Серебро твоей чешуи

Заметка на полях трактата: Мне более не суждено изучить русалок, но ты, будущий читатель, знай главное: эфир действительно изменчив. И неизвестно мне доселе, благо это или проклятье.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      Кошки всегда возвращаются, даже если гуляют сами по себе.       Всё, чего он хотел — защитить её, уберечь от ошибок, которые когда-то совершил сам. Но судьба-злодейка слишком часто смеётся над такой самоуверенностью и вмешивается, не спрашивая разрешения.       Если предопределение существует, то оно поистине коварно. Эта маленькая кошечка, которую он подобрал почти двадцать лет назад, уже тогда не желала подчиняться никаким правилам, родившись на свет за считанные часы и всполошив тем самым весь бордель.       Где-то в глубине души он понимал: нельзя молчать вечно. Потому-то с самого детства и питал её пытливый ум легендами, мифами и историями, которые — кто ж знал! — всю жизнь будут для неё не более, чем просто глупыми сказками. Но сказки оказались истиной, привычная быль обратилась небылью, рукава остались в крови. Причём, буквально.       Луомен поднимается и, держась за трость, бредёт к своему сундуку, так бережно хранящему запах сырости, соли и памяти. Несколько страниц с рецептом эликсира превращения разметались по дну сундука. Теперь они ему не нужны — ни ему, ни Маомао. Ха, и чего он ожидал, пряча их в сундуке, если любые детективные задачки она щёлкает как орешки? Что она не справится с подбором ингредиентов? Её всегда как магнитом тянуло к опасности, риску и неприятностям, только вот выбиралась она из них с истинно кошачьей грацией. Но теперь старые эликсиры ей не понадобятся. Да вряд ли и он когда-то вернётся к таким опасным снадобьям — не зря ведь он потратил столько лет работая в поте лица днями и ночами, чтобы вывести новую формулу. Совершенную формулу.       Где-то за стенкой вкрадчиво скрипит дверь, и он толкает крышку сундука. Он найдёт другой момент, чтобы предаться воспоминаниям.       — Отец? — дверь тихо отворяется. На пороге стоит девушка.       Взрослая девушка, которая выросла слишком быстро. Умная, решительная и временами невероятно упрямая. С теми же зелёноватыми хвостиками, которые он заплетал ей по утрам, когда она была совсем малюткой.       — Ты всё решила.       — Да.       Им не нужно обмениваться сотней слов, чтобы донести друг до друга то, что у каждого на душе. Настал момент отпустить её из отцовского дома. Но — разве там, куда она идёт, не обретёт она новый дом, равноценный этому? Сложно понять, что в действительности является твоим домом, когда ты принадлежишь двум мирам одновременно. Тогда твой дом или безгранично велик, или бесконечно мал.       Луомен достаёт из кармана маленький стеклянный пузырёк величиной с мизинец. Жидкость внутри переливается зеленовато-перламутровыми красками. Он берёт кожаный шнурок, формирует узелок у горлышка и повязывает Маомао на шею, крепко затянув узел так, чтобы ни в каком случае он не упал с её головы.       — Что это? — Маомао вертит флакончик в пальцах и вопросительно вскидывает бровь.       — На случай, если по дороге назад возникнут трудности, — Луомен объясняет так просто, будто пересказывает рецепт овощного супа.       То место, куда собирается Маомао, не предполагает дороги назад. По крайней мере, так она считает.       — Его свойства идентичны тем, что тебе уже известны, — продолжает Луомен. — Но на этот раз ничто живое не пострадало.       Маомао прикрывает глаза. Она поняла. Она всё поняла. Поняла, для чего он дал ей этот эликсир, почему прятал листы из трактата, зачем по ночам закрывался в лаборатории. Она никогда не была одинока, даже тогда, когда осознанно шагала в бездну. Он дал ей возможность быть самостоятельной, но её всегда хранило его молчаливое присутствие за каждым её шагом.              Она шагает навстречу старику Луомену и тихо заключает его в объятия. Сухие, дряхлые мышцы она ощущает под прохудившейся местами рубахой — и даже в такой момент не может удержаться от того, чтобы мысленно не пожурить его за чрезмерную экономность. Он прижимает её к себе, как в детстве, когда она прибегала к нему с разбитой коленкой или первой неудачей в алхимии. Эта девчонка частенько устраивала взрывы и пачкалась в саже. А теперь он держит в руках всю ту же маленькую Маомао, прощаясь с ней, возможно, навсегда. Но знает, что она вернётся. Ведь кошки всегда возвращаются.       Даже если гуляют сами по себе.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

             Говорят, птица Феникс не знает смерти. Её природа — пламя и возрождение. Когда приходит её час, она сгорает дотла, чтобы вновь восстать из пепла — обновлённой, молодой, вечной. Но никто не говорит о том, что чувствует птица в тот момент, когда огонь пожирает её перья. И никто не спрашивает, хочет ли она гореть. Легенды умалчивают о боли, страхе, о той секунде между небытием и новой жизнью, когда она не знает, проснётся ли снова. Феникс просто делает то, для чего рождён — горит. Потому что такова его природа. Потому что возрождение невозможно без пепла.       Какие же глупые сказки.              Если бы это было правдой, Фэнсян не погибла бы из-за своей глупости. Но что произошло, того уж не исправишь, и Маомао относится к этому философски. Она не верит в судьбу, предопределение, предназначение. Она всего лишь поступает так, как привыкла в алхимии, травничестве, медицине — любое дело доводить до конца, чего бы это ни стоило.       Деревянная пристань встречает Маомао порывами ветра, которые хлещут по лицу и забираются холодными щупальцами под платье. Небо окрасилось в тёмно-серый цвет и будто готово вот-вот упасть на землю; море зовёт вязкой, чернильной пучиной. Волны бьются о сваи яростным, звериным рычанием, окатывая деревянный настил солёными брызгами.       Маомао идёт босиком.       Обувь она оставила на берегу, где мокрый песок сменяется на пожившее дерево. Это могло бы быть своеобразным ритуалом перехода, если бы Маомао в них верила. Каждая доска ощущается кончиками пальцев: мокрая, шершавая, кое-где скользкая от наросшей тины. Встречный ветер силён настолько, что она едва удерживает равновесие. Холод пробирает до костей, зубы уже стучат, а челюсть будто парализовало, но она не ускоряет шаг. Торопиться всё равно некуда.       Она не чувствует страха.       Это странное ощущение, даже немного неестественное, но внутри не осталось места для дрожи. Тишина. Тишина, которая наступает лишь тогда, когда все вопросы заданы, а ответы получены. Она думает о Луомене — о его дрогнувших пальцах, натягивающих на её шею шнурок с пузырьком. О Джинши, и о том, как солёные дорожки его слёз смешивались на их губах с морской водой.       Ветер завывает, рвёт одежду. Маомао идёт прямо к краю, где дощатый настил обрывается в никуда; где начинается море — тёмное, холодное, глубокое и неумолимо зовущее в свою пучину.       Она останавливается у самого края и смотрит вниз. Белые гребни волн ударяются о сваи, разбрызгивая в воздухе соль. Холодный и скользкий край пристани за годы набух от соли и бесконечных штормов. Подошвой ног она чувствует каждую зазубрину, каждую капельку, притаившуюся в древесных порах; пальцы её босых ног судорожно цепляются за ненадёжный край, будто тело всё ещё надеется удержаться там, где разум уже сделал свой выбор.       На секунду Маомао закрывает глаза. Вдыхает полной грудью солёный, холодный, живой воздух, который обволакивает её с ног до головы, развевая волосы и платье. А затем прикрывает ладонью флакончик, прижимая его к сердцу. И шагает.       Кажется, что падение длится вечность.       Или же мгновение.       Холод морской воды настигает сразу; будто тысячи ледяных игл одновременно впиваются в её кожу. Что-то мучительно сжимается в районе солнечного сплетения, парализуя тело и не давая ему инстинктивно искать воздуха. Она даже не успевает вскрикнуть: вода заливается в рот, в нос, в уши, будто проникает в каждую клеточку, требуя подчинения стихии.       В ту ночь, когда Джинши впервые превратился в человека, Маомао так же рванула в пучину. Тогда она и не вспомнила о том, что совсем не умеет плавать. Но сейчас инстинкты — древние, первобытные — вдруг взвывают в ней диким зверем, побуждая почти парализованные руки беспорядочно бить по воде, ноги — искать несуществующую опору, а лёгкие — гореть от нехватки воздуха. Несмотря на иссякшие силы, тонущее тело продолжает бороться за жизнь, которую его хозяйка добровольно отдала.       А потом боль уходит, за ней и холод. На их месте вдруг засиял тёплый золотистый свет. Он струится откуда-то сверху, пронизывая всю толщу воды, и Маомао теперь видит всё море сразу, целиком: коралловые рифы, уходящие в бесконечность, косяки разноцветных рыб, переливающиеся серебром и перламутром, водоросли, тянущиеся к свету.       Затем меркнет и свет. Остаётся тишина. Абсолютная, всепоглощающая, блаженная тишина. Покой, в котором можно раствориться, забыться, исчезнуть навсегда. Маомао погружается в эту темноту, не чувствуя тела, не зная времени, и ей хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Её русалочья природа наконец обрела свой дом.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Руки на талии возникли из ниоткуда.       Сильные, горячие — нет, не горячие, просто тёплые по сравнению с ледяной водой — они обхватывают её и крепко прижимают к телу. И вместе с этим прикосновением в её лёгкие вновь входит жизнь.       Маомао чуть было инстинктивно не закашлялась — но тело не даёт дышать. Вернее, не даёт дышать привычным образом — через нос и лёгкие. Но она всё равно чувствует, как что-то в теле фильтрует воздух! Она не может ошибиться. Кожа горит, вибрирует, всё возвращается к жизни.       Над ней колышется приглушённый зеленоватый свет. Густые заросли водорослей укрывают их плотной стеной, сквозь которую едва пробираются лучи света. Шторм, кажется, начал рассеиваться, и солнце осветило бухту. Джинши держит её на руках, инстинктивно придерживая оставшуюся на её груди рубашку, которая чуть не соскользнула с неё во время падения.              — Маомао, — он мягко прикасается губами к её лбу, убрав покачивающуюся на волнах чёлку. — Ты как?       Она хотела ответить, но вместо слов просто моргнула, привыкая к новым ощущениям. Что-то в глазах мешается. Она моргает ещё раз, но чувство чего-то инородного не проходит. Будто в глаза попала какая-то плёнка, которая плывёт вместе с движением век. Маомао трёт глаза рукой, но это не помогает.       — Перестань, — Джинши заботливо её прерывает. — Скоро ты привыкнешь.       Маомао резко останавливается, глядя на глаза Джинши. Под водой они выглядят иначе: тёмные, будто зрачок распластался на всё глазное яблоко, а поверх — действительно, есть некая плёнка. Маомао быстро складывает два и два: на глубину попадает не так много солнечного света, поэтому зрение русалок должно приспосабливаться к условиям постоянной темноты, а дополнительное прозрачное веко, которое они прячут на воздухе, помогает им видеть под водой так же хорошо, как и на поверхности.       — Так… как ты себя чувствуешь?       Оглядевшись, Маомао прикрывает глаза, погружаясь в ощущения. Вода не давит, не душит, а ласково обтекает, наконец признавая её своей. Затем она открывает глаза, и Джинши следит за её взглядом, который медленно опускается вниз, туда, где вместо ног… начинается хвост. Чешуя переливается перламутром — серебристая, с голубоватым отливом, непривычная, но в то же время такая родная.       — Я… — Маомао пробует пошевелить хвостом. Он дёргается, поднимая со дна облачко песка. — Странно… Но… нормально, кажется. И ты, кстати, можешь перестать держать меня за грудь. Там хоть и плоско, но всё же…       — А-а-а!!! — Джинши отскакивает, осознавая, где всё это время лежала его рука. — Но… твоя рубашка чуть не…       Тем не менее Джинши выдыхает с таким облегчением, будто сам только что родился заново. Но тут же переводит взгляд на Маомао, озадаченно что-то вычисляющую.       — Сколько дней прошло с тех пор, как я прыгнула?       — Дней? Маомао, камень падает на дно дольше, чем ты превращалась.       Маомао нахмурилась.       — Странно… Я считала, что такой способ требует как минимум недели. Тела утопленников дрейфуют на глубине, в холодных водах, пока не начнут разлагаться, и…       — Маомао! — Хоть для Джинши нет ничего удивительного в превращении человека в русалку, слышать о таком от Маомао — выше его сил. — Да. Это действительно так.       — Тогда почему…       Джинши растерянно блуждает глазами по сторонам, пока Маомао почёсывает подбородок, пытаясь докопаться до истины.       — Нам надо торопиться, — Джинши вдруг перебивает её, неестественно подрагивая голосом.       Маомао кивает. Что-то здесь не так… Но об этом она подумает позже. Сперва — долг перед мирами. Она покрепче подвязывает рубашку на своей груди — она ощущается странно, надуваясь на теле водными пузырями. Джинши, засмотревшийся на Маомао в новом теле, осторожно, будто бы она может рассыпаться, помогает ей принять вертикальное положение. Хвост слушается пока неуверенно, но Джинши держит её руку, не отпуская. Она такая же хрупкая, как обычно, но теперь её кожа отливает серебром.       — Не делай резких движений, — держа Маомао за руку, он делает несколько кругов, помогая ей привыкнуть к воде. — Сохраняй плавучесть.              Они выплывают из зарослей, и Маомао невольно жмурится от внезапно открывшегося ей простора.       — Только не нервничай, — Джинши крепче сжимает её ладонь.       — Я не нервничаю.       — Будь спокойна.       — Я спокойна.       — Готова?       — Джинши, — она поворачивается и одаривает его тем самым взглядом, от которого у него всегда поджимаются плавники. — Хватит. Готова я, готова.       Джинши улыбается в предвкушении её реакции.       — Тогда смотри.       Он отплывает в сторону, открывая ей обзор, и мир обрушивается на Маомао всей своей подводной мощью. Перед ней раскинулся настоящий магический лес: водоросли поднимаются со дна гигантскими стволами, уходящими к поверхности, переплетаются, коралловые рифы выстраиваются в целые города, создавая причудливые арки и тоннели. Красный и оранжевый цвет почти не видны на такой глубине; зато буйство фиолетовых, синих, голубых красок вызывает у неё чувство неподдельного восторга. Моллюски в раковинах шлёпают своими синими губами, будто приветствуя её под водой, и чем дальше вглубь, тем громаднее они становятся. Между ними снуют косяки самых разнообразных рыб: синих, белых, розово-зелёных, желтоватых, полосатых, в крапинку, всех форм и размеров — то, что она видела на рыбном рынке, не достигало и десятой части того многообразия, что открылось перед ней. Временами она замечает морских ежей, что, конечно, не ускользает от взгляда Джинши. То тут, то там виднеются серебристые пятна — следы чумы. На камнях отдыхают морские звёзды — коричневые, фиолетовые, и даже какие-то невероятно-яркие с белыми пятнышками. Где-то вдали вальяжно проплывает черепаха, равнодушно взглянув на них маленькими глазками.              Маомао раскрывает рот. И прямо в этот момент перед её лицом лавирует гигантская медуза, лениво перебирая щупальцами.       — О-о-о-о-о! — Маомао вопит так, что стайка рыбок шарахается в сторону. — Настоящая медуза!!!              Ничто не может остановить Маомао, когда она находит полезный, а особенно редкий ингредиент для своей аптеки. Но Джинши одёргивает её за руку, едва успев перехватить тянущиеся к прозрачному тельцу пальцы.              — Маомао, они очень ядовитые.       — ОНИ ЕЩЁ И ЯДОВИТЫЕ!!! — она оборачивается на него с горящими глазами. О да. Тот самый взгляд, когда она препарировала его хвост в поисках эфира, когда получила коралловый мох, когда срезала чуму с его задницы…              — Совсем не успокоилась, — Джинши улыбается и закатывает глаза, и, не отпуская руки, ведёт дальше.       Они плывут — она всё ещё немного неуклюже, порой теряя равновесие и дёргая хвостом невпопад. Джинши то подбадривает, то подшучивает, то ловит её, когда она пытается свернуть к особо интересному кораллу. Она то и дело тянется к проплывающим мимо существам, бормоча под нос что-то про «редкие экземпляры» и «невероятную концентрацию».       Когда до тронного зала остаются считанные метры, Джинши замечает, как странно Маомао держит ладони — сложенными, плотно прижатыми друг ко другу.              — Маомао, — он насторожился. — Покажи.       — Нет.       Она отворачивается, делая вид, что увлечена ползущим мимо крабом.       — Маомао.       — Ничего там нет.       — Там что-то есть, иначе ты бы не прятала. Показывай.       Она сперва замялась. Но затем, поняв, что спорить бесполезно, медленно разжимает ладони. Оттуда выплывают два совершенно очаровательных создания — жёлтые морские коньки в мелкую крапинку, с любопытными мордочками и закрученными хвостиками. Они смотрят на Джинши с явным неодобрением, синхронно поворачиваются и гордо уплывают в ближайшие заросли.              Маомао провожает их взглядом, полным неподдельной скорби.       — Это был ценный ингредиент… — она жалобно лепечет, уводя глаза в сторону. — …для лекарства от импотенции.       Джинши закрывает глаза рукой. Плечи его дрожат. Нет, он знал, на что идёт. Он определённо должен был это предвидеть.       — Ты… ты чуть не украла морских коньков. У Морского царя. В его собственном дворце. Через пять минут после того, как стала русалкой.       — Я не крала, — Маомао оскорбилась. — Я взяла посмотреть. Они сами приплыли.       — Они сами приплыли прямо в твои ладони.       — Именно так.       Джинши сжимает переносицу, а затем убирает руку от лица. Он смотрит на Маомао — взъерошенную, с этими сумасшедшими искрами в глазах и неуёмным любопытством, которое не смогла убить даже смерть. Но… смерть ли? Или же действительно подействовало то, что…              — Маомао, в следующий раз…       — Что? — она нахмурилась, готовая выдать какую-нибудь колкость. Да, он поймал её с поличным, но… Вы вообще видели этих расчудесных морских коньков?!       — Постарайся больше не пугать царскую конницу.       Она чуть было открывает рот, чтобы возразить, но замечает, с каким выражением лица на неё смотрит Джинши. И решает извинительно промолчать. Вместо этого берёт его за руку.       — Веди уже, — она бурчит и отворачивается, чтобы он не увидел, как щёки предательски краснеют даже под водой. Но с морскими коньками она не прощается.       Джинши сжимает её ладонь и тянет вперёд — туда, где впереди уже угадываются очертания древних колонн и тронного зала, где их ждёт Морской царь и разговор, который решит всё.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Они плывут сквозь толщу воды. Маомао начинает замечать, как чувствует себя всё увереннее в новом теле: она уже поняла, как управлять хвостом и как держать равновесие. Но Джинши всё же не отпускает её руку. Возможно, ему просто нравится прикасаться к ней, но Маомао догадывается: отпусти он её хоть на шаг, и кораллов у дворца станет ощутимо меньше.       Ряды водорослей расступаются, и перед ними открывается тронный зал. Маомао на мгновение забывает, как дышать — в том новом, странном смысле, которым теперь дышит под водой. Белоснежные колонны уходят ввысь, растворяясь в голубоватой дымке ажурных сводов. Стены были богато инкрустированы перламутром и серебром, переливаясь в золотистых лучах, проникающих с поверхности. Вдоль стен замерли русалы с трезубцами в воинственных позах, с такими каменными лицами, будто вот-вот обратятся в статуи. То тут, то там снуют русалки-служанки — словом, жизнь во дворце кипит.       На каменном троне, разукрашенном множеством драгоценных камней, восседает сам Морской царь. Если честно, Маомао представляла его несколько иначе: мудрым, седовласым морщинистым стариком, — а на деле это оказался статный русал весьма приятной наружности в самом расцвете сил. Рядом с троном, немного поодаль, сидит русалка. Маомао с первого взгляда подмечает её невероятную красоту, но её озадачивает полное отсутствие украшений на её теле, в то время как любая из знатных особ, которых они повстречали по пути в тронный зал, была с хвоста до головы обвешана серебром. Маомао не сводит глаз с этой русалки — кого-то она ей очень сильно напоминает, — но как только русалка ловит заинтересованный взгляд и загадочно улыбается, Маомао тут же отворачивается.              — Какие новости, сын мой? — низкий голос Морского царя пролетает под сводами зала, и толща воды вибрирует.       Маомао на мгновение оторопела.       «Сын?!» — она поворачивается к Джинши с ошалевшим взглядом, мол, и ты всё это время молчал?! Джинши лишь виновато усмехается и пожимает плечами.       Если Джинши — сын Морского царя… Это что же получается, она резала хвост Морскому принцу?! И он ей ничего, совсем ничегошеньки не сказал?! Если бы кто-то узнал, ей бы, наверное, запросто отсекли бы за это голову. Или, подождите… Так во-о-от, о каких проблемах с отцом он пытался ей поведать. Тогда эта красивая русалка, — Маомао наконец понимает, чьи черты уловила в её лице, — его мать. Мать, которая чуть не погибла из-за его рождения, лишившись способности давать дыхание. И, получается, спас её тоже…       — Ваше величество, я привёл алхимика.              Джинши выводит Маомао к середине зала, и конструкция, которую она аккуратно выстраивала у себя в голове, едва не рушится. Маомао сосредоточенно вздыхает, и, старательно контролируя непослушный хвост, под подбадривающий взгляд Джинши выплывает в центр, остановившись перед троном и сложив руки и голову в почтительном поклоне.       — Ваше величество, — Маомао сама на мгновение удивляется, насколько ровно звучит её голос. — Позвольте рассказать вам всё, что я смогла узнать.       Морской царь кивает, и Маомао начинает свою историю.       — Столетиями народ людей и народ русалок жили в гармонии. Такой союз позволял двум мирам, зависящим друг от друга, жить в согласии. — Маомао вдруг осознаёт, что начала цитировать трактаты, к которым раньше относилась как к сказкам и выдумкам. — Хранителями гармонии издавна были алхимики, владеющие силой перевязи. Они были словно связующим звеном — вратами между мирами, поддерживающими баланс. Алхимик, рождённый на суше, получал силу превращения от Морского царя и мог служить двум мирам одновременно.       Она делает паузу, давая словам осесть в воде. Морской царь слушает внимательно, почёсывая бороду.       — Когда два десятка лет назад изгнали алхимика, между мирами образовался разлом. Болезнь, что терзает ваше царство — не просто случайность, и не кара богов. Это следствие разлома. Открытая рана между двумя мирами, из которой сочится зараза.       В зале становится тихо. Даже русалочки-служанки перестают перешёптываться.       — Чтобы остановить распространение болезни, сперва нужно скрепить разлом. Вернуть в море алхимика. А дальше… — Маомао на мгновение засомневалась. Но она пришла говорить только правду. — …либо он найдёт лекарство, либо все, кто заболел, просто доживут свой век. Но новых заражений не будет.       Морской царь слушает, не перебивая. Его пальцы продолжают поглаживать бороду. Маомао балансирует в воде, сложив руки в почтении. Всю основную информацию, необходимую царству, она доложила, но у Морского царя явно ещё остались вопросы и сомнения.       — Как ты стала русалкой? — спрашивает он, оперевшись на подлокотник каменного трона.              Вопрос оказался весьма резонным. Ведь если силу превращений алхимику может дать только Морской царь, превращение Маомао выглядит очень странным. Русалки произошли от людей — но не наоборот. И если обращаясь в человека, русалка просто-напросто возвращает свою когда-то забытую природу, то с обратными превращениями всё обстоит не так просто.       — Я утопилась, ваше величество.       Кто-то из слуг ахнул. Морской царь лишь приподнял бровь.       — Обычный способ стать русалкой, — Маомао невозмутимо продолжает. — Но… Я понимаю ваш вопрос.       Она поднимает голову чуть выше. Вообще-то она не планировала делиться такими подробностями, ведь это может поставить крест на репутации Луомена… Но так как спросил сам Морской царь — следует повиноваться.       — Вы наверняка слышали о русалке, что полюбила моряка и вышла за ним на сушу. Именно алхимик помог ей обрести человеческое тело. Именно за это он и был изгнан, отчего и образовался разлом. — Маомао делает паузу, подбирая слова. — На суше она забеременела и родила ребёнка.              Морской царь медленно выпрямился на троне. Его глаза сузились.       — Это была… моя мать.       По залу катится ропот. А-Дуо медленно переводит взгляд на Джинши, подмигивает ему и улыбается едва заметно — самой тёплой материнской улыбкой, за которой скрывается не только забота и гордость, но и предвкушение новых подколов, которыми она уже готова осыпать сынулю.       Морской царь молчит долго. Очень долго. А затем подаёт вперёд.       — Значит, став русалкой, ты примирила два мира внутри себя. — Он на мгновение задумался, стуча пальцами по подлокотнику. — Ха, Зуйгецу, кажется, и правда в тебе не ошибся. Станешь нашими новыми вратами? Тебе подвластны и морская стихия, и земная.       Маомао открывает рот и моргает. Она явно не ожидала такого поворота. Если она откажет, казнят ли её?       — Ваше величество, — она ещё ниже склоняет голову. — Долг любого алхимика — служить до смерти. Изгнанный однажды алхимик всё ещё жив.       Глаза скучающей А-Дуо вдруг расширяются, и она чудом сдерживает себя, чтобы не подскочить.       — Алхимик Луомен?.. — произносит она почти шёпотом. Она вложила в это имя столько благоговения, но Маомао ничуть не удивилась — только её старик обладает настолько редким талантом, что однажды смог спасти жизнь этой прекрасной русалке.              Маомао замолчала. Она сказала всё, что хотела. Дальше решать не ей. Но… Что же не так с её превращением, что даже Морской царь вдруг в чём-то усомнился? Что крутится в её памяти, не давая успокоиться?       Морской царь переводит взгляд на Джинши.       — Зуйгецу, подплыви сюда.       Джинши послушно приближается. Маомао не может не заметить, как напряглись его плечи, как сжались пальцы. Всё ли она рассказала Морскому царю? Не забыла ли никакие выдержки из трактата?       Стоп. Трактата…       Маомао резко инстинктивно вдыхает — но тело уже перестроилось на жабры, так что она едва не закашлялась. В памяти вдруг пульсирует строчка, которую она так и не дочитала до конца, однажды открыв трактат впервые. «Но и русалка может отдать половину своей жизни, если пожертвует свою силу дыхания, чтобы вновь оживить самое дорогое».       Она с едва скрываемой яростью смотрит в спину Джинши, уплывшему ближе к Морскому царю. Если это правда… Чёртов русал! Как он мог поступить так опрометчиво!       — Зуйгецу, — голос Морского царя становится тяжёлым. — Твоя заслуга перед царством неоценима. Но даже если алхимику удастся вылечить царство, ты понимаешь, что вопрос наследства всё ещё стоит очень остро.       Джинши опускает голову.       — Я понимаю, ваше величество.       Маомао смотрит на него, и что-то внутри неё мучительно сжимается. Он не должен был… Разве в их мире такие глупости не являются преступлением?! Сам же говорил, что это здесь считается… И тут же Маомао переводит взгляд на А-Дуо, а затем снова на Морского царя. В голове щёлкает.       — Прошу прощения, ваше величество, — Маомао подаётся вперёд, нарушая церемониал. Джинши уставился на неё с ужасом. — Могу я подойти… подплыть к госпоже?       Морской царь приподнимает бровь, но, покосившись на А-Дуо и увидев её лёгкий кивок, машет рукой.       — Подплыви.       Маомао приближается к А-Дуо и снимает с шеи кожаный шнурок. Пузырёк с зеленовато-перламутровой жидкостью покачивается в толще воды. Маомао вкладывает флакончик в её руку и шепчет несколько слов ей на ухо, пока Морской царь и Джинши озадаченно переглядываются. Она что-то очень быстро объясняет, и вдруг взгляд А-Дуо перемещается на кончик хвоста Джинши — её брови сперва удивлённо подпрыгивают, но затем она удовлетворённо улыбается. Маомао кланяется и отплывает назад.       Морской царь смотрит на Маомао долгим, задумчивым взглядом.       — Я хочу встретить алхимика на рассвете. Того самого. Пусть явится на берег.       Маомао склоняет голову.       — Я передам, ваше величество.       — А ты, — он поворачивается к Джинши, или, вернее сказать, к Зуйгецу, — проводи даму.       Джинши кивает и берёт её за руку.       — Слушаюсь, ваше величество.       Они плывут к выходу, и спиной Маомао ощущает на себе череду прилипших взглядов. Но когда оглядывается, то видит, как А-Дуо вертит в пальцах флакончик на кожаной верёвке. И как Морской царь поворачивается к ней, а в его глазах вспыхивает то, чего она совсем не ожидает увидеть у правителя Морского царства.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Только когда они покидают тронный зал, Маомао позволяет себе выдохнуть. Коралловые рифы тянутся бесконечным лабиринтом, укрывая их от чужих взглядов. Тишина стоит такая, что слышно, как вода перетекает между проходами.       Джинши молчит. Плывёт рядом, держится близко, но молчит. Смотрит куда-то в сторону, на проплывающую мимо рыбу, на песок, на собственные руки — куда угодно, только не на неё.       Маомао начинает это раздражать. Злость от его решения, принятого без её ведома, подступает к горлу, когда они заплывают в заросли водорослей, где нет ни единой души.       — Ты… — она делает паузу, прикрывая глаза. Он ведь не просто «Джинши», он сын Морского царя. Нужно быть уважительнее. — Вы… Вы идиот, господин Джинши. Самый несносный идиот, которого только могло создать море.       Маомао не сдерживается в оскорблениях, но Джинши лишь подплывает к ней и заключает в кольцо из рук. И как-то подозрительно сладко улыбается. Не может быть. Ему это… нравится?!       — Прости. Я не хотел, чтобы ты обо всём узнала.       — «Прости»?! — Маомао пытается вырваться из хватки, но он держит крепко. — Нельзя просто так разбрасываться половиной своей жизни, особенно наследникам трона! Что теперь будет с престолом?! — Джинши ёжится на этих словах. — И зачем было так жертвовать ради обычной алхимички? Я бы всё равно превратилась, потому что…       — Маомао. — Он в привычной манере прикладывает пальцы к её губам. — Мне нужны были гарантии. Что ты останешься целой и невредимой. Что я не потеряю тебя. Плевать я хотел на трон и наследство.       Она раздражённо вздыхает. Не может она быть достойной таких жертв.       — И если тебя это успокоит, — Джинши продолжает, — русалки обычно и так живут примерно вдвое дольше людей. Многого я не потеряю, состарившись одновременно с тобой.       «Какой же он идиот», — Маомао закатывает глаза. — «Может быть и хорошо, что он так стремится избежать трона».       — Господин Джинши…       — Нет, Маомао, пожалуйста. Не надо.       — Не надо чего?       — Вот этого. «Господин». Ты же знаешь, я просто…       — Джинши, — договаривает она за него. — Мне пора. Алхимик Луомен должен вернуться сюда на рассвете.       Джинши ослабляет хватку, и Маомао выныривает из кольца его рук.       — А ты? Вернёшься в море?       «Ко мне», — читается невысказанное в его взгляде.       — Вернусь.       Конечно, она вернётся. Она теперь перед ним в долгу, который не сможет выплатить до конца своих дней. Маомао терпеть не может быть кому-то должной.       — По дороге к берегу, пожалуйста, не напорись на морского ежа. Они очень ядовиты.              — Ты переживаешь за меня или за ежа?       Вместо ответа Джинши смущённо усмехается, уводя глаза, в то время как она отталкивается хвостом от воды и скользит к нему, украдкой поцеловав его в щёку так, что у него задрожали плавники.       И пока Джинши смог прийти в себя и опомниться, серебристый хвост Маомао уже засиял в толще воды. А уплывая, Маомао понимает, что вернулась бы и без всякого долга.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Маомао почти доплывает до берега. Уже вечереет — солнце полностью ушло за горизонт. Луомен дал ей флакончик на случай, если возникнут трудности с возвращением назад. Когда она отдала его госпоже, она даже не вспомнила о том, что он может пригодиться ей самой.       Она останавливается на мелководье, там, где вода доходит ей только до пояса, если бы у неё были ноги. Маомао смотрит на свои руки — между пальцев всё ещё серебрятся тонкие перепонки, кожа отливает перламутром. Она закрывает глаза.       «Я дочь двух миров».       Может быть, её природа и правда не требует эликсиров и чужих жертв, и Джинши в самом деле, сам того не зная, ничего не потратил? Она делает глубокий вдох — насколько это возможно под водой — и представляет. Представляет, как чешуя становится кожей. Как хвост разделяется, прорастая костями, мышцами, знакомой тяжестью человеческих ног. Как перепонки между пальцев исчезают, оставляя после себя только лёгкое, почти незаметное покалывание.       Тело отзывается сразу. Несколько болезненных мгновений, и вот — она на мелководье. На коленях, без хвоста и чешуи. В одной рубашке, прилипающей к дрожащему от холода телу, и Маомао вдруг остро осознаёт, что стоит совершенно голая под тканью, которая давно потеряла всякую способность что-либо скрывать. Ветер сносит, зубы стучат — от непривычки воздух кажется пронзительно морозным по сравнению с водой, к которой привыкло её тело.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — она бормочет, прикрываясь руками и оглядываясь по сторонам в поисках потерянной одежды.       И тут же замирает, расплываясь в улыбке. У валуна, на сухом песке лежит стопка аккуратно сложенной чистой одежды. Сверху — записка, ровным, знакомым почерком.

«Кошки всегда возвращаются. А ещё они не любят мокнуть.

Одевайся, котёнок. Я жду дома».

      — Ну, старик, — глаза почему-то защипало, не то от солёной воды, не то от сильного холодного ветра. Что ж, видимо, верно она дочь Феникса, что возрождается, несмотря ни на что.              Она быстро одевается и почти беззвучно бежит к дому.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Лачуга встречает её тишиной, догорающим фонариком и дряхлой фигурой старика, сидящего за столом. Он просто ждёт, уронив голову на руки.       — Отец?              Луомен, обычно спокойный и невозмутимый, вздрогнул и поднял глаза. В этих орехово-зелёных глазах Маомао видит всё сразу: облегчение, боль и надежду.       — Вернулась-таки, — он раскрывает руки в широких объятиях. Маомао шагает к нему и утыкается лицом в его плечо. Он обнимает её крепко, как в далёком-далёком детстве.       — Морской царь желает видеть тебя на рассвете. —Луомен молчит, и просто гладит её по голове. — Ты пойдёшь? Я буду с тобой. Там, на берегу.       Отвечает он не сразу.       — Нет, котёнок. Дальше я пойду один.       — Но…       — Маомао, — он ласково обхватывает её лицо ладонями. — Ты сделала всё, что могла, и даже больше. Теперь моя очередь служить и исправлять собственные ошибки.       Она хотела возразить. Хоть она и сама предложила Морскому царю вернуть Луомена на должность, она всё же сильно за него переживает. Он стар. И хотя бы в момент превращения она хотела бы быть рядом. Но очень скоро понимает, что спорить бесполезно.       — Ты вернёшься, — она хотела задать вопрос, но, как обычно, уже знает ответ.       Луомен улыбается.       — Если кошки возвращаются, то старые алхимики и подавно.       Он отправляет Маомао отдыхать, и дверь за ней тихо затворяется. А он остаётся наедине с догорающей свечой и пучками трав, развешанными по стенам. Совсем скоро он встретится с морем. Морем, которое изгнало его почти двадцать лет назад.       Когда наступает рассвет, Луомен покидает лачугу. Маомао не спала всю ночь. Из головы не выходит жертва, на которую ради неё пошёл Джинши. Разнообразные чувства переплетаются в круговороте, не отпуская. Он считает, что у него не было выбора. Но так ли необходима была эта жертва? Она ведь дитя русалки и человека, дитя двух миров. Насколько сильна его… Нет. Маомао не может закончить мысль: при одном только упоминании этого слова из шести букв её ладони потеют, а сердечный ритм начинает панически ускоряться.       С другой стороны, она тоже хороша: пришла к нему ночью, призвала жемчужиной и выдала, что собирается топиться. Одному морскому дьяволу известно, что на тот момент было на душе у Джинши…       Мысли никак не соберутся в кучу. Велик соблазн сопроводить старика к берегу, но она понимает: то, что произойдёт на берегу — таинство, которое должно быть сокрыто от чужих глаз. Поэтому дождавшись ухода папаши, она тайком пробирается в лабораторию, как обычно через заднюю калитку борделя.       Там она зажигает свечу и находит тот самый трактат о русалках. Нужная страница открывается почти сразу. Следом после искомой строчки — ещё несколько.       «Ага, вот как, значит», — она медленно вчитывается в каждое слово, дающее ей возможные подсказки. — «Стоит за ним понаблюдать».

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Вот уже две недели, как старик Луомен служит двум стихиям одновременно. Маомао ощутила это на себе почти сразу: его обязанности по аптеке теперь легли на её плечи. Но это и к лучшему. Карга, например, перестала возмущаться, что аптекарь разбазаривает ценные лекарства за бесплатно.       Сама же Маомао…       Маомао мчится по волнам навстречу солнечным бликам и солёным брызгам, оседающим на её платье, волосах и коже, и смеётся. Руки крепко вцепились в плечи русала: своей грудью, прижатой к его спине, она чувствует работу каждой мышцы, когда он отталкивается хвостом и разрезает собой волны. И вглядывается в каждую клеточку его тела. В плавники, которые сияют так же, как прежде, в идеальный узор чешуи, в гладкую кожу, отдающую перламутром.              Джинши был весьма удивлён, когда Маомао сама предложила ему эту авантюру: он, конечно, давно хотел покатать её на спине как дельфин, но чтобы предложение исходило от неё?! Тут явно была замешана какая-то алхимия.       Вдруг он резко виляет в сторону, окатив её с головой солёной морской водой. Маомао смеётся так, что не узнаёт свой собственный голос. И когда на ней не остаётся ни одного сухого места, он выносит её на мелководье, и она наконец спрыгивает с его спины прямо в воду по пояс.       Солнце ласково подсушивает её одежду и волосы, пока она сидит на песке, сняв обувь. Ноги приятно обволакивает солёная вода. Золотые лучи скользят по водной глади, растворяясь в невесомых брызгах. А на её коленях уже привычно развалился русал, распластав фиолетовые волосы вокруг её бёдер.       — Джинши.       — М-м?       — У меня есть хорошая новость. Ты не отдавал мне половину своей жизни.       Джинши от неожиданности подскакивает.       — Чего?! Почему ты так решила?       — Я прочитала в трактате, — она тянется к сумочке и достаёт несколько листов, изо всех сил пытаясь не намочить их ещё не высохшими рукавами. — Отдача жизненной силы посредством дыхания обычно сопровождается побочными эффектами. Временно снижается скорость. Проворность. Сила мышц…       Джинши вдруг остро осознаёт, что стояло за её желанием покататься на его спине. Ему следовало догадаться об этом раньше.       — …И… — Маомао тянется к его ушам. — …твои плавники, на которых не появилось единого тусклого пятнышка, как написано в трактате.       Она поглаживает их вдоль хрящей, едва задевая перепонки, чем вызывает у Джинши прилив румянца к щекам. Он закусывает губу, будто с чем-то борется. Плавники — особенное место на теле у русалок. Лучше слишком сильно их не стимулировать.       Маомао уделяет им чуть больше внимания, чем следовало бы, с упоением наблюдая за тем, как русал не может найти себе места от необычных ощущений. Джинши же вмиг становится серьёзным.       — Нет. Это невозможно. Мало ли, что говорит трактат. Может, я особенный русал?       — О, ты точно особенный, вне всяких сомнений. Но моя природа справилась с превращением сама. Я, возможно, даже и не умирала, как следует — поэтому твои жизненные силы на месте.       Глаза Джинши заметно потускнели. Маомао даже стало его по-своему жаль. Но… лучше так. Его порыв она, конечно, оценила, но последствия несли бы слишком много риска.       — Жаль, — Джинши складывает руки на её ногах и ложится на них головой. Плавники за ушами уныло скрючиваются. — Я хотел быть тебе полезным.       Дурак. Ну, точно дурак. Как он не понимает, что он ценен ни своей красотой, ни своим статусом, ни, тем более, такими жертвами.       — Ты полезен просто фактом своего существования, — Маомао едва различимо бормочет эти слова раньше, чем мозг успевает их проанализировать. Язык не слушается, и членораздельная речь превращается в кашу. Дурочка, почему так сложно…       — Что, прости, я не расслышал? — Русал приподнимается на локте с приторно-сладкой улыбкой на своём приторно-сладком лице.       «Всё ты услышал, наглый змей!» — она отворачивается к сумочке и делает вид, что усиленно ищет трактат, хотя он и лежит прямо на поверхности.       — Если всё ещё сомневаешься в моих словах, почитай сам, — она протягивает ему листы, аккуратно извлечённые из трактата, на которых красивым почерком расписаны побочные эффекты от передачи жизненной силы.       — Маомао, — Джинши усмехается, поймав её с поличным на собственных чувствах. — Я не умею читать вашу азбуку.       — Ах, да. Точно, — она ведёт пальцем по листу и останавливается прямо у строчки, где идёт речь об отдаче жизненной силы. — Вот, смотри, тут написано: «русал Джинши должен принести Маомао серую амбру в алхимических целях».       — Эй, ничего такого там не написано!       Глаза Маомао горят кошачьим азартом, но Джинши уже знает, как тушить такой пожар. Он приподнимается, приближается, не сводя с неё фирменного соблазнительного взгляда, облизывает солёные губы, томно дышит у ушка, и… резко кусает её за шею.       Зубы впиваются в мягкую кожу, и Маомао вскидывает руки.       — А-а-а, ядовитый русал! — она стучит ладонями по его спине, пока тот пытается сдержать смех, не расцепляя своей крепкой зубастой хватки. И постепенно Маомао смиряется.       Этот дурашливый русал действительно чуть не отдал ей половину своей жизни. Интересно, как много людей — и русалок — видели эту его сторону? Перед царством он предстаёт как прекрасный соблазнитель и похититель сердец, но на деле он был первым, кто всерьёз воспринял серебряную чуму и искренне пожелал спасти царство. Да, конечно, у него тоже были свои цели — но Маомао считает, что порой он недооценивает собственную храбрость, отвагу и природную жажду справедливости.       Если так подумать, то в своё время, когда госпожа А-Дуо чуть не погибла, родив сына, Морской царь так же мог пожертвовать ей половину своей жизни, чтобы вернуть её с того света, захотев гарантий. Но он того не сделал, ведь он нужен морю и царству. Морской царь — прирождённый правитель моря. Он никогда не поставил бы личное превыше государственного, и неважно, насколько дорога ему госпожа. Жизнь царя принадлежит не ему. Она принадлежит всему царству. А Джинши… Джинши бы такой подход попросту разбил.       — Опять в облаках витаешь? О чём задумалась?       На коже Маомао остаются вмятины от острых зубов, и она стирает солёную слюну, оставшуюся на шее.       — Да так… правитель Морского царства из тебя получился бы отвратный.       — Рад это слышать. — Он снова переворачивается на спину, распластавшись на ногах Маомао как на подушке. — Признавайся. Что за флакончик ты дала госпоже А-Дуо?       Она косится на него сверху вниз. Красивый. До невозможности красивый. И любопытный до невозможности.       — А тебе всё расскажи, — она гордо дёргает носом, но увидев обиженно-возмущённое лицо русала, смягчается. — Скоро сам узнаешь.       «Надеюсь», — Маомао смотрит вдаль моря, где сейчас служит её старик.       Джинши фыркает, но решает не допытываться. Вместо этого он зарывается мокрым носом в складки её платья, а потом, приподнявшись, и в её волосы. Маомао становится очень щекотно.       — Всё та же таинственная маленькая алхимичка.       — А ты всё тот же приставучий русал.       Солнце медленно движется к закату, а они так и сидят на берегу, слушая шум волн и чувствуя тепло друг друга.       — Кстати, — Маомао вспоминает будто между делом, — моя сестра пригласила нас на свадьбу. Завтра.       Джинши озадаченно уставился на Маомао.       — Нас?       — Ну да. Странно, правда? С чего бы ей звать какого-то русала?       Он передразнивает её, сморщив нос, всё ещё думая, что Маомао либо шутит, либо издевается над ним. (Хотя второе ему даже нравится, в каком-то смысле).       — И как же я туда попаду, если ты отказалась от эликсиров с эфиром? Поползу хвостом по песку?       Маомао невозмутимо достаёт из рукава пузырёк с жидкостью и вертит его прямо перед носом русала. Джинши моргает, потом ещё раз. А потом улыбается — той самой улыбкой, с которой однажды впервые появился на этом берегу, и от которой хотелось пнуть обратно в море.       — Маомао.       — Что?       — Я всё знаю.       — И что ты знаешь?       Он поднимается рывком и садится перед ней так, что расстояние между их лицами сокращается до дюйма. Его палец скользит вверх по её шее и приподнимает её подбородок.       — Знаю, что с этим флакончиком я снова стану человеком.       — Догадливый, — она ухмыляется.       — И ещё я знаю, что свадьба сестры — не единственная причина, почему ты его достала.       Маомао моргает, сохраняя невозмутимое выражение лица, но щёки предательски теплеют.       — Не понимаю, о чём ты.       — Конечно, не понимаешь.       Его рука ложится на её талию, пальцы скользят по ткани платья, оставляя на нём солёные мокрые следы.       — Джинши, — она чеканит строго, но не прерывает его.       — М-м? — он уже отказывается что-либо отвечать, снова уткнувшись в её горячую шею, где следы от укуса уже растворились.       — Если ты не выпьешь это, я пойду на свадьбу одна.       — Не пойдёшь.       — Это почему ещё?       Он мягко касается губами её виска, убрав остриженные пряди.       — Потому что без «ядовитого русала» тебе будет скучно.       Маомао открыла рот и хотела возразить. Правда хотела. Но — неожиданно — её накрывают его влажные губы, и все возражения тонут в этом лукавом поцелуе. Флакончик с эликсиром выпадает из ослабевших пальцев и катится по песку. Отдыхай, маленький флакончик. Ведь завтра тебя ждут великие дела.