Серебро твоей чешуи

Заметка на полях трактата: Наступают новые времена в союзе русалок и людей. Тайна перевязи, что была издавна хранима алхимиками, вновь вступила в свои права. Пусть же новый союз будет нерушим, как нерушима сама ткань гармоничного мироздания.

Трактат «О водных формах жизни» неизвестного автора

      — Мэймэй, это обязательно?       Маомао кривит нос, глядя на своё отражение в медной пластине. Вместо привычных веснушек на её лице красуется аккуратный, изящный макияж как у настоящих куртизанок-принцесс.       — Обязательно, — Мэймэй пригрозила кисточкой с нанесённой на ней тушью. — Сегодня большой праздник, приедет много гостей. Ты — лицо публичного дома!       В борделе всё работает на то, чтобы создать эффектную обложку. Макияж, причёски, украшения, костюмы, интерьер — всё, абсолютно всё здесь должно без единого слова говорить об элитарности, исключительности и способностях женщин, чьё ремесло — чувственность и соблазнение.       — Я аптекарь, а не проститутка.       — Хулиганка ты. Не хочешь сделать приятное сестрице? Это же праздник любви! — Мэймэй сжимает ладони в кулачки и мечтательно улыбается куда-то в потолок.       «Ради Пайрин, ради Пайрин», — уговаривает себя Маомао и согласно вздыхает. Ради улыбки сестрицы, которая почти заменила ей мать, она готова даже вставить в причёску эти колючие и жутко неудобные шпильки. Теперь ей остаётся только смириться с тем, что Мэймэй решила поупражняться в рисовании и начеркать ей новое лицо. Хорошо, хоть не заставила пихать вату в исподнее, чтобы создать хоть какую-то видимость пышных форм.              — Пайрин мне все уши прожужжала про твоего жениха, — Мэймэй отстраняется на полшага, закусив зубами кисть, чтобы оценить макияж, который она сделала Маомао. — Скорее бы его увидеть… О, да, вот так держи!       Маомао машинально закатывает глаза, и Мэймэй тут же пользуется возможностью поправить красные тени у ресниц.       До сих пор она ничего не рассказывала сёстрам о Джинши. Она даже не до конца понимала, а сама-то Пайрин откуда о нём выведала? Только если не подглядела за ними, когда Маомао приводила его в лабораторию…       Неужели поведение так сильно её выдаёт?! Хотя, возможно, и её утренний побег к берегу с мужской парадной одеждой не остался незамеченным.       — Где ж ты его отыскала такого? Хорошего мужчину в море не выловишь!       «Ты не поверишь, Мэймэй», — Маомао лишь тихо усмехается иронии судьбы. Судьбы, в которую она до сих пор не верила.              На самом деле, Маомао всё ещё до конца не может определить статус отношений между ними — всё усложняется тем, что этот скользкий русал оказался, чёрт возьми, самым настоящим наследным принцем. Она даже не особо понимает, что вообще к нему чувствует — хотя и отмечает, что так комфортно, как с ним, ей, на удивление, не было ни с кем рядом. Это определённо что-то, что совсем не вписывается в алхимические представления Маомао об устройстве мира. Вопросов больше, чем ответов. Почему ей так тепло от его холодной кожи. Почему если он касается губами её шеи, то щекотать начинает где-то в животе. Почему она уже давно думает о нём чаще, чем хотелось бы.              Хотя в глубине души, конечно же, всё она понимает. Но признать это — сознаться в том, что не всё в её жизни можно уложить в стройные формулы и объяснить через алхимию — значит расписаться в собственной уязвимости. А уязвимость — не то, что она готова в себе принять, экспериментируя со всевозможными ядами и препаратами. Видимо, даже в чувствах ей порой требуются стимуляторы помощнее.       — Ты о чём задумалась, красавица? О женихе?       — Он пациент, — Маомао тут же возвращается в реальность и отводит глаза.       «Что за ерунду я несу?» — ей повезло, что на её лице лежит толстый слой пудры, но, кажется, даже сквозь него виднеется этот совершенно незапланированный девичий румянец. Глупый жар снова залил лицо.       — Ага, а я императрица, — сестрица звонко смеётся и отходит в угол комнаты к комоду, на котором стоят цветы сливы в золотой вазе. Она выдвигает ящик и достаёт два комка спрессованной ваты размером с крупное яблочко. — Последний штрих, красотка.       Маомао не успевает и вдохнуть, и вот Мэймэй уже припорхала с ватой в руках и одним ловким движением распахнула её рубашку, оголив верхнюю часть груди.       — Маомао! Это что… — на смуглой коже Маомао, чуть выше соска и вверх по груди красуются три красновато-фиолетовых пятнышка, которые остались явно не от невинного держания за руки. — О-хо-хо! Ну точно хулиганка! Горжусь!       Маомао спешно затягивает рубашку обратно, но Мэймэй и так уже увидела всё, что могло взбудоражить её эмоциональную натуру. Лавину уже не остановить. Кто ж вчера знал, что одними поцелуями на берегу дело не ограничится…       — Я же обещала зайти к Пайрин, — Маомао выскальзывает из-под настойчивых попыток сестры увеличить её грудь на пару размеров, и под кокетливые подмигивания и смешки Мэймэй удаляется из комнаты.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Маомао мчится по коридору третьего этажа с ажурным подносом, на котором стоит небольшой чайничек со свежезаваренным чаем из хризантем и пиалой. Ей чудом удалось ускользнуть от расспросов Мэймэй — но то, что она спаслась от лап тигра, не даёт никаких гарантий, что с таким же успехом она сможет удрать от клыков льва.       Приближаясь к покоям Пайрин, она всё отчётливее воображает себе, насколько ошеломительно красивой предстанет перед ней сестрица. Помощницы точно уже подготовили все необходимые наряды — алое шёлковое ханьфу с вышитыми на нём золотыми узорами, подчёркивающее её пышные формы. Маомао представляет, как яркие ткани струятся по её груди, талии, плечам, скрывая шрам, как сияют вышитые на рукавах золотистые журавли. Интересно, как ей уложат волосы? Какой будет макияж? Маомао не может знать наверняка, но уверена, что в свой звёздный час она сразит наповал любого.              Маомао стучит, но ответа не следует. И тогда она толкает дверь плечом.       Картину, неожиданно открывшуюся перед ней, Маомао наблюдает с открытым ртом. Пайрин сидит у окна с трубкой, закинув ноги на подоконник… обнажённая. Совсем. С ароматом масел, которые она всегда наносит после принятия ванны. И только шёлковая накидка стыдливо прикрывает бёдра. Шрам на плече, оставленный подонком из гильдии, всё ещё сильно заметен. Тонкие струйки дыма кружатся и летят в сторону открытого окна, растворяясь в воздухе.       — Я думала, ты уже будешь похожа на расписную вазу.       Пайрин расплывается в улыбке, увидев Маомао и любимый чай, который она заботливо подготовила.       — Успеется. Сначала хочу насладиться последними минутами свободы перед столь важным праздником.       В памяти Маомао невольно вспыхивает их разговор в купальне. Что ж, господин Рихаку и правда оказался достойным мужчиной, что не отказался от выкупа даже после того, как Пайрин потеряла «товарный вид».       — Праздником любви? — саркастично, искусственно натянутым голоском спрашивает Маомао, пародируя Мэймэй.       Пайрин чуть не роняет из рук трубку, когда её звонкий заливистый смех заполняет пространство покоев.       — Праздником секса, моя дорогая, — она складывает пальцы в кольцо и протискивает туда мундштук, имитируя возвратно-поступательные движения. — Постарайся и ты не упустить главного.              «Какая пошлость», — Маомао хихикнула. — «Но в этом вся Пайрин».       Не упустить главного? Что она имеет в виду? Ещё и смотрит так, будто Маомао поняла, кого именно без единого слова умудрилась упомянуть сестрица. Разговаривая с Пайрин, Маомао часто попадала в ловушку собственного отражения. Всё, что она пыталась спрятать, закопать в себе поглубже, Пайрин могла вытащить наружу, выкорчевать, прополоть, кокетливо при этом смеясь. Впрочем, и Мэймэй ушла недалеко в этом навыке.              — Кстати, котик, знаешь, сколько Рихаку заплатил за выкуп? — Пайрин выпускает несколько колечек дыма в воздух, пока Маомао наливает настоявшийся отвар в пиалу.              — Знаю. Первоначальную стоимость, денежный подарок и банкет сверху.       — И даже не стал торговаться. Влюблённые мужчины порой ведут себя как полнейшие идиоты, скажи?       Маомао лишь нервно посмеивается, потирая затылок. Но ничего не отвечает.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      На городок постепенно опустились сумерки. Сотни бумажных фонариков, заботливо изготовленных младшими ученицами, зажглись, превратив бордель в сказочный лес. Их тёплый свет отражается в морских раковинах, послуживших декором, скользит по тёмно-синим шторам, заставляя их мерцать подобно водной глади.       Отовсюду доносятся тёплые переливы флейт, ритмичные барабаны и струнные. Кто-то уже вовсю пустился в пляс во внутреннем дворике, кто-то шумно чокается вином, рассаживаясь за длинными столами, ломящимися от многообразия ароматных блюд. Запах жареного мяса, свежих лепёшек, пряностей и вина смешивается с солёным бризом, долетающим с моря.       Гости уже толпятся: моряки в парадных одеждах, купцы в дорогих халатах, и даже парочка чиновников, которых Карга лично заманила обещанием «особого отношения». Среди всего этого хаоса носятся ученицы-камуро, предлагая вино знатным гостям и поддерживая светские беседы; Маомао краем глаза следит за тем, чтобы никто случайно не перепил и не начал приставать к девушкам — на такой случай она припасла в рукаве бумажные конвертики с успокоительными травами. Незаметная щепотка ловкими пальцами — и через полчаса гость уже спит в салате.       Сама Маомао, наряженная в двухцветное малахитово-алое платье и накрашенная, летит по двору, придерживая в одной руке поднос с двумя фарфоровыми чашами, предназначенными для церемонии, в другой — юбки, которые постоянно путаются в ногах. Она заворачивает за угол и врезается во что-то тёплое и пахнущее очень-очень знакомо.       — Осторожнее, — над головой раздаётся сладко-медовый голос, но тут же срывается на хрип, стоит чуть ближе разглядеть девушку. — Ох…       Маомао поднимает глаза и замирает.       Это он.       Стоит перед ней в новом костюме, который она купила ему на ярмарке за его же жемчуг. Шёлк в синих тонах и безупречная укладка, будто перед ней явилась морская нимфа, только что вышедшая из волн. Но и он, кажется, обескуражен не меньше, и юношеский румянец выдаёт его с головой: не каждый день увидишь Маомао в струящемся платье с макияжем и украшениями в волосах.       В нём не появилось ничего нового — те же точёные черты лица, та же улыбка-капкан, тот же взгляд — оружие массового поражения. Ничего, что могло бы её впечатлить или лишить рассудка. Совсем ничего, и даже вчерашний вечер на берегу никак не может повлиять на то, какими глазами теперь смотрит на него Маомао.       С точки зрения практик, впитанных ею в стенах родного борделя, вчера они не сделали ничего, что даже теоретически могло бы вогнать её в краску. Всего лишь позволила ему чуть больше, чем обычно. Чуть больше прикосновений, чуть больше укусов. Чуть ниже и чуть глубже… Поцелуи, которые ушли чуть дальше ступней. Потом чуть дальше колен. Чуть дальше внутренней поверхности бедра…       — Ты… — Маомао хотела что-то сказать, но запнулась.       — Я искал тебя, — Джинши, сглотнув, продолжает за неё. В этом наряде она настолько красива, что ему сложно формулировать мысли. — Но эти лабиринты, и… — он попытался найти подходящие слова, уставившись на высушенную морскую звёздочку, висящую на верёвке. — Так сказать, украшения…       Маомао ударила себя по лбу. Вот чёрт! Только сейчас она видит привычный ей интерьер «русалочьего логова» глазами Джинши — морские сети, узлы, ракушки да рыбьи скелеты. Для русала приятного мало. Откровенно говоря, декорации просто ужасны.       — Всего лишь бизнес-стратегия, — она неловко посмеивается, уводя взгляд. — Карга решила, что русалочья тема привлечёт клиентов. Мол, не можешь победить страх — сделай на нём деньги.       Джинши лишь качает головой, устало улыбнувшись. Маомао была готова выдать очередную колкость, но вдруг замечает, что Джинши выглядит иначе. Увереннее, крепче, проворнее — так, будто не был русалом ещё час назад.       — Как ты? — Маомао вглядывается в его лицо и переходит на шёпот. — Превращение прошло нормально?       — Лучше, чем обычно. Даже не заметил, как всё произошло. Волна по телу — и я на ногах.       — И ничего не болело?       — Совсем ничего.       Маомао удовлетворённо кивает. Эликсиры папаши — это какое-то чудо. Да уж, ей точно ещё учиться и учиться этому ремеслу. Она невольно начинает перечислять в голове ингредиенты, которые ей уже удалось распознать в новой формуле, но тут же вспоминает о подносе с чашами, который держала в руках.       — Мне нужно отойти. Церемония скоро начнётся, а я ещё чаши не отнесла.       — Подожди, — он протягивает руку и легонько касается её локтя. — У меня для тебя кое-что есть.              Он достаёт небольшую раковину-коробочку, створки которой очень привлекательно переливаются в свете фонариков. Такая ракушка уже сама по себе является драгоценностью.       — Это ракушка, — Маомао заинтересованно рассматривает перламутровые переливы.       — Умница. А что внутри?       Маомао прищуривается. Любопытство борется со спешкой.       — Ты меня дразнишь.       — Немного. Так что, хочешь посмотреть?       Она колеблется секунду: поднос с чашами требует срочности, Пайрин ждала, церемония на носу — но любопытство перевесило. А он улыбается — по-кошачьи довольно, явно наслаждаясь ситуацией.       Маомао ставит поднос на ближайший столик.       — Я алхимик. Я всегда хочу посмотреть на редкие штуки внутри ракушек.       — Тогда смотри.       Он приоткрывает створку ровно настолько, чтобы она увидела краешек. Матово-серый, с тёплым восковым отливом. Глаза Маомао загораются ярче любого праздничного фонаря, и она подскакивает.       — Это же… Дай сюда!       — Не дам.       Губы Джинши растягиваются в хитрющей улыбке, и он прячет коробочку в рукав.       — Джинши!       — Сначала скажи, что это.       — Ты прекрасно знаешь, что это! Это амбра! Серая амбра! Вещество, образующееся в пищеварительном тракте кашалотов, а ещё его используют в качестве…       — Правильно, — он наклоняется к ней, приблизившись вплотную к её лицу. — А теперь покажи, как сильно ты её хочешь.       Маомао одаривает его таким обжигающе-ледяным взглядом, от которого любой нормальный человек бежал бы без оглядки, сверкая пятками. Джинши же никогда не был «нормальным». Его и человеком-то можно назвать с натяжкой.       — Ты издеваешься.       — Совсем немного.       — Ты хочешь, чтобы я препарировала тебя прямо здесь, среди этих рыбьих скелетов.       — Не препарировала. Я хочу кое-что другое.       — Что?       — Поцелуй.       Маомао медленно моргает. Этот хитрый змей совсем не меняется.       — Один поцелуй, — повторил он. — И амбра твоя.       — Ты… ты торгуешься со мной амброй за поцелуй?       Она смотрит на него с плохо скрываемым любопытством. На его хитрые глаза. На его невозможную улыбку. На ракушку в его руках, в которой лежит сокровище, за которое любой алхимик продал бы душу.       — Один поцелуй, — она медленно повторяет за ним.       — Один.       — И амбра моя.       — Твоя.       — М-м-м.       Лицо Джинши просияло, но Маомао вдруг шагает к нему и выхватывает ракушку из его рук.       — Эй! — он возмущённо хмурит брови. — Нечестно!       Маомао открывает створку. Внутри на перламутровой подложке лежит кусок амбры. Крупный, маслянистый, и пахнущий так, что у неё подкашиваются колени.       — О-о-о-о-о! — Маомао выдыхает, но откуда-то изнутри вырывается благоговейный писк удовольствия, который Джинши не может не заметить. Она закрывает ракушку и прижимает её к груди. Глаза горят.       — Теперь отдавай поцелуй, — напоминает Джинши, скрестив руки и топая ногой.       — Я разве соглашалась? — Маомао кокетливо повела глазами.       — Ты взяла подарок!       — Его оставили без должного присмотра! Как и морских коньков…       — Ты выхватила его.       — Вот как…       Джинши открывает рот, чтобы что-то возразить, но тут же Маомао тянет его за руку куда-то за высокие кусты — к стене, где громоздятся ящики с праздничным декором и нет ни единой живой души.       — Маомао, что ты…       Она прижимает его к стене. Разворачивает, толкает плечом, и вот он уже стоит, прижатый спиной к деревянной панели, а она — вплотную к нему, с ракушкой в одной руке и с очень опасным блеском в глазах.              — Ты хотел поцелуй? — она спрашивает полушёпотом, томно смакуя каждое слово.              — Я… ну…       Она обхватывает его шею свободной рукой, встаёт на носочки и с сухим изяществом притягивает к себе. Её язык скользит по его губам, приоткрывая их, проникая внутрь, дразня, обещая, забирая. О, этот поцелуй не имеет ничего общего с теми, какими они обменивались ранее. Никаких нежных касаний. Это искусство, которому учат в борделе, когда нужно лишить мужчину способности соображать — а во всём, чему Маомао обучается, она всегда стремится достичь совершенства.       Она целует его, сжимая шею, так, будто хочет впитать всю его душу целиком и без остатка — а он добровольно её отдаёт, чувствуя, как подкашиваются коленки, и как всё его существование концентрируется на её влажных губах и пальцах, от силы которых из глаз бегут искры. Он застонал тихо, сдавленно, утопая в этом поцелуе.       Когда она отстраняется, он смотрит на неё абсолютно пустыми глазами. Дышит рвано. Губы припухли и… приобрели характерный красный оттенок.       «Упс… совсем забыла», — Маомао уже представила, как получит нагоняй от Мэймэй за то, что испортила себе макияж.              Большим пальцем, не отрывая руки от его шеи, она медленно стирает слюну и следы своей помады с его губ.       — Договорились, — она подтверждает совершенно спокойно, и выходит из-за кустов пританцовывая, довольная, с драгоценной ракушкой в руках.       А Джинши так и остаётся стоять у стены, пытаясь осознать выгоду совершившейся только что сделки.       — МАОМАО! ЧАШИ! — откуда-то со двора доносится голос Карги.       — НЕСУ! — она кричит и прибавляет шагу. Церемония скоро начнётся.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      — Уф, устала, как собака, — Мэймэй расслабленно откидывается на скамью во дворике. Только что она в последний раз перепроверила готовность Пайрин к началу церемонии. — А ты, смотрю, времени зря не теряла?       Маомао слишком сосредоточена на торжестве и на новенькой амбре, чтобы парировать подколам Мэймэй, и просто тихо вздыхает.       — Дай хоть помаду подправлю, — Мэймэй достаёт кисточку и баночку с пигментом. — Знаешь? Адмирал Кан собирался прийти.       Маомао по привычке нахмурилась. Рефлекторная реакция на это имя.       — Откуда ты знаешь?       — Рихаку сказал. Он же его лучший штурман. Говорит, адмирал обещал быть. Но что-то я его не вижу.       Маомао оглядывает двор одними глазами — в этот момент Мэймэй красит ей губы, — но знакомого монокля нигде не видно.       — Может, передумал, — Маомао пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Он ведь так и не приходил с тех пор, как Карга устроила здесь русалочье логово.       — Да уж, не любит он почему-то эту тему. Но сегодня же свадьба штурмана. Мог бы и переступить через себя, — Мэймэй закрывает баночку с пигментом и снова расслабляется на скамейке.       — Мог бы, — Маомао тихо соглашается.       Она подумала о том вечере, когда отдала ему ожерелье. О его слезах. О том, как он сжимал в руках единственную память о женщине, которую любил.       — Всё могло измениться, — шепчет она еле слышно.       — Что? — Мэймэй переспросила.       — Ничего, Мэймэй. Идём внутрь, торжество начинается.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Гости заняли свои места у столиков, и зал затих в ожидании.       Формально выкуп проститутки редко воспринимается как настоящая свадьба — мало кому из куртизанок, даже самых искусных, удаётся занять почётный пост первой жены. Но Пайрин и здесь стала исключением — и поэтому церемония была необходимостью. Хоть Маомао и прекрасно знает, чтó именно Пайрин была готова положить на все эти церемониальные обряды.       Карга поднимается со своего места во главе стола — сегодня даже она выглядит роскошно, одетая в парчовый халат тёмно-вишнёвого цвета. На возвышении, на специальных подушках под нарядным балдахином, сидят жених и невеста.       Пайрин просто прекрасна. Алое шёлковое ханьфу струится по её пышным формам, золотые журавли на рукавах вспыхивают в свете сотен свечей и фонариков. Высокая причёска с жемчужными шпильками открывает изящную шею, а макияж — дело рук Мэймэй — делает её глаза огромными, сияющими, полными счастья. Шрам на плече скрывает искусная вышивка — никто бы и не догадался, что под ней когда-то была глубокая рана.       Рихаку рядом с ней выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок от счастья и напряжения одновременно. Хоть он и смотрится внушительно и статно, лицо выдаёт беднягу с головой. Он то краснеет, то бледнеет, то смотрит на Пайрин с таким обожанием, что даже суровые моряки за соседними столами украдкой умиляются. Руки он сжимает в кулаки, положив их на колени — видимо, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Его наряд значительно скромнее, чем её: чёрные парчовые одеяния с красной праздничной вышивкой так плотно облегают его широкие плечи и крупные мышцы, что даже самые, казалось бы, равнодушные работницы борделя то и дело бросают на него заинтересованные взгляды.       — В принципе, понятно, почему Пайрин его выбрала, — хихикнула Мэймэй на ушко Маомао.       — И не говори, — Маомао прищуривается, рассматривая Рихаку. — Но главный аргумент всё же отсюда не разглядишь…       — О-о-о… — Мэймэй сжимает кулак и пальцами другой руки стучит по своему предплечью, отмеряя размер. — Пайрин рассказывала.       Глаза Маомао округляются и ползут на лоб. Джинши почему-то краснеет; он тут же прокашлялся и шумно выдохнул, будто напоминая о своём присутствии.       — Дорогие гости! — Карга наконец откладывает трубку и жестом призывает гостей к тишине. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить нашу дорогую Пайрин в новую жизнь. Жизнь, где она будет не просто женщиной, а женой. Не просто красавицей, а хранительницей очага. Не просто…       Маомао слушает вдохновенную речь Карги вполуха. Краем глаза она продолжает наблюдать за гостями; ну и, конечно же, никак не может перестать думать о ракушке-коробочке с кусочком самой настоящей амбры, которую она заботливо припрятала в мешочек за пазухой.       Джинши, спокойный и статный, будто совсем морально восстановился после сделки с амброй, и явно ощущает себя в своей тарелке, собирая восторженные взгляды проходящих мимо куртизанок и совсем юных учениц. И даже, кажется, какой-то огромный моряк никак не может отвести от него взгляда… Сам Джинши, павлин ещё тот, ведёт себя настолько уверенно, что аж раздражает.       — …пейте, ибо отныне ваши судьбы связаны так же, как эти чаши, — с призывом опустошить бокалы, Карга заканчивает свою речь.       Две одинаковые чаши из тончайшего фарфора перевязаны красной лентой — символом новой связи, неразрывной и нерушимой. Два мира, совершенно разных и далёких, отныне будут переплетены воедино. Маомао задумалась. Она ведь тоже… своего рода красная лента между двух миров.       Пайрин берёт в руки свою чашу, глядя на Рихаку поверх её края. В её глазах явно пляшут чёртики, потому что Рихаку, принимая свою, едва её не выронил — руки дрожат. Лента натягивается между ними, и они выпивают. Вино было терпким — Маомао знает это, потому что сама добавила туда щепотку особых трав для долгой и счастливой жизни. И для страсти, конечно. Совсем чуть-чуть.       Пока Джинши увлечённо наблюдает за церемонией, ладонь Маомао незаметно проскальзывает под стол и останавливается на его колене. Джинши резко перестаёт двигаться и сглатывает, всеми силами пытаясь не обращать внимания.       Дальше по церемонии следует поклон. Пайрин опускается перед Рихаку, медленно, грациозно, как кошка. И когда она поднимается обратно, чуть дольше, чем требуется, то задерживается лицом у его паха. Этого могли не заметить обычные гости, которые уже во всю набросились на еду, но не Маомао. Пайрин стреляет глазами сквозь ресницы на своего уже мужа — и медленно, смакуя, облизывает губы.       «Бедный, бедный мужчина», — Маомао не скрывая наслаждения наблюдает за этой пикантной сценой. Пайрин в своём репертуаре. Тем временем, ловкий пальчик Маомао, отдыхающий под столом на колене Джинши, медленно ползёт вверх по ткани. Очень медленно, дюйм за дюймом; от колена выше, к внутренней стороне бедра, туда, где ткань натягивается туже и туже с каждым прикосновением.       Он шумно вдыхает сквозь зубы.       Ещё выше. Почти у цели.       — Маомао.       — М-м?       — Не балуйся.       Она проводит пальцами ещё выше — самую малость, едва заметно.       — А то что? — и наклоняет голову, одарив Джинши самым невинным на свете взглядом. С красными тенями, которые ей заботливо нанесла Мэймэй, это была невинность настоящего демона.       Он хмыкает и тянется к кубку с водой, явно пытаясь остудиться. Делает несколько жадных глотков, проливая воду на рубашку. Маомао следит взглядом за каплями, скатывающимися по его шее за воротник. Джинши жмурится и уводит взгляд куда-то за окно. В декорации. В колонны, фонарики, куда угодно, лишь бы унять нарастающее сердцебиение от издевательств этой непослушной кошки, так и намеревающейся хорошенько нашкодить.       И пока его взгляд растерянно блуждает по залу, внезапно он цепляется за чудака с моноклем, который стоит у резных деревянных дверей, издалека наблюдая за происходящим.       — Тот мужчина смотрит так, будто хочет меня расчленить, — саркастично замечает Джинши, не показав в лице ни намёка на волнение.       — Какой мужчина?       Одними глазами Джинши указывает в сторону входа. Маомао наконец находит взглядом знакомую фигуру. Адмирал Кан стоит у входа, прислонившись к косяку, и сверлит Джинши взглядом, полным такого холодного, оценивающего прицела, что даже от взгляда со стороны становится не по себе.       «Вот и адмирал подоспел», — Маомао раздражённо вздыхает, но стоит ему поймать взгляд любимой дочурки, он тут же, мгновенно расплывается в широченной, почти детской улыбке. Он машет рукой. Посылает воздушный поцелуй.       Маомао закатывает глаза.       — Знакомься. Мой биологический отец.       Джинши хмурится.       — Возможно, я видел его раньше.       — Где? — Маомао косится на Лакана. Тот снова сверлит Джинши взглядом серийного убийцы.       — На кораблях, проплывающих нашу бухту.       Мысль, пришедшая в голову Маомао, неожиданно прерывается знакомым жестом, который она улавливает краем глаза. Карга, восседающая во главе стола как баба на самоваре из заморских сказаний, едва заметно повела бровью и кивнула в сторону дальнего угла зала. Как только обряды завершились, гости потянулись к еде и выпивке. Там, у столика с винами, какой-то разгорячённый гость уже пристаёт к молоденькой ученице, и та явно не имеет понятия, как от него отделаться.       Маомао вздыхает. Работа.       Она чуть заметно кивает Карге в ответ — дескать, поняла, приняла. Она поднимается из-за стола, бросив на Джинши быстрый взгляд.       — Я сейчас.       Пробираясь между столами, Маомао ловко обходит танцующие пары, ныряет под чьи-то локти, уворачивается от слегонца опьяневших моряков, норовивших угостить её вином. Юбки путаются в ногах, но она уже привыкла — придерживает ткань рукой, скользя как рыба в воде.       У столика с вином красномордый потный гость уже почти зажал ученицу в углу. Та жалобно оглядывается по сторонам с влажными глазами.       — Уважаемый, — Маомао возникает рядом как из-под земли. — Не хотите попробовать новое вино? Особый сорт для самых почётных гостей.       