Паль

Можно долго смотреть, замечая лишь черное,

затолкать в свою грудь темноту и затмение. Можно в ангеле видеть смешливого ворона, а в надежде на свет прорастить лишь сомнения.

Но и в сложной судьбе, что таится за дюнами, есть немало минут, ставших красками нашими. И, возможно, что жизнь черно-белой придумана, чтобы с кем-то ее постепенно раскрашивать.

@Deacon

      Фонари вечеров-огней, сырость весны, длинное пальто, лужи и предконцертная ярость, постоянная спутница Фила в такие дни. Туман, дрожит нервная трасса, дрожит всё внутри — сотни людей сегодня придут его слушать. Обычное дело, но Фил всё равно испытывал волнение каждый раз. Наставники говорили, что это и хорошо, что это признак его вовлечённости и любви к делу. Нафталиновые глупцы. Фил бы спорил с ними до хрипоты. Потому что в нём не было жара, но была трусость. Он боялся провала, как иные боятся воздушных ям в перелёте — панически, беспрерывно. Он страшился, что все вдруг поймут, что он лжец и паяц, занимающий не своё место. Ведь он скорее сражался с музыкой, чем был ей подвластен. Он не чувствовал себя проводником между гармонией звуков и сердцами людей. Он был эгоистом — ему нравилось покорять зал, быть его демиургом. Один взмах и... Это завораживало, даже слегка возбуждало. Но провал, ошибки, огрехи — пугали. Что если он выдаст себя? Что если все поймут, что на самом деле он не хорош, а всего лишь зол и дотошен. Что внутри у него будто спрятан за пазухой нож, а вовсе не дирижёрская палочка, что именно им он хлещет, рассекает, ломтями шинкует воздух, и не звуки брызжут вокруг него, не восторженные аплодисменты, а кровь. Ярость! Он был переполнен ею каждый спектакль. Но это пока работало.       Вот уже скоро три года, как он занимает должность приглашённого дирижера во втором по значению театре города и, если честно, тщеславно метит когда-нибудь попасть в первый. И кипучая лава постоянного недовольства и гнева ему помогает. Фил знал, что о нём говорят в кулуарах, что пророчат ему ещё больший успех, что считают то место, где он теперь, всего лишь ступенью, считают его способным не просто на многое, но близкое к грандиозному. Жизнь слабых не любит, точнее просто их не щадит. Жизнь музыканта ещё более жестока. Но Фил знал, что он не слабак, что он всё сможет, и не за горами тот день, когда он переступит порог вожделенной, самой именитой старой площадки, заветной для любого причастного к его делу.       Моросил дождь. Фил припарковался и, выходя из машины, неосторожно шагнул прямо в лужу. Досадно. Ему не нравились даже маленькие зацепки в концертные дни — все они суеверно мерещились ему предвестниками провала. И уж тем более в дни премьер. «Садко» ставят редко. В их театре впервые.  Всего шесть спектаклей, и все они должны быть безупречны. Фил прикурил сигарету и дал себе пять минут паузы до того, как окунётся в пыльный жар закулисья: ещё два часа до спектакля — он всё успеет. Переодеться, настроиться, сказать пару слов музыкантам. Но он помнил и ещё об одном в этот день. Паль! Он придёт. Днём Фил прочитал его свежий пост на канале.       «Котятки, ю ноу, я не практикую секс в публичных местах. Хотя это и адреналин невъебенный, но в целом этот треш не по мне. Но вчера! О-о-о-о, котаны, вы бы видели меня. И его! На Рубике*, прикиньте, прям у подъезда. Я отсосал ему, а он мне дрочил. И это было охренеть как горячо и спонтанно, и секси. Кстати, это тот самый чел, о котором я вам рассказывал в чате. Который лижет как боженька. И это был уже наш третий интим. Да-да, котаны, ваш Пальчик идёт на рекорд. Более того, по секрету шепну вам, что сегодня он меня позвал к себе на работу. Звучит стрёмно, понимаю, но просто он из творческих, и то, куда он меня пригласил, я, короче, там не был ни разу. Так что ждите как минимум цивильные аутфиты и как максимум гайд по траху за кулисами большой сцены, ха-ха».       Фил поморщился. Засранец просто феноменальный. Но было и приятно отчасти. Значит, «лижет как боженька». Фил усмехнулся, почитал комментарии.       «Завидую этому челу. Три раза с Палью — это успех!»       «Что там за мэн такой, что ты аж в третий раз к нему едешь?»       «Болею за мужика как за себя»       Фил покачал головой и рассмеялся. Это было забавно, читать вот так о себе не как о заслуженном музыканте, маэстро, а как о рандомном ёбаре, вся удача которого умаслить мелкую паль потрахаться с собой не единожды, а пару раз. Репутация. Но, кстати, Фил поймал себя на том, что этот странный, очень сомнительный успех в чате Пали ему не меньше приятен, чем овации после спектакля.       Ещё утром Фил сомневался, что Паль придёт. Но теперь, после этого поста, был уверен. Придёт. Обязательно.       Войдя в холл театра, Фил первым делом проинструктировал администратора насчёт билета для Пали и места, куда того посадить. Правый балкон, прямо у сцены — оттуда самый хороший обзор и на спектакль, и на самого Фила. К музыкантам, артистам, ко всем работникам его театра всегда приходил кто-то из родственников посмотреть. Фил не звал никого ещё. Никогда. И сейчас ему было интересно, повлияет ли как-то присутствие Пали на его исполнение, будет ли он стараться сильнее, или ему будет совсем всё равно, как всегда. Пока было — никак. Разве что мелькала шальная мысль после спектакля разложить Паль в гримёрке животом на трюмо, чтоб он в зеркале мог видеть, как тот стонет и извивается, как течёт под ним, когда он, Фил, будет его иметь своим языком!       — Филипп Сергеевич, время, — постучали Филу в гримёрку.       — Иду, — ответил он и бросил последний взгляд на себя в зеркало. Тугой белоснежный воротничок. Тёмные аккуратно-небрежно уложенные кудри. Бабочка. Фрак. Ярость! Готов. Он готов.       В зале уже темно. Аплодисменты. Фил выдохнул и шагнул в оркестровую яму. Аплодисменты стали в два раза громче. Поклон. Фил, выпрямляясь, скосил взгляд на балкон. Свет софитов, но он различил белое пятно и рыжий всполох. Пришёл!       Четыре ряда голов под ним, сотни глаз — ждут. Плавные первые движения. Музыка полилась, подчиняясь ему одному! Сперва легко, мягко, потом чуть тревожно, как море. Занавес расступился. Пятьдесят секунд — переворот листа партитуры. Фил плыл в океане звуков и лёгких движений, ярость его, как отлив, отступила, сердце слилось с ритмом звуков. Второй занавес поднят. Действие началось. Облако из нот. Волны. Печальный красавец Садко. Постоянные ритмичные альтерации. Иногда музыка напