которому Джинши ну никак не может отказать, и тот, глубоко вздохнув, сдаётся.              — Я думал, что будет проще, — Джинши, свернувшись калачиком, утыкается носом в сгиб локтя. Хвост медленно сгибается и разгибается, будто не может найти удобного положения. — Я думал…              Мысли в голове Джинши никак не могут связаться в нечто членораздельное. То, что он испытал, став человеком, перевернуло его мир с хвоста на голову. Он не хотел кому-либо рассказывать о своих новых открытиях, но они настолько всколыхнули всё его нутро, что слова просто не помещаются внутри и вырываются из черепушки как сбежавшее молоко.              — Она же только-только мне открылась. Рассказала о веснушках, — Джинши выпрямляется, откидывается к стене и устало роняет голову на ладонь. — А я повёл себя ничем не лучше, чем те, от кого она защищается.              Собеседник слушает молча, внимательно, не отрывая заботливого взгляда от прекрасного лица русала, и Джинши становится немного легче. Свободное ухо всегда помогает, когда на душе скребут кошки. И особенно, когда некоторые из этих кошек прописались в его голове и совсем, ну совсем не хотят оттуда уходить.       — Я… Я ведь не хотел её напугать… Или смутить… Просто эти человеческие желания… — Джинши поворачивается к собеседнику, когда тот тыкается головой в его бок. — Ты понимаешь меня, маленький аксолотль?       Крохотное розовое существо с забавными жабрами, напоминающими пушистые ушки, выпускает несколько пузырей. Джинши принимает это как ответ, что да — он понимает, и заметно приободряется.              Когда-то Джинши встретил этого малыша далеко-далеко от бухты, в тёплом пресном течении. То ли аксолотлю было одиноко, то ли русал ему настолько приглянулся, что малыш увязался за ним и не желал расставаться, даже когда Джинши отплыл от места его обитания на полмили. Джинши знал, что аксолотлю не место в их солёной бухте, правдами и неправдами силясь отделаться от нового прицепившегося друга, но тот лишь упрямо качал головой, игриво вихляя своими розовыми жабрами. С тех пор этот необычный зверёк — единственный представитель своего вида, ужившийся в русалочьей бухте рядом с морскими коньками и осьминогами.       — Эх… Разве я знал, что в человеческом теле есть такие штуки, которые двигаются сами по себе? — взгляд Джинши падает на то место, в котором прошлой ночью появилась подобная «штука». Теперь же он явственно ощущает, что её очень сильно не хватает.       Аксолотль кувырком переворачивается на спинку, болтаясь в воде, и шевелит маленькими лапками. На его мордочке всегда расплывается одна и та же милая, немного глуповатая улыбка. Джинши задаётся вопросом, не пугается ли порой эта кроха своего большого по меркам аксолотля хвоста, а тот будто слышит его мысли и выпускает в ответ ещё одну серию мелких пузырьков. Джинши грустно вздыхает.       — Вот именно! — русал аж подпрыгивает от печального осознания. — И теперь она будет меня избегать. Она точно будет меня избегать.       Розовый хвостик ловко юркает в заросли водорослей и выплывает с другой стороны от Джинши. Неизвестно, понимает аксолотль душевные терзания русала или нет, но Джинши это мало волнует. Маленькая лапка ложится на кончик его хвоста, и чёрные глазки-бусинки находят взгляд удручённого русала. На лице Джинши появляется неловкое подобие улыбки.       — Ты прав, маленький аксолотль. Я слишком много думаю о себе.       Джинши понимает: сейчас он ответственен за жизнь целого Морского царства. Впредь любые неосторожные, необдуманные поступки могут негативно отразиться на результате. А ведь общаясь с алхимичкой, он почти забыл, с какой целью вообще взялся за это дело. Нет. Он будет держать себя в руках — ради царства, ради цели, ради свободы.       Аксолотль наклоняет свою маленькую улыбчивую головку, и ушки-жабры весело подскакивают. Он несколько раз крошечной хлопает лапкой по хвосту Джинши, будто подбадривая русала. Джинши тянется к аксолотлю, чтобы погладить малыша по голове, но, заметив одну деталь, замирает как заворожённый.       Шрам.       Вернее, его отсутствие.              Куда он делся? Когда он успел исчезнуть? В попытке раздобыть эфир Маомао оставила довольно глубокий порез, который не зарастал несколько дней: кожа русалок способна к самолечению, но чешуя — нет. Джинши уже смирился с тем, что память о моменте унижения останется с ним на всю его долгую жизнь, но теперь его хвост — как новенький.       Сомнений не осталось — это точно произошло после того, как он превратился обратно в русала. И не просто «после», а скорее всего «вследствие». Значит ли это, что переход между формами способен исцелять? Маомао должна об этом узнать, и как можно скорее.              Он мчится к поверхности в надежде снова застать Маомао у берега, но тут что-то круглое и тяжёлое прилетает аккурат ему в лоб — прямо в то место, которому уже довелось пострадать от отчаянных попыток Джинши достучаться до здравого смысла внутри себя.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      «Как же хорошо», — Маомао наслаждается редкими минутами тишина и покоя, развалившись в купели, почти до краёв заполненной свежей горячей водой. Пар клубится и заполняет всё пространство купальни.       Горячие ванны для проституток — не роскошь, а необходимость, позволяющая в любое время сохранять «товарный вид». Но для девушек этой профессии принятие ванны — ещё и способ передохнуть и восстановить моральные силы. В отличие от комнат и коридоров борделя — живых витрин — здесь никто не играет роли. Каждая из девушек сидит, в чём мать родила — волосы распущены, тело расслаблено, и даже голос становится тише и мягче. А следом развязывается и язык: девушек нередко пробивает на сплетни, а порой и на весьма откровенные беседы.       Маомао, хоть и не служит работницей борделя, всё равно частенько принимает ванну вместе с другими куртизанками. То ли пар затмил ей обзор, то ли расслабилась она так сильно, что не замечает, как оказывается в купальне не одна, и реагирует, только когда вода в купели выходит за бортики.       — Маомао хочет, чтобы сестрица Пайрин потёрла ей спинку? — пышногрудая куртизанка эффектно сбрасывает с себя полотенце и пристраивается рядом.       Маомао моментально приходит в сознание. Она в очередной раз признала, что понимает, откуда у сестрицы такая высокая стоимость на проституточном рынке. Находиться рядом с ней и не смотреть на её аппетитные формы — что-то из разряда фантастики. Повезёт её будущему женишку, ничего не скажешь. А тем временем до выкупа остаются считанные дни.       Пайрин расслабленно раскидывает руки по кромке купели. Она выглядит удивительно умиротворённой для женщины, жизнь которой вот-вот перевернётся с ног на голову.       — Ты совсем не нервничаешь, — после долгой паузы Маомао наконец решается заговорить.       На лице Пайрин появляется спокойная полуулыбка, и она прикрывает глаза, наслаждаясь горячей водой.       — А зачем? Всё решено. Всё течёт туда, куда должно. Это даже… приятно, знаешь? — она плещет немного воды на свои плечи. Маомао следует её примеру.       Тепло приятно обволакивает тело, окутывая Маомао словно в объятия. Для неё до сих пор непонятно, и даже, возможно, немного дико — как можно доверить всю свою жизнь какому-то мужчине. Они ведь часто делают больно — и её родная мать тому пример. Конечно, в её жизни встречаются и хорошие мужчины — взять того же Луомена. Но старик, как обычно, являет собой вечное исключение из всех правил.       Пайрин продолжает, прервав размышления Маомао.       — Жизнь куртизанки меня полностью устраивала. Но как бы я ни любила ночи с мужчинами, в какой-то момент хочется чего-то большего, — она вспенивает немного шампуня в ладонях и наносит на пряди. Маомао делает то же самое. — Я всю жизнь была товаром. Блестящим, дорогим, но всё же товаром. А он смотрит на меня как на женщину… на любимую женщину.       Пайрин не влюблена в штурмана, и Маомао это знает. В мире проституток нет места розовым чувствам. Но то, как она отзывается о будущем муже, восхищает Маомао. Проститутки расчётливы. Но когда в расчёт входят любовь и уважение, кажется, выигрывают все.       — И тебе нравится то, как будет выглядеть твоя новая жизнь?       — Мне нравится, что меня не заставят быть кем-то другим. Он не пытается меня переделать. И это бесценно, котик. Это дар, который редко получают даже императрицы.       Маомао тянется за ковшиком, чтобы смыть шампунь с волос. Но Пайрин, внимательно следившая за движениями её рук, останавливает её.       — Ты чего-то боишься, Маомао.       — Я?.. Ничего.       Совсем ничего. Это всё иллюзии Пайрин. Маомао нечего бояться в том смысле, который могла себе придумать сестрица. Она всего лишь алхимик, который пытается спасти Морское царство от непонятной заразы. Вот и всё, вот и всё.       — Я много лет слушаю женщин, пытающихся скрыть то, что чувствуют. Это особый навык, развивается лучше слуха, — она поворачивается к Маомао и ласково смотрит прямо в её глаза.       Маомао всегда была довольно скрытной в своих чувствах. Это она впитала с детства, проведённого в борделе, когда была совсем малюткой. Плачь сколько хочешь, к тебе подойдут лишь тогда, когда освободятся от работы. И то, если повезёт. А тогда, если твои эмоции никому не нужны, зачем вообще их показывать?       — Ты правда хочешь идти в его дом? Ты ведь говорила, что не уверена, — Маомао переводит тему обратно к выкупу Пайрин.       — Я была не уверена в себе — подходит ли мне другая жизнь. Но не в нём. Есть разница, — Пайрин берёт мочалку, жестом показывает Маомао развернуться и начинает тереть ей спину. — Я хочу идти туда, где меня ждут. И где я могу быть собой. Это редкая роскошь. И, знаешь… Рискну предположить, что и тебя кое-кто ждёт. Просто ты ведёшь себя так, будто он пришёл за твоей душой, а не за твоим обществом.       Маомао странно вздрагивает.       — Пайрин…       — Я ничего не говорю, — Пайрин смеётся и поднимает руки жестом побеждённого. — Но когда женщина так пугливо отворачивается от одного мужчины — это почти всегда потому, что тянется к нему сильнее, чем готова признать.       Маомао не хочет признавать и то, что слова сестрицы вдруг ударили по болевым точкам, о существовании которых она и знать не хотела. Всё равно это всё какие-то глупости. Сейчас её волнует совершенно другое — как стабилизировать формулу превращения, и как, наконец, выводы с её экспериментов могут помочь в преодолении заразы.              Пайрин, видя задумчивость Маомао, решает больше не терзать её расспросами, и, выходя из купели, даёт ей последнее наставление.       — Иногда, котик, правильный путь — тот, которого стоит перестать бояться. Даже если он пугает до дрожи.       Вода остывает, пар становится легче и прозрачнее, а вместе с ним рассеивается и туман в голове Маомао.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      После баньки, свежая, отдохнувшая Маомао направляется в лабораторию. Соль, которая впиталась в её волосы после неожиданного приключения на берегу, наконец смылась. Почти исчез и запах русала, который, кажется, преследует её каждый день.       Сегодня её смена в аптеке, а это значит, что приблизиться к разгадке тайной болезни она опять сможет разве что на крохотный шажок. И всё же, чтобы не терять время зря в отсутствие покупателей, она спускается в лабораторию, где застаёт Луомена, смешивающего содержимое различных колбочек. Его лицо прикрывает тканевая повязка, а по всему пространству лаборатории витают клубы дыма разного цвета и плотности. Сам Луомен полон сил и энергии, что слегка удивляет Маомао, поскольку большую часть времени она видит его совсем дряхлым хромым старикашкой, который ходит с палочкой и тихо разговаривает. Вот, что делает с людьми любимое дело!       — Отец, ты не видел трактат о русалках? — Маомао оглядывает лабораторию. Последний раз она читала его здесь и оставила, вроде бы, на столе, но в клубах дыма невозможно разглядеть буквально ни-че-го.       — На верхней полке, справа от банки с засушенными водорослями, — Луомен отвечает не глядя. Даже не поднимая взгляда от своего стола.       Ум Луомена — это сложнейшая система, в которой каждая мельчайшая деталь находится на своей полочке, и Маомао всегда это поражает. Кажется, что, он совсем ничего и никогда не забывает. Понимает она и то, что он не так прост, как может — или хочет — казаться. В последнее время она ощущает это особенно остро, если взять в расчёт и его постоянные походы в лабораторию точно не ради приготовления каких-то рядовых лекарств от кашля. Она не припомнит, когда вообще так часто заставала старика за экспериментами.       По-видимому, он даже не заметил её отсутствия сегодняшней ночью. А может и заметил, но ничего не сказал. Он доверяет Маомао, и часто повторяет, что «кошки часто гуляют сами по себе».       Маомао встаёт на крышку какого-то старинного массивного сундука и дотягивается до трактата. Пыль, как обычно, осела на страницах, и она сдувает её, едва сдержав желание чихнуть. Взяв трактат под мышку, она бежит в аптеку.       В перерывах между визитами покупателей она продолжает листать трактат. «Когда же я его наконец дочитаю…», — внутри Маомао, безусловно, горит научный интерес к познанию, но отсутствие хоть какой-то систематики в книге и витиеватый язык заставляют в поиске информации рассчитывать исключительно на интуицию и удачу — те два явления, в которые Маомао не верит совсем. И это уже немного утомляет.       В прошлый раз она остановилась на главах об эфире. Но об эфире ей в итоге рассказал сам русал. Логично предположить, что где-то недалеко должны быть и инструкции к изготовлению эликсиров превращения, вот только пролистав десяток страниц, она так ничего и не находит. К прилавку подходит покупатель, и она бросает трактат под полку.       Временами её мысли то и дело возвращаются к беременной русалке. Жаль, что в тот момент она не успела расспросить Джинши подробнее. Очевидно, что всю беременность ей пришлось проносить в человеческой форме, но интересно, что в итоге стало с младенцем? Был ли он человеком, или может быть русалом? Или родилось нечто невообразимое, что нарушило гармонию между царствами?       Маомао замирает, пересчитывая монеты на сдачу покупателю, чем вызывает у него нескрываемое раздражение. «Извините», — она кланяется, отдаёт сдачу и устраивается на подушках в углу, продолжая листать трактат.       А что, если именно беременность русалки спровоцировала разлом между мирами? Неужели перевязь — это всё же не миф, а единственный способ вернуть гармонию и остановить распространение болезни? А что касается самого младенца — Маомао смотрит здраво. Вряд ли он вообще мог выжить. Даже не каждая женщина способна выносить здорового ребёнка и родить, что уж говорить о русалке, чьё тело было совершенно не подготовлено к такому стрессу. И тогда выглядит вполне логичным гнев Морской царицы, для которой связь русалки с человеком была оскорблением, поруганием самого моря.       В груди что-то заболело.       Что же теперь делать с Джинши? Эта дурная русалочья голова преследует какие-то свои цели, и явно не отстанет от Маомао в попытке стать человеком. Да и самой Маомао, честно сказать, жуть как интересно и любопытно продвинуться в этом эксперименте дальше. Нет-нет, конечно же, не ради сближения с Джинши, а только ради алхимии. Исключительно ради неё.       Но что, если превращения Джинши только усугубят проблему? Увеличат разлом, из которого, возможно, пришла эта болезнь? Хотя, Джинши уж точно не забеременеет от какого-нибудь моряка… Маомао ехидно посмеивается, воображая эту романтичную картину.       Она уже и ранее предполагала, что зелье превращения может являться перевязью миров. Но вот как только оно поможет в лечении чумы, если слизь буквально выталкивает каждое из его составляющих?! Значит, следует устранить первопричину. А чтобы её устранить, её нужно сначала найти и понять.       Маомао снова открывает трактат и пролистывает несколько страниц в поиске чего-то похожего на слово «гармония». И ей на этот раз везёт. Она усаживается поудобнее и начинает читать.

«Люди — прародители царства русалок, первые носители дыхания, из которого возник морской народ.

Морское царство неизбежно откликается на то, что совершается в мире человеческом: каждое смятение на суше даёт отзвук в водах, и каждая радость людей смягчает течения.

Но и люди, хотя редко признают это открыто, зависят от русалок: их заступничество охраняет баланс стихий, их присутствие удерживает моря от ярости и безмолвия.

Связи между мирами создают ту самую гармонию, без которой оба царства не могли бы долго существовать — единую ткань, сплетённую из дыхания суши и глубины»

             Связи, связи, связи. С этим всё понятно, одни зависят от других, всё такое. Но как эти связи выстраивать? Маомао облизывает кончик пальца и переворачивает страницу.

«Хранителями гармонии издавна были алхимики, владеющие силой перевязи.

Их предназначение переменчиво: в одни эпохи алхимик становится вратами, через которые проходят дыхания стихий; в другие — делается сетью, улавливающей рассыпающееся знание, чтобы вернуть его в ткань мироздания, а иногда соединяет в себе обе ипостаси».

      Сети и врата. Где-то Маомао уже слышала это сочетание — она пытается покопаться в памяти в поисках чего-то знакомого, но тут же отбрасывает эту мысль как ненужную.              Когда Маомао перелистывает ещё одну страницу, сердце начинает биться в три раза быстрее, руки трясутся, а на лбу выступает испарина.              «Вот оно!» — она едва не пищит, увидев на правой странице расписанный на весь лист заголовок «Эликсиры превращения». Страница выступает обложкой для следующего раздела трактата — она украшена вензелями и мелкими гравюрными иллюстрациями, изображающими рыб и русалок. Глаза Маомао горят от предвкушения — ещё никогда она не была настолько близка к тайнам мироздания. Дрожащей рукой она перелистывает обложку, и…              Ничего.              Вернее, что-то. Но совсем не то. Содержимое главы никак не соответствует тому, что заявлялось на обложке с эликсирами. Вместо этого там красуется карта близлежащих водоёмов, предположительные места обитания русалок, плотность воды, описание флоры и фауны. И никаких эликсиров.       «Да вы издеваетесь…» — Маомао разочарованно падает лицом в раскрытую книгу-предательницу. Сначала просто лежит так, уткнувшись щекой в плотную, чуть шершавую бумагу. Но потом она глубоко вздыхает, и тут её глаз цепляется за что-то странное.       Между страницами торчит крохотный краешек пожелтевшей от времени ниточки. Она легонько раздвигает страницы и заглядывает в корешок. В промежутке виднеется характерная светлая полоса — следы от клея, оставшегося без «своей» бумаги.       Но… кому понадобилось вырывать эти страницы? Что за секреты хранят рецепты эликсиров превращения?       Маомао чуть не пропустила такую важную вещь. На самом деле, догадаться об утере было очень сложно — судя по всему, страницы были удалены не меньше десятка лет назад, а то и двух. За это время книга просела, страницы спрессовались, и зазор стал почти незаметен.       «Просто так ты от меня не уйдёшь», — Маомао решает со всех углов рассмотреть единственную страницу из утерянного раздела — обложку.       На обратной стороне ничего нет, но только на первый взгляд. Каждый, кто пишет тушью, знает — нет-нет, да и отпечатается какая-нибудь клякса то на ладони, а то и на соседней странице. И здесь Маомао тоже повезло — маленькие пятнышки всё же остались, и их оказалось довольно много. Они могли бы казаться хаотичными, но Маомао знает — нужно просто уметь правильно смотреть. Внизу страницы клякс почему-то больше, чем в верхней части — возможно, переписчик торопился и не дал туши достаточно времени, чтобы высохнуть.       Судя по расположению пятнышек, на первой странице должна была быть иллюстрация какого-то растения. Маомао берёт кисть с аптечного стола и обратным концом, на котором нет ворса, начинает вести по пятнышкам, пытаясь соединить точки в единое целое.       Внизу страницы видны отголоски двух трудночитаемых слов — вероятно, названия растения. Маомао не первый год работает алхимиком, и умеет готовить не только лекарства, но и чернила. Рецепт чернил прост: сажистая масса из смолистых деревьев, немного кунжутного масла, капелька ароматических смол, а после того, как всё это тщательно перемешивается, формируется чернильная палочка, которую высушивают в течении долгих месяцев. После — растирают с водой, и получают плотную, густую маслянистую жидкость.       А у масла есть одно интересное свойство — хорошо впитываться и растекаться по волокнам бумаги.       Маомао зажигает свечу. Потом аккуратно поднимает трактат, держа его одной рукой; другой раскрывает страницу и подносит её низ к свече, чтобы посмотреть на просвет. У пятнышек проявляется едва различимый размытый маслянистый контур, который, конечно, слабо похож на письменность, но если напрячься и связать воедино всё, что она узнала за всю свою жизнь и за последние несколько дней, приблизиться к разгадке вполне реально.       Она щурит глаза в попытке придать окружающему миру размытые очертания — такие же, как у слов. Спустя несколько попыток прочитать нечитаемое, у неё остаётся только один подходящий вариант, что могло означать первое слово.       «Коралловый».       «Ну, допустим», — Маомао, в принципе, устраивает догадка, к тому же, контур изображения вполне мог напоминать кораллы. Но если с первым словом всё стало более-менее ясно, то второе… лишь несколько непонятных штрихов и размытое пятно. Маомао зажмуривает глаза, мысленно пролистывая все книги и трактаты, которые когда-либо читала о русалках и море, все легенды, все мифы, которыми с детства подпитывал её старик. Голова начинает кипеть, но в памяти вдруг колышется короткое слово, как едва живой свет догорающей свечи.       «Мох».       Коралловый мох. Маомао вспомнила одну из легенд, которую тоже слышала в детстве. Может быть она была о русалках, может быть — нет, но суть её отпечаталась в памяти. Одному человеку отчаянно понадобилось таинственное растение, растущее лишь в холодных водах. Коралловый мох — редчайший дар щедрого моря. Беда в том, что растёт он только на такой глубине, куда обычный человек ни за что не доберётся. И тогда старый алхимик предложил искателю жабры, чтобы он сумел дышать под водой и смог добраться до заветного мха. Правда, законы гармонии непреложны: чтобы что-то получить, сперва нужно что-то отдать. И ему пришлось расстаться с острым зрением. И когда искатель нырнул под воду, он мог заплыть на любую глубину, какую только хотел, но зрение не позволяло ему отличить полезные растения от ядовитых. Тогда искатель вернулся к алхимику рассерженный. Едва различая очертания окружающего его мира, он стукнул по столу, приговаривая: возвращай мне моё зрение, обманщик! Алхимик лишь тяжело вздохнул, но сделал, как его просили: вернул ему зрение, а взамен забрал жабры. Искатель снова пошёл к морю — теперь он видел морское дно чисто и ясно, но глубина была недосягаема. Он мог нырять, но не настолько, чтобы достать то, ради чего всё и затевалось.              Когда Луомен спросил у малышки Маомао, как бы поступила она на месте искателя, Маомао, на удивление, ответила быстро и правильно. Она бы обратилась за помощью к русалкам.       С точки зрения алхимии, «коралловый мох» — это одна из тех вещей, что создаёт связи между русалками и людьми. Для русалок он бесполезен, пока у них нет алхимика, способного приготовить эликсиры. А человек не может до него добраться, пока не попросит русалку о помощи. Так русалки и люди друг друга дополняют.       Маомао захлопывает трактат. Это что теперь, просить у русала коралловый мох? Чем только алхимия не шутит. Так, глядишь, и в легенды начнёшь верить всерьёз.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Маомао по обыкновению приходит к пустынному берегу. Всё здесь выглядит как обычно — тихий шум волн, разбивающихся о камни, мягкий свет закатного солнца. Вот только не видать русала, к присутствию которого Маомао уже привыкла.       Да, он дал ей жемчужину для призыва. Но ведь если бы она её бросила, это бы означало, что ей нужно — нет, что она хочет — с ним увидеться! Маомао фыркает и неохотно достаёт жемчуг. Он красиво блестит и переливается на солнце розовыми бликами. Маомао только сейчас задумывается: а как повлияло на Джинши ночное открытие? Ей-то было всё равно — она всего лишь делала то, чему хорошо обучена. А для него? Впрочем, это совершенно не её дело. Она замахивается и со всей силы бросает жемчужину в море.       «Надеюсь, никого там не пришибло», — Маомао понимает, насколько её руки хрупкие и слабые, но кто знает, какой неудачник может подставиться под удар.       Море не реагирует. Зато немного пройдя по берегу, она замечает, как волны прибивают к песку какой-то кусок светлой ткани.       «Моя шаль!» — Маомао подбегает к месту и тянется за шалью. Она настолько была взволнована новыми открытиями, что совершенно забыла о шали, которую Джинши, превратившись обратно в русала, конечно же сбросил.       Она достаёт ткань, насквозь пропитанную солёной морской водой. Соль почти растворила пятно от «человеческого эфира», но на ощупь ткань в этом месте ощущается немного плотнее и шершавее. Маомао морщит лицо.       «Вспомни Пайрин, Маомао, вспомни Пайрин», — повторяет она себе как мантру. Уж кто, а Пайрин точно лучше, чем кто-либо другой умеет держать лицо рядом с… не самыми приятными жидкостями.       Но с другой стороны — Джинши ведь не человек. Он русал. Насколько его сперма будет по составу отличаться от истинно человеческой? По физическим свойствам? По алхимическим? Элементарно, по запаху?       Маомао поднимает шаль и хорошенько её выжимает. Она смотрит на место поражения. Оно, кажется, смотрит на неё в ответ. Осторожным движением она подносит шаль к носу, зажмуривает глаза, и, сконцентрировавшись, вдыхает…       — Эм… Маомао? Что ты делаешь?       Маомао вскрикивает и отбрасывает шаль в сторону. За её спиной, на валуне, сидит Джинши. Чёртов русал, вечно появляется неожиданно!       — Джинши? Что у тебя на лбу?       Лицо Маомао остаётся невозмутимым. Он ничего не видел, она ничего не нюхала. Всё под контролем.       На лбу Джинши красуется небольшой синяк. Хоть русалки и состоят из воды и эфира, и тело их не чувствительно к боли, некоторые его особенности они унаследовали от людей. Джинши сладко улыбается и легонько подбрасывает жемчужину в сторону Маомао.       — Лови, охотница. Меткости тебе не занимать.       Поймав жемчужину, Маомао виновато морщит нос и уводит взгляд. Нет, конечно, этот русал вполне себе заслуживает чего-то подобного, особенно после ночных приключений — так сказать, помочь ему вернуться в чувство, но что-то ей подсказывает, что этот мазохист и сам неплохо справляется с нанесением себе увечий.       — Маомао, я… чувствую себя виноватым за…       Глаза Джинши бегают из стороны в сторону, а сам он сползает с камня, так и не найдя нужных слов. Как и предполагала Маомао, на него произошедшее ночью возымело гораздо больший эффект, чем на неё. До этих слов, сказанных Джинши, она не задумывалась — но действительно, если бы он не схватил её своими лапами, никаких извержений человеческого эфира не произошло бы. Но, признаться, Маомао тоже в этом неплохо так поучаствовала. Во всяком случае, они квиты.       — Я тебя простила, — Маомао окидывает его взглядом с хвоста до головы и по-доброму улыбается. Он ведь и сам не ожидал, что умеет его новое тело. — Но если в следующий раз ты схватишь меня так же, не спросив, я использую тебя в качестве подопытного для нового эликсира. И мне будет всё равно, член у тебя или хвост.       — В следующий раз?.. — глаза Джинши округляются, и на щеках появляется небольшой румянец.       Маомао приподнимает бровь, скрестив руки на груди.       — Я правильно понимаю, что остальные слова ты пропустил мимо ушей? — Джинши открывает рот, чтобы что-то сказать, но Маомао уже машет рукой. — Впрочем, неважно. Я тоже пришла кое о чём тебя попросить.       Поверх сложенных в молитвенном жесте рук, прижатых к лицу то ли от смущения, то ли от гложащего чувства вины, сверкают тёмные обсидиановые глаза. Маомао замирает, глядя прямо в них. Она почти забыла о том, что русалочий взгляд опасен.       — Проси всё, что угодно, я у тебя в долгу.       Найдя тонкую сухую веточку, Маомао принимается рисовать на мокром песке.       — Вот. Что-то похожее должно расти у вас на глубине. Называется коралловый мох. Прежде я считала, что такое встречается только в легендах, но теперь… теперь сомневаюсь.       — Коралловый мох? — Джинши почёсывает подбородок, склонив голову и рассматривая схематичный рисунок, на котором скелет коралла обвивают пушистые нити мха. — Никогда не слышал о таком. Но сделаю всё возможное. Можешь мне доверять.       На последних словах русала внутри Маомао что-то ёкает. Доверять русалкам. Как она докатилась до жизни такой? Но какие бы мысли ни терзали её изнутри, внешне она изо всех сил пытается сохранить лицо.       — Но… Джинши, я всё ещё не уверена, что менять форму — безопасно.       Русал в ответ лишь спокойно, уверенно улыбается.       — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Смотри.       Он разворачивается и изящно хлопает хвостом прямо перед Маомао. Маомао, в свою очередь, не может снова не отметить, как же он иногда похож на павлина.       — Порез? Он пропал? — Маомао наклоняется, чтобы поближе рассмотреть чешуйки, которые сияют как новенькие.       — Да, Маомао. Превращение в человека, вероятно, способно исцелять русалок. А то, что исцеляет, не может быть опасно.       «Сразу видно, что с лекарствами и ядами русалки дел не имеют», — Маомао невольно издаёт тихий смешок его детской непосредственности, но не спешит отбрасывать этот вывод насовсем. Что-то ей подсказывает, что они на правильном пути.       В глазах Джинши загораются хитренькие лисьи огоньки.       — Кстати, что ты там делала со своей шалью?       Вот же змей! Маомао фыркает и толкает русала в плечо так, что он чуть не заваливается в воду.       — Примеряла, подойдёт ли она слишком болтливым русалам в качестве кляпа.       Он снова смеётся — расслабленно и заливисто. Маомао вдруг замечает, что не может отвести от него глаз. Это не русалочьи чары. Это что-то совсем иное, не поддающееся никакому рациональному объяснению. Какие глупости. Тогда она вновь толкает русала, на этот раз сильнее, вызывая в Джинши ещё больший хохот, потом ещё раз, и тогда, наконец, он плюхается с берега в воду, утягивая её за собой.       — Не намокни, маленькая алхимичка, — в полуметре от падения он вдруг ловит её, позволив погрузиться в воду лишь её юбке.       «Уж не дождёшься», — Маомао сдувает чёлку со лба, прилипшую от влаги, и усмехается. Но не озвучивает своего ответа.