Серебро твоей чешуи

Эфир — главная жизнеобразующая субстанция русалок. Он стабилен, жидок и густ, как человеческая кровь; у здоровой русалки он имеет серебристый отлив, а в лучах дневного солнца он может играть всеми цветами радуги. Есть предположение, что эфир может менять свои свойства, но для этого нужен мощный катализатор. Он не плавает в морских глубинах и не растёт на морском дне, но меняет эфир до неузнаваемости.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      — Господин, вот ещё одна партия.              Джинши сидит, или, вернее сказать, полулежит за гранитным столом, перебирая перламутровые раковины с выцарапанными на них очередными идиотскими законопроектами. Быть чиновником в русалочьем царстве — та ещё головная боль. Пока одни возмущаются засилию мелких рыбёшек с западной стороны кораллового рифа, другие требуют изменить направление морских течений, потому что, видите ли, человеческие корабли всё время беспокоят русалок и мешают им отдыхать.              Он молча переводит взгляд на Гаошуна, который приплыл с ещё одной грудой раковин, ища в его глазах хоть малейшее колебание совести, хоть и знает, что Гаошун здесь ни при чём. Просто такая работа, от которой никуда не деться.              Ещё одна раковина летит прочь. Требование вырастить лабиринты водорослей у дворца, чтобы было красивее, чем в царстве на южной бухте. Вздор. Джинши не покидает стойкое ощущение, что либо всё царство сошло с ума, либо сошёл с ума он сам. О каких ещё лабиринтах можно думать, когда весь подводный мир заполонила серебряная чума?!       Гаошун — русал средних лет, отец Басена, подручного Джинши, — обладает титаническим терпением и вселенским запасом спокойствия. Есть, конечно, у Джинши предположение, где он научился такой стойкой выдержке перед любыми превратностями судьбы — стоит только вспомнить его грозную жену и дочь, похожих друг на друга как две капли воды. У Джинши такой школы жизни не было, поэтому приходилось приспосабливаться к реальности своими силами.              Он и так откладывал эту работу несколько дней, а теперь, когда наконец приступил, совсем не может собраться с мыслями. Ему кажется, что проблема серебряной чумы тревожит только его, хотя это, между прочим, беда целого царства. Если погибнут мелкие рыбы, хищники начнут искать новые места обитания. Заросли морских растений выйдут из-под контроля. Планктон начнёт буйствовать — и плохо станет всем. А их интересует, как бы покрасивее вырастить лабиринты!              Джинши шумно выдыхает, стучит кулаком по граниту и удручённо роняет голову на стол. Гаошун, видя эту картину, как обычно невозмутим.              — Господин, — не поведя бровью, он спокойно стоит напротив Джинши, развалившегося на столе. — Вам необязательно брать на себя столько работы.              — Я знаю.       Да, ему действительно необязательно. Но если это не сделает Джинши, то кто? Помимо идиотских документов, которые он вынужден разбирать в силу должности, есть и более важные вещи, делегировать которые он просто не может. Как минимум, это поиск кораллового мха для Маомао. Если они двигаются в правильном направлении, то это может приблизить их к разгадке серебряной чумы. Даже если бы Джинши не преследовал цели выйти из престолонаследия — сделка, на которую он пошёл с Морским царём, — он всё равно не мог бы сидеть, сложа плавники.       — Его величество очень за вас переживает.       — Знаю.       Джинши хмурится. Гаошун с юности служит ближайшим советником Морскому царю, и иногда помогает Джинши по небольшим поручениям. С Морским царём они выросли рука об руку и знают друг друга как облупленных, а когда родился Джинши, Гаошун стал приглядывать за ними с Басеном как нянька. И, конечно, будучи невероятно проницательным по своей природе, он всегда точно знает, что терзает душу господина — неважно, будь то сын или отец.       У Морского царя есть все основания бить тревогу. Его эфир почему-то не желает рождать новых наследников, несмотря на несметное количество хорошеньких русалок-наложниц, которые с большим удовольствием жертвуют ему своё дыхание. Когда несколько лет назад он заключил с сыном договор, ситуация в море была не настолько критической. По правде сказать, за долгие годы серебряная чума стала чем-то вроде фоновой катастрофы, к которой все привыкли и научились с ней жить. На момент договора Морской царь не был против, чтобы Джинши занимался устранением проблемы ценой отречения от престолонаследия — но он и сам не ожидал, что спустя долгие годы упрямый сыночек так и останется единственным наследником. Теперь надежд на потомство остаётся всё меньше, и отношение Морского царя к договору изменилось.       Джинши понадобилась ещё пара мучительных часов, чтобы расправиться с работой, — и только после этого он наконец может отправиться на поиски кораллового мха.       — Гаошун, если я понадоблюсь его величеству, придумай что-нибудь, — он подмигивает и элегантно откинул прядь волос с плеча, а затем удаляется, растворяясь в пучинах вод среди бесконечных разноцветных коралловых рифов.       Гаошун молчит и ещё долго всматривается в синие глубины вод с неоднозначным выражением лица. Ещё один день в дурдоме. Ничего нового.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Маомао сидит за столом в лаборатории, сосредоточенно отмеряя стеклянной трубочкой капли эфира. В этот раз она решает приготовить эликсир превращения в большем объёме — возможно, это тоже повлияет на результат. Ей понадобилось около десятка капель, остальной эфир она оставляет про запас.       Добыть несколько капель собственной крови для неё тоже не составляет особой трудности. Но на мгновение она замирает, осознавая происходящее.       С какой же лёгкостью она переступила эту грань.       Порез лёгким движением, потом сбор трубочкой, и всё. Ингредиент на месте. И совесть почти чиста. Когда Джинши наконец принесёт коралловый мох, всё должно быть готово.       Маомао тянется за пустой колбочкой, чтобы заполнить её «черновым» эликсиром, и вдруг — вжух, — случайно задевает рукавом пустой бутылёк, стоящий на углу стола. Обычно она завязывает рукава тесёмками, когда работает с эликсирами, но в этот раз, видимо, её мысли были заняты чем-то другим, и она забыла это сделать. Пузырёк падает с глухим стуком, но не разбивается; вместо этого он отлетает в сторону и врезается в деревянную стену — промежуток между двумя стеллажами.       Подвязав рукава, Маомао опускается на колени в поисках упавшего сосуда, и тут её взгляд цепляется за странные маленькие символы, начертанные внизу на стене, едва виднеющиеся из-за стеллажа. Несколько знаков, напоминающих руны, выстроились в вертикальный ряд. Интересно, как так получилось, что она никогда их не замечала, учитывая, что убиралась в лаборатории она по всем углам с завидной регулярностью? Они были здесь всегда? Или же прятались за стеллажом? Это не похоже на письменность её страны, хотя, безусловно, эти символы она уже где-то встречала, хоть и не знала их значения. Она проводит пальцами по пыльной деревянной стене снизу вверх — едва прикасаясь, чтобы не поймать занозу от старых досок. Легонько стучит кончиками пальцев о дерево — глухой отзвук создаёт ощущение, что за стеной есть какое-то пространство. Маомао внимательно осматривает эту часть стены. Всё как обычно, но что-то не позволяет остановиться и вернуться к эликсирам, притягивая к себе словно цепкими щупальцами.       У Маомао очень маленькие руки с тонкими пальцами. Она аккуратно протискивает ладонь между стеной и стеллажом и нащупывает зазор, будто доска немного выступает. Стена могла бы оказаться дверью в какую-то потайную комнату, но разве это не глупости? Конечно, глупости; и она в очередной раз напридумывала себе всяких загадок. Но внезапно её размышления прерывает надрывный женский крик, доносящийся со стороны главного входа в бордель.       Маомао вздрагивает. Кто-то вопит как резаный. Крик доносится настолько пронзительный, что кровь стынет в жилах.       Она знает этот голос. О, она никогда и ни с чем его не спутает.       Не думая ни секунды, она тут же срывается с места и мчится на звук.       Здесь шумно. В коридорах борделя всегда шумно. Но теперь все звуки, окружающие Маомао, начинают казаться далёкими и приглушёнными. Кровь, циркулирующая по сосудам, клокочущее от адреналина сердце, охи-ахи испуганных куртизанок — всё смешивается в какой-то невообразимый липкий комок, закладывающий уши.       Маомао влетает в главный зал и почти сразу замечает Пайрин, сидящую на полу и придерживающую своей ладонью плечо. Вокруг неё суетятся куртизанки — немногие из тех, кто в панике не убежал по комнатам.       Когда Маомао удаётся протиснуться через паникующую толпу, она обнаруживает рядом с Пайрин спину своего старика.       «Хвала небесам».       Пайрин привалилась спиной к стене, а из её плеча течёт кровь, обжигающе тёплая и тёмная. Капли струятся между её пальцами, и Мэймэй, заботливо сжимающая руку сестры, прикладывает полотенце в попытке остановить кровь, пока папаша готовит чистые бинты, спиртовые настойки и кипячёную воду. От вида крови несколько девушек потеряли сознание, а те, кто покрепче, размахивают над ними веером и промакивают им лоб холодной водой. Пайрин держится стойко, несмотря на адскую боль — но губы дрожат, дыхание сбивается.       Становится ясно: кто-то напал на Пайрин с ножом.       Это катастрофа. И катастрофа не только для Пайрин.       Рана оказалась довольно глубокой. Такие порезы не зарастают без следа. Мало того, что на восстановление уйдут месяцы, так теперь на плече Пайрин на всю жизнь останется заметный рубец. Это означает только одно — счастливые грёзы о выкупе можно похоронить под тяжёлой могильной плитой.       Луомен уверенным тоном отгоняет всех зевак. Сперва нужно хорошо промыть рану, а затем уже накладывать швы. Если хоть немного грязи попадёт внутрь, может начаться воспаление, и никакие травы здесь не помогут. Пайрин морщится, жмурится, закусывает губу, — старик тем временем обрабатывает рану и отходит за иглой с нитью.       И тут на Маомао снисходит озарение.       «Эфир!»       Как она раньше не вспомнила?! Как же хорошо, что у неё ещё осталось немного эфира. Плевать на эксперименты; если будет нужно — достанет ещё. А сейчас надо действовать. Разве есть в мире лекарство лучше, чем эфир, что залечивает раны?       Маомао пулей срывается в лабораторию, практически скользя по полу. Флакончик всё ещё стоит на столе — и она даже успевает отругать себя за такую неосмотрительность. Но сейчас — не всё ли равно? Она хватает пузырёк и мчится к Пайрин. Придётся рассказать свою тайну отцу. И об эфире, а там, возможно, и об эликсирах… Впрочем, сейчас неважно. Только бы помогло. А объяснения… К чёрту, что-нибудь придумает. Ведь спасти сестрицу — первоочередная задача.              Мэймэй помогает Пайрин лечь и подкладывает под голову подушку. Конечно, было бы правильно отвести её в лекарский уголок и уложить на кушетку, но Пайрин сейчас очень слаба и не может даже подняться. Она едва держится в сознании. Поэтому Луомен принимает профессиональное решение сшивать прямо на месте.              Не дожидаясь старика, Маомао подбегает к Пайрин и опускается на колени. Пальцы дрожат, но для Маомао это не имеет значения. Она откупоривает пробку и под доверительное молчание Мэймэй выливает на рану всё содержимое флакона вплоть до последней капли, и снова прижимает полотенце, собирающее кровь.       «Сработай, пожалуйста».       Маомао держит Пайрин за руку. Сердце бешено колотится. В прошлый раз, когда она экспериментировала с эфиром, ей хватило крошечной капельки и доли секунды, чтобы порез затянулся без следа. Здесь всё должно сработать не хуже. Должно же?       Она пристально смотрит на полотенце. Кровь продолжает проступать.       Может быть, ещё не время. Надо подождать.       Ещё чуть-чуть. Ещё немного, пожалуйста.       — Маомао, твоя помощь будет очень кстати, — она не замечает, как сзади подходит Луомен с подготовленными инструментами.       — Отец, я… — она не успевает договорить, как он снимает окровавленное полотенце с раны Пайрин и начинает готовиться к наложению швов.       Рана всё ещё на месте. Но почему?! Почему этот чёртов эфир не сработал?!       Может быть, неправильная доза? Глупости. Не может быть неправильной дозы — она бахнула туда столько, что серебристые капли растеклись по руке. Может быть, рана слишком глубокая? Но какая разница, если механизм заживления тот же? Или срок годности…       — Промой руки, Маомао, — Луомен подаёт Маомао проспиртованную ткань, и она молча подчиняется.       Нет-нет, она сейчас спит? Он же точно видел блеск пустого флакончика в руках Маомао. И он абсолютно точно заметил, как на коже Пайрин мерцают редкие прозрачные следы эфира. Почему он ничего ей не сказал?!       Маомао нервно сглатывает и перехватывает плечо Пайрин — крепко, так, чтобы кожа не растягивалась и не мешала игле. Девушка тихо стонет, и Маомао автоматически поглаживает её по локтю.       — Потерпи, сестрица. Совсем немного.       Луомен аккуратно подносит иглу к ране. Пайрин чуть выгибается дугой, но Мэймэй мягко прижимает её за плечи. Маомао наблюдает, как игла погружается в кожу, выходит с другой стороны, затягивает край.       — Крепче держи нитку, — Луомен ни на долю секунды не отвлекается от процесса; Маомао подхватывает нить, натягивает и передаёт ему. Их руки на секунду соприкасаются, и это бьёт по коже как током.       После операции, скорее всего, предстоит серьёзный разговор. Что он ей скажет? Будет ли разозлён? Или, того хуже… разочарован?       Стежок.       Ещё один.       Третий — самый болезненный, судя по тому, как Пайрин выгнула пальцы.       — Дыши, девочка, — Луомен шепчет тихо, даже не поднимая глаз. — Станет легче.       Последний стежок ложится идеально. Старик перерезает нить, проверяет края, промокает выступившую кровь уголком чистой ткани.       — Жить будет. Но будет больно, — Луомен поднимается с колен, чуть поморщившись от старческой боли в пояснице, и собирает инструменты. — Маомао, останься с ней.       «Останься с ней». И всё. Ни вопроса, ни укоризны, ни даже строгого взгляда, от которого бы пробежал мороз по коже.       Как будто никакого эфира и правда никогда не существовало.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Когда Пайрин полегчало, сёстры помогли ей дойти до покоев. Рана всё ещё болит, и теперь у Маомао появилась новая обязанность — следить за её восстановлением. Менять перевязки, готовить болеутоляющие отвары, ну и, конечно, насколько это возможно — оказывать моральную поддержку.       Вечереет. Маомао сидит в лаборатории и готовит лекарство для Пайрин. Рецепт отвара прост: кора ивы, маковые зёрна, листья фенхеля. Растолочь в ступке и варить до загустения.       Какие же нелепые случайности порой ломают судьбы. Подонка, напавшего на Пайрин, быстро поймали. Им оказался матрос из гильдии Кана. Скорее всего, он завидовал господину Рихаку, ведь тот превосходит его во всём: быстро продвигается по службе, высок, подтянут, не обделён внешностью и харизмой, да и ещё застолбил за собой элитную куртизанку, о которой мечтают сотни мужчин во всех близлежащих городках.       И, к сожалению, своей цели он добился. Сделка будет разорвана. Карга хоть и скупердяйка, но бизнес ведёт честно — она в жизни не позволит себе дорого продать «испорченный товар». Внешность проститутки — её визитная карточка, и малейшие повреждения могут обрушить её стоимость в несколько раз. А у Пайрин теперь навсегда останется огромный, заметный шрам, который не скроет ни одна пудра.       Восстановление займёт как минимум месяц, и раньше этого времени Карга не выставит Пайрин «на продажу», что для куртизанки фатально. Трагедия заключается не только в том, что Пайрин лишилась жениха. Проститутки хоть и живые, но в моменты выкупа они превращаются буквально в товар. Теперь, со шрамом, её выкуп станет доступнее — и высока вероятность, что кто-то перебьёт цену и успеет выкупить её раньше, чем Рихаку.       Маомао помешивает отвар и переливает его в чашу — нужно отнести его в комнату Пайрин. Откровенно говоря, если бы Пайрин и раньше сидела в своих покоях, как её наставляла Карга, а не шаталась от скуки по всему борделю в поисках приключений, этого бы не произошло. И самое горькое, что и сама Пайрин это понимает.       — Котёнок, ты всё трудишься? — Луомен открывает дверь и переступает порог незаметно, прервав мысленный водоворот, в котором утопает Маомао. Он уже собирается идти домой, и просто хотел убедиться, что с Маомао всё хорошо.       Маомао ощущает, как закладывает уши, а сердце будто перестаёт стучать. Обычно ей всё равно, что о ней подумают люди: она просто делает то, что должна и как должна. Но Луомен… он всегда был исключением. Для неё он не просто родственник, который её приютил и вырастил как собственную дочь. Он — её первый учитель, наставник, мастер. Путеводная звезда. И лучше она прыгнет с обрыва в морскую пучину, чем разочарует его.       — Отец… — Маомао откладывает отвар и, наконец, осмеливается поднять взгляд на старика.       — Что тебя гложет, милая?       Тёплый отцовский взгляд. Вот ещё радость. Нет ничего хуже, когда знаешь, что провинился. Лучше бы накричал, наказал, запер в какой-нибудь пристройке, заставил переписывать от руки древние трактаты. Лишил бы её возможности экспериментировать. Подсыпал бы немного яда в суп… Ладно-ладно, это уже мечты.       — Ты не мог не видеть, как… — слова застревают в горле. Маомао откашливается. — Почему то, что сработало на мне, не подействовало на Пайрин?       Луомен некоторое время молчит, опираясь на трость. Как быстро он вновь превратился в дряхлого дедушку — просто чудеса перевоплощений, подвластные явно ему одному.       — Не все лекарства одинаково эффективны для всех людей. Возможно, у ваших с Пайрин тел… — он делает паузу, глядя в синеву глаз Маомао. — …немного разная природа.       «Неужели эфир работает только на девственницах?»       Маомао усмехается. Разная природа. Ей и правда ещё учиться и учиться у своего папаши. Она вздыхает и виновато отводит взгляд.       — Ты был бы сильно разочарован, если бы узнал, что я нарушила запреты алхимии?       Ей стоит титанических усилий просто произнести эти слова. Каждая секунда молчания, повисшая между ней и Луоменом, отдаётся стеклянным стуком в висках.       — Я знаю, что ты умная девочка, Маомао. И осторожная, — Луомен улыбается так тепло и заботливо, что в груди Маомао сильно колет, и на месте удара будто разливается приятное тепло.       Маомао не доверяет миру. Слишком много непредсказуемого, нестабильного, неосторожного происходит каждый день. И сегодняшний случай с Пайрин стал очередным свидетельством её правоты. Так если она не может доверять миру, как кто-то в этом мире может доверять ей? Оказывается, может. Папаша Луомен всю жизнь является для неё тем, кто снова и снова склеивает разбитое.       Он медленно побрёл к выходу из лаборатории, едва переставляя трость. Дочка в порядке — теперь можно и домой, отдыхать. Почти выйдя за дверь, он останавливается, оборачивается, и, поймав смягчившийся взгляд Маомао, по-доброму ей подмигивает.       — Думаешь, твой старик никогда не нарушал запретов учителя?