Она уже держит в руках кувшин, и, прежде чем гость успевает возразить, наполняет его кубок доверху. Пальцы ловко высыпают травяной порошок из конвертика прямо в вино.       — Ваше здоровье! — Маомао награждает его вежливой улыбкой, а гость, забыв про ученицу, опрокидывает кубок одним глотком. Через несколько минут он уже мирно посапывает, уронив голову на стол.       Маомао удовлетворённо разворачивается, чтобы вернуться к своему месту — но тут же нос к носу сталкивается с каким-то огромным подвыпившим моряком.       — О! — он глядит сверху вниз на Маомао. — Не желает ли милая леди станцевать с перспективным будущим штурманом?       Он протягивает руку, чтобы схватить её за талию, но так и не касается её. Его руку вдруг перехватывают в воздухе.       — Не думаю, — ласковый, очаровательный взгляд озаряет наглого моряка.       Джинши возник за спиной Маомао буквально из ниоткуда, заслоняя её собой. На его лице сияет самая сладкая, самая вежливая улыбка, на которую только способен наследный принц подводного царства. Но видимо в этом взгляде нимфы скрылось настоящее, жестокое безумие, что моряк без лишних слов и препираний просто засмущался и ушёл.       Проводив моряка взглядом, Джинши подхватывает Маомао в танце, таком живом и естественном, будто они оба кружат по водной глади, без труда управляя своими плавниками.       — Ты в порядке?       — В полном.       Музыка льётся отовсюду. Живой ритм барабанов отбивается где-то в груди. А ещё, помимо барабанов, в груди Маомао что-то предательски щекочет. Интересно, что Джока сотворила со своими подопечными, что их музыка возымела над ней такой эффект? Это явно какая-то сокрытая от Маомао область алхимии.       Ладонь Джинши покоится на талии Маомао; другая очень неловко и совсем не сразу сплетается с ладонью Маомао. Фонарики покачиваются под потолком, роняя тёплый свет на их лица, но даже через эти световые узоры Маомао в состоянии распознать необычные симптомы на лице Джинши.       Джинши ведёт её почти незаметно: едва уловимый поворот плеча, лёгкое давление ладони на спине, и тело само следует за этим импульсом. В этом кроется что-то удивительно естественное. Он и вправду двигается так, будто привык скользить в воде, а не ходить по земле. Он ведёт, а она позволяет. Не подчиняется — именно позволяет.       Её рука на его плече живёт своей жизнью: гладит ткань халата, сжимает крепкие мышцы плеч. Она чувствует под одеждой каждое движение, каждую мышцу, каждый раз, когда он напрягается от её прикосновений.       Так вот, где проходит грань. Интересно.       Танец с ним не требует усилий с её стороны. Её шаги будто сами находят место между его движениями, как поток воды находит русло между скалами. Но вот по лицу Джинши ясно, что ему-то как раз и нужны усилия. Но не для танца.       Она позволяет шагу стать медленнее. Музыка требует одного ритма, но она выбрала другой — исключительно чтобы понаблюдать за необычными симптомами крупным планом. Когда их тела снова сближаются в повороте, её плечо мягко касается его груди. Через ткань халата она различает, как под ней колышется его дыхание и как быстро колотится сердце.       На секунду хватка его руки на её талии становится крепче — но тут же снова слабеет. Сдержался.       Любопытно.       Маомао продолжает скользить рукой по его плечу, шее, выше — к лицу. Медлит на секунду у скулы, проводит по линии челюсти и вдруг, словно невзначай, убирает прядь волос, упавшую ему на глаза, заправляя её за ухо. Кончики пальцев задерживаются на разгорячённой коже на мгновение дольше, чем стоило бы. Всего на мгновение. Он замирает. Дыхание останавливается, рука на её талии сжимается до боли, и в глазах вспыхивает то, что он так долго сдерживал.       — Я выйду на воздух, — хрипло выдыхает он над макушкой Маомао.       — А танец?       — До конца танца я просто не доживу.       Их руки медленно размыкаются, и между пальцами, кажется, будто осталось магнетическое притяжение. Маомао провожает его взглядом, лукаво улыбаясь одним уголком губ. Он протискивается через толпу почти бегом, сложив руки у пояса и покрепче запахнув свой халат. Лавирует через парочки танцующих, между столами, и равняется со входом, где снова из-за угла наблюдает за праздником адмирал Кан.       Их траектории пересекаются. Джинши проходит мимо — в шаге, не больше; Лакан же даже не поворачивает головы. Но Маомао замечает, как на долю секунды его взгляд смещается на Джинши, как боковым зрением он проводит его до двери, считывая каждое движение и каждый вздох. Возможно, и адмирал Кан уже встречал Джинши, будучи в море.       Вдруг что-то мягкое врезается в спину Маомао, и она оборачивается, выпав из размышлений.       — Кажется, у кого-то в штанах стало слишком тесно, — Пайрин легонько подталкивает Маомао в плечо, подмигивая и попивая вино из инкрустированного праздничного кубка. Её глаза блестят, щёки горят задорным румянцем, а платье уже успело слегка помяться в тех местах, где новоиспечённый муж прижимал её к себе слишком сильно и слишком жадно.       Маомао не успевает ничего ответить, а может быть просто не может ничем возразить против слов сестрицы, которая, как обычно, оказалась права.       — Иди-ка ты проведай его, а то так и сгорит где-нибудь под кустом.       Не дожидаясь реакции Маомао, Пайрин чмокает её в щёчку и, качая бёдрами, уплывает на волнах счастья обратно к мужу.       Маомао выдыхает и качает головой. Поправляет платье, хотя оно сидит идеально. И отправляется к выходу.       Она находит Джинши за территорией борделя, где заканчиваются фонарики и начинается уличная тропинка. Он стоит, прислонившись к старому дереву, запрокинув голову, и смотрит на звёзды. Руки он скрестил на груди. Грудь тяжело вздымается.       — Что ты здесь делаешь? — Маомао останавливается в шаге.       — Успокаиваюсь, — Джинши усмехается. — И успокаиваю.       Взгляд Маомао скользнул на то место, которое Джинши усиленно пытался утихомирить. Пациент способен шутить и иронизировать. Всё не так плохо, как Маомао могла предположить.              — Пройдёмся?       — Как же твоя слежка за пьяницами?       — Виновница торжества дала добро. Остальное — проблемы Карги.       Джинши кивает, и они бредут по улице. Ноги сами несут их в сторону привычного берега. После буйства света фонариков и красок в борделе, непривычно идти в темноте, которую освещает лишь свет луны и звёзд. Глаза не привыкли к ночи, и поэтому Маомао мёртвой хваткой вцепилась в руку Джинши, чтобы не споткнуться. Исключительно по этой причине.       Тропинка, как обычно, вьётся между кустами, усыпанная мелкими камешками. Где-то вдалеке всё ещё играет музыка, но здесь, в темноте, она кажется слишком далёкой и совсем нереальной. В отличие от нежного шума прибоя, который заглушает ненужные, лишние, такие надоедливые мысли в голове Маомао.              Они доходят до берега и располагаются у больших валунов. Камни, нагретые за день палящим солнцем, немного остыли. Джинши задумчиво смотрит вдаль, усевшись на песок и оперевшись на валун; Маомао устраивается рядом, подобрав платье. Да, много воды утекло с тех пор, как Маомао впервые повстречала этого склизкого русала. То прикосновение к её руке — первое, скользкое, когда она потянулась за водорослями — временами всё ещё вспыхивает в памяти Маомао. Ощущение было совсем не похоже на то, что она чувствует сейчас, когда проводит пальцами по линиям на его ладони, по запястью, по предплечью, заставляя его задерживать дыхание. Тогда — холодно, скользко, отвратительно. Теперь — так тепло, так по-родному, и почему-то совсем не хочется прекращать.       — Маомао. — Джинши накрывает её руку своей, решительно прервав. — Каждый раз, когда я становлюсь человеком, мне всё сложнее… — и запинается, не договорив.       В темноте она видит, как дрожит его кадык, как сжимаются челюсти, и как он борется с тем, чтобы хотя бы просто выдохнуть. Нет. Всё-таки тяжёлый случай, требующий незамедлительного лечения.       — Джинши.       — М-м?       — Ты хочешь меня?       Джинши вдыхает, видимо, не ожидая такого прямого вопроса, но вдруг закашливается.       — Я… что?       Маомао закатывает глаза. Нечего делать вид, что не понял вопроса, когда прекрасно всё услышал.       — Я спросила, хочешь ли ты меня. Потому что если да, то хватит уже ходить вокруг да около, — не проронив на Джинши ни единого взгляда, она поднимает мелкий камешек и бросает его в воду. Волна поглощает его за долю секунды.       Неловкость, которая витала в воздухе вокруг Джинши как стеклянный пузырь, вдруг треснула осколками внутрь, оголив его самые потаённые мысли и страхи. Не сказать, что он боится близости — это, возможно, как раз то, чего неистово жаждет всё его естество. Оказавшись в теле человека, он с непривычки переживает каждый нервный стимул тысячекратно сильнее. Но если раньше колкие замечания Маомао с её закрытостью и приветливостью морского ежа могли его хоть как-то сдерживать, то теперь… Теперь всё становится гораздо сложнее.       — Маомао, — он сжимает её запястье, поворачивается и смотрит прямо в глаза. В них отражается лунный свет и… что-то ещё. — Ты понимаешь, что говоришь?       — Да, понимаю, — её ответ звучит так, будто этот разговор для неё совершенно простой и обыденный, примерно как обсуждение, чего бы поесть на ужин. Но Маомао знает, что это не так. И Джинши, вероятно, тоже.       — Если я сейчас скажу «да», — его голос срывается на хрип, — я не смогу остановиться.       — А кто просит тебя останавливаться?       Он замирает. Даже в темноте его глаза горят огнём, который она собственноручно разжигала весь вечер — выгодной сделкой за амбру, шалостью на его колене, взглядами, словами. Он дышит часто, рвано, будто только что вынырнул из глубины.              Маомао порядком надоели эти колебания. Ведёт себя так, будто сейчас она посмотрит на его сопротивление, развернётся и уйдёт, чтобы не травмировать бедного русала. Не дождётся.       — Вчера ты был смелее, — она хлопает пальцем по своей груди, где под тканью всё ещё красуются следы от его чересчур требовательных поцелуев. Его рука непроизвольно перемещается на её талию.       — Вчера у меня был хвост. А сегодня…       — А сегодня член.       Он смеётся, притягивая её ближе к себе. Кажется, он проиграл. Окончательно и бесповоротно.       — Как у тебя всё просто.       — Не вижу смысла усложнять.       Её взгляд прикован к нему будто цепями, и она замечает всё. Как пульсирует жилка на его шее. Как вздымается грудь. Как пальцы на её талии дрожат, и она чувствует эту дрожь через ткань платья, через кожу.       Маомао вдруг понимает, как много этого в нём было с самой первой их встречи — готовности вверить ей контроль. Когда он позволял ей резать чешую на своём хвосте, когда пил эликсиры, не думая о последствиях. Сколько в нём безрассудной смелости, когда дело касается его самого, и сколько осторожности — когда он думает о других. Что даже тогда, когда он готов разорваться от мучительной жажды близости, он ждёт одного лишь её «можно».       Аж бесит.       Она зарывается пальцами в его волосы, сжимает их, и он отчаянно выдыхает, закрыв глаза и откинув голову назад. Маомао не может не воспользоваться положением и прижимается губами к его горячей шее — и он дрожит. Устроившись поудобнее на его бёдрах, она ловит каждое его подрагивание — чувствует, как под губами пульсирует кровь, как напрягаются мышцы, и как его пальцы впиваются в её талию через пояс платья.       Он всё ещё пахнет морем и солью, и Маомао не удерживается от того, чтобы провести языком по его шее. Попробовать на вкус. Затем спускается ниже, отложив ворот. Ключицы.       Стоит ей хотя бы на мгновение отстраниться от его кожи, он тут же стремится поймать её губы и украсть такой желанный поцелуй. Она не позволяет.       — Терпи, — она закусывает губу, а он лишь сильнее сжимает пояс на её талии в тщетной попытке снять напряжение, постепенно овладевающее всем его существом.       В теории сексуальных утех она всегда была отличницей. Но теория — ничто, пока не проверишь каждую из гипотез на практике. На собственном опыте и собственном теле. Так она тестировала лекарства, отвары, яды. Глупо было предполагать, что и в этом деле она бы ограничилась лишь сухими абстрактными знаниями, тем более, когда подходящий экспонат находится так близко.       Она вновь возвращается к его торсу. Не глядя, не отнимая губ от шеи, она развязывает узлы на его поясе и медленно распахивает рубаху. По его гладкой коже пробегает волна мурашек — они оба могли бы сделать вид, что это реакция на прохладный ветер с моря, но обоим же очевидно, что море тут ни при чём. Она ведёт дорожку сухих поцелуев по гусиной коже, явственно ощущая, как усугубляет его и без того уязвимое положение.       На груди она решает задержаться. Джинши обладает неплохой мышечной массой — и это поражает. В первую очередь из-за того, как искусно работает механизм превращения. Тело сохраняет свои свойства — силу, массу, объём мышц, с нуля переписывая саму материю. Чем крепче она вжимается губами в его торс, тем сильнее чувствует, как отчаянно и быстро бьётся его сердце, готовое, кажется, вот-вот выпрыгнуть из груди и разорваться на мелкие осколки. Его рельефный пресс, который она так же не обходит своим вниманием, можно было бы считать эталоном мужской стройности — если в полной мере считать Джинши мужчиной. Она будто невзначай провела рукой по его штанам — несомненно, перед ней самый настоящий мужчина. Причём в полной боевой готовности.       Клиенты у куртизанок подбираются самых разных мастей, и каждый требует персонального подхода. Есть те, которых можно часами мариновать, и так и не дойти до секса. С них выгоднее всего поиметь побольше денег. Но есть и те, кому хватает дуновения ветерка, чтобы запустить механизм, и лёгкого прикосновения, чтобы так же быстро завершить его работу. Джинши, очевидно, относится ко вторым, поскольку стоит Маомао развязать пояс на его штанах и начать их стягивать, он вцепляется в её плечо, тяжело дыша.       — Подожди немного, — он дышит часто, но воздуха всё равно не хватает. — Не хочу, чтобы всё быстро закончилось.       Вообще-то она планировала продемонстрировать ему все свои навыки. Что её язык способен не только на саркастичные подколы. Но вместо этого она замирает и едва слышно ахает от неожиданности; ведь наконец хрипло выдохнув, он притягивает её к себе и снимает с неё малахитовый шёлковый халат, оголив плечи.       Последняя ниточка с треском лопается.       К чёрту.       Мгновение — и он судорожно вдыхает аромат её кожи, что пьянит сильнее афродизиака — как обычно, запах трав, и лёгкий шлейф благовоний, на которых всё же настояла Мэймэй. Руки нащупали тесёмки на спине под её халатом. Когда Джинши тянет за одну, ткань платья, плотно прилегающая к её телу, слабеет; прохладный воздух проникает под исподнее, и кожу обсыпает мурашками. Маомао казалось, что уж она-то защищена от всякого рода эмоционального дисбаланса, но такая крошечная деталь вдруг заставляет её сердце сделать кульбит. Неожиданно. Неожиданно приятно.              Джинши, позабыв обо всём, жадно, исступлённо покрывает поцелуями её шею, плечи, ключицы, как отъявленный пьяница, дорвавшийся утром до чарки с водой. Его руки двигаются произвольно и так естественно, развязывая многочисленные узлы на её наряде, проскальзывая под платье, будто он делает это каждый чёртов день.       Анализ, формулы, техники, вышколенный порядок действий, впитанный от сестёр — всё начинает трескаться, рушиться как карточный домик. Слишком много ощущений сразу. Слишком мало пространства для анализа.       И это жгучее, тянущее желание, которое вдруг запульсировало внизу живота как крепко сжатый комок из нервов.       Она не замечает, в какой момент её платье оказывается на соседнем валуне, а она остаётся в одном лишь исподнем, из-за влажного воздуха и пота прилипшем к телу. Вскоре она избавляется и от последних лоскутов. «Я предупреждал», — скорее всего выдохнул бы он, если бы она рискнула задать прямой вопрос. И был бы прав.       Она возвращается в реальность в тот момент, когда все ощущения устремляются к горячим губам, нашедшим друг друга в темноте под шум прибоя. Влажные, жадные, прожорливые поцелуи — он крадёт каждый из тех, что она ему не позволила, и не может насытиться, целует без позволения, целует в долг, который готов отдавать всю жизнь. Её ловкие пальцы не отстают; так же проворно, так же незаметно она помогает избавиться от лишней одежды и ему. Лишней, ненужной. Халат, рубаха, пояс, штаны. Тонкая ткань исподнего, перед которым она немного тормозит, хоть и хочется. Любопытство. Коварное научное любопытство.       Она закрывает глаза, и, не разрывая поцелуя, позволяет своей руке двигаться в одиночку, по памяти. Оттягивает ткань, проникает внутрь, и ощущает. Ощущает всё. Член, горячее и твёрже стали, который было ох как несправедливо окрестить скромным «чуть крупнее, чем средний». Вот только по какой-то причине именно сейчас — не тогда, сейчас — она заливается краской, зачем-то отводя глаза.       Несколько движений вверх-вниз по горячей плоти. Простая шалость, которая, как считает Маомао, не принесёт ей никаких последствий. Но тут — резкий укус. Джинши впивается острыми зубами в её нижнюю губу, кусая почти до крови. Больно. Маомао инстинктивно останавливает руку. Джинши вдруг осознаёт свою вину за боль, непреднамеренно причинённую, и нежно посасывает ту же губу, стремясь её унять.       Хорошо. Но недостаточно.       Маомао могла бы сделать выводы, но для чистоты исследований погрешность нужно сводить к минимуму. Её ладонь вновь обхватывает член.       Следующий укус — сильнее, агрессивнее. Во рту появляется лёгкий привкус металла. На этот раз рука не тормозит. Вверх, вниз, сжимает крепче. Она чувствует, как он, почти достигая предела, всё сильнее кусает её губу. На коже точно останутся отметины, которые заживут не сразу. Больно. Ещё больнее. И…       Вот теперь хорошо.       Джинши, осознав, в какую игру она с ним играет, резко хватает её запястье, останавливая, и разрывает поцелуй, хрипло прорычав.       — Мазохистка.       Маомао облизывает свои опухшие, ноющие губы. Вкус помады, соли, вина, слюны обрёл металлический окрас. Восхитительно. Наконец она чувствует себя живой.       — Уж кто бы говорил, — слова растворяются в новом поцелуе.       Внизу уже горит. И сильно хочется. Ощутить его внутри, пульсирующим и наполняющим до всевозможных пределов. Она ведь готовилась. Всю свою жизнь, на радость сестрицам. Необходимые травы всегда под рукой, безопасные дни цикла, аккуратно высчитанные. Она и раньше тренировалась понемногу растягивать влагалище небольшими продолговатыми предметами, без которых не обходится ни одно бордельное обучение. Цели были разными — из любопытства, из необходимости освоить материал, но в первую очередь для собственной безопасности. Чтобы не испытывать боли, если вдруг её обесчестят. Приятного в этих практиках было мало. Но в них не было самого главного: желания, которое теперь она уже не может скрыть.       Она подаётся ещё ближе к нему, и пока его губы находят своё место на её шее, ключицах, оголённой груди, повторяя вчерашние траектории, она направляет его к уже влажному входу и медленно позволяет ему заполнить её.       — Маомао, ты… — Джинши на мгновение забывает, как дышать.       — Ты слишком долго думаешь, — она прикрывает его губы ладонью. Не надо слов.       Она знает, что нужно делать. Порядок действий от и до. И знает своё тело лучше, чем кто-либо. Двигается первой. Медленно, плавно, так, что каждый дюйм этого движения разливается где-то в самой глубине горячей волной, от которой темнеет в глазах.       Джинши стонет — глухо, сдавленно, утыкаясь лицом в её плечо. Его пальцы впиваются в её бёдра, ногти оставляют полумесяцы на коже. Как же хорошо. Он пытается замедлиться, затормозить, дать ей время — но она хочет не его времени. Она хочет его.       Она двигается быстрее. Сильнее. Глубже. Как и привыкла в ядах и алхимии, с каждой дозой находить стимуляторы помощнее. Каждое движение — выдох, каждое — стон, каждое — шаг с края, с которого уже не вернуться. Какое знакомое чувство.       Его рука находит её ладонь наощупь. Пальцы переплетаются судорожно, отчаянно, будто он боится потерять её в этой темноте, как уже боялся однажды. Сжимает так сильно, что косточки, кажется, вот-вот хрустнут. Она не одёргивает. Отвечает тем же.       Он хрипло выдыхает её имя, пальцы сжимают её руку ещё сильнее, так, что ногти впиваются в кожу. Больно. Хорошо. Правильно.       Внезапная пауза. Он силой останавливает её бедра на себе, жмурится, закусывает губу. Будто ещё одно крошечное мгновение — и взорвётся. Он хочет замедлить ход времени, оттянуть, взять над ним власть.       И срывается в последний раз.       Всё сущее схлопывается до точки их соприкосновения. До его имени на её губах, до её имени в его стоне, и до того самого края, который они переступают вместе.              Она падает первой.       Точно так же, как тогда — с пристани в чёрную воду. Только теперь не в смерть. Тот же захватывающий дух полёт. Та же секунда между небом и водой. Тот же миг, когда уже нельзя остановиться, да и совсем не хочется. Чувствует, как внутри взрывается ослепительная вспышка — свет среди кромешной тьмы, такой же, какой она видела тогда, на границе жизни и смерти.       Он ловит её.       Те же руки, что вытащили её из тьмы, теперь прижимают к себе, не давая упасть, не давая разбиться. И через секунду он взрывается сам, содрогаясь, высвобождая из лёгких её имя, впиваясь пальцами в её спину так, что точно останутся синяки — и Мэймэй с Пайрин обязательно их заметят.       Он тонет в ней так же, как она тонула в море. И если тогда она захлёбывалась водой, то теперь — некой субстанцией, для которой в алхимии нет специального определения, но которая лежит в основе каждой реакции, каждого превращения, каждого элемента творения.       Кажется, любовь, которая описывается в сказках и легендах, имеет мало общего с реальностью. В жизни она всегда идёт рука об руку с болью, риском, уязвимостью, жертвой. И всё же…       Если бы любовь можно было собрать во флакончик, каким прекрасным она бы стала лекарством.       Она представила себе этот флакончик. Прозрачное стекло, тонкое, хрупкое. Внутри — светящаяся жидкость, переливающаяся всеми цветами, которые только можно вообразить. Там было бы серебро его чешуи, которую он добровольно давал ей на растерзание. Там была бы соль его слёз, когда он плакал, целуя её. Там был бы жар его ладоней на её талии. Там были бы все его взгляды — те, от которых подкашивались ноги. Там были бы его слова, которые она так долго не хотела слышать. Там были бы его прикосновения, его дыхание, его стон, когда он выкрикивал её имя.              Он всё ещё внутри неё — тяжёлый, горячий, дрожащий. Уткнулся лицом в её плечо, не в силах поднять на неё глаз, и дышит так, будто только что вынырнул из самой глубины.       Маомао смотрит в темноту. Звёзды, небо, его макушка. В груди что-то щемит — непривычно, странно, не поддаётся привычному анализу.       — Теперь я точно преступник, — Джинши бормочет ей в плечо, не размыкая сплетённых вокруг неё рук, а Маомао ощущает, как его дыхание щекочет её кожу. — Самый отъявленный.       Маомао усмехается, вспоминая свои эксперименты, эликсиры и небольшие шалости на рынке.       — После всего, что мы натворили, разбираясь с чумой, нам обоим следует скрываться от правосудия.       Джинши наконец отлипает от её плеча и тычется в её шею как мартовский кот, перебравший с кошачьей мятой.       — Мне нравится быть преступником.       — Да? Где-то у моей сестрицы завалялись специальные наручники…       Она посмеивается, видя его румянец, но из головы не выходит мысль о том, как сильно изменилась теперь её жизнь и их отношения. Они больше никогда не будут просто «алхимичкой и противным русалом». Море связало их воедино раньше, чем она позволила ему к себе прикоснуться.       — А для первого раза неплохо, знаешь, — она выпаливает вслух то, что безопаснее вытащить на поверхность.       Оторопев на мгновение, он вновь утыкается лицом в её плечо и смеётся — тихо, хрипло, счастливо. Плечи трясутся, дыхание сбивается, и она чувствует, как вибрация этого смеха передаётся ей, проникает под кожу, остаётся где-то внутри.       — Ты права. Было бы неплохо повторить, для чистоты оценки, — он поднимает на неё взгляд, полный мальчишеского озорства, и смотрит долго. Очень долго.       — Праздник там ещё шумит, — Маомао вглядывается в сторону борделя, где дымкой сияет красноватый свет. — И гости, кажется, не собираются расходиться до рассвета…       Они прислушиваются. Где-то вдалеке действительно всё ещё гудит музыка, звенят чарки и доносится свет фонарей. Джинши проводит пальцем по её щеке, снимая прилипшую песчинку.       — Маомао.       — М-м?       — Я хочу повторить.       Она смотрит на него. В темноте его глаза снова горят тем огнём, который она разжигала в нём весь вечер. На лице нет привычной приторной улыбки-капкана. Обескураживающая честность.       — Прямо сейчас?       Маомао улыбается одним уголком губ. Усмешка, за которой прячется едва уловимая дрожь. Потому что тоже хочет. Уже хочет снова.       — Нет. Сначала я хочу отвести тебя обратно на праздник, к твоим сёстрам. А потом… — он убирает прядь волос с её лица и заправляет за ухо. — Потом я, как настоящий преступник, украду тебя снова. И мы будем нарушать правила столько, сколько потребуется для абсолютной чистоты результатов.       Маомао смотрит на него. На его сбитое дыхание, на всё ещё расширенные зрачки, на лёгкую улыбку, в которой нет ни капли игры. И где-то в груди разливается что-то тёплое — такое непривычное, что хочется списать на морской воздух, на вино, на усталость. Но она знает. Это не вино.       — Договорились.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      — А ну повернитесь, уважаемая, — Луомен внимательно осматривает бок маленькой нарядной полосатой рыбки, заботливо приподняв её плавничок. Небольшое серебристое пятнышко хоть и стало намного меньше, всё ещё сияет. — Придётся ещё немного потерпеть. Прости, кроха.       Он прикладывает к её боку крошечную губку, пропитанную специальным эликсиром. Рыбка терпеливо выпускает несколько недовольных пузырьков. Двадцать лет он вынашивал в уме рецепт формулы, способной избавить подводное царство от серебряной чумы. И вот, наконец, он смог её воплотить, имея под рукой всё необходимое. Конечно, формула ещё требует доработки: как, например, воспроизвести её в промышленных масштабах, чтобы лечить кашалотов? Но на маленьких обитателях моря даже в первоначальном, черновом варианте эликсир работает безупречно.       За свою долгую жизнь Луомен сотворил столько грехов, что до сих пор порой приходится за них расплачиваться. Всё, чего он хотел — уберечь свою дочь, свою маленькую Маомао от тех же ошибок. Но сколько яблоку не приказывай, где падать, всё равно найдёшь его у подножия яблони. Видимо, недаром в западных краях, где Луомен обучался алхимии и медицине, есть понятие «благой вины». Жители тех земель верят, что если бы первый человек не совершил грехопадения, то их Бог не даровал бы миру истинного счастья спасения; искупление человечества таким образом превзошло ущерб от греха. Истинно, истинно некоторые ошибки ведут ко благу.       — Тихо, тихо, госпожа талассома, — рыбка дёргается, но послушно подчиняется ласковому голосу алхимика. — Ещё чуть-чуть.       Заросли водорослей за спиной старика вдруг покачиваются — он улавливает движение краем уха. Закончив лечение рыбки, он отпускает её и плывёт на звук, стремясь отгородиться от лишних ушей. О, как он ждал этих вестей.       — Господин Луомен, — из водорослей показывается фигура прекрасной русалки. Длинные фиолетовые волосы развеваются в течении воды, а глаза горят ярче, чем двадцать лет назад. — Кажется, получилось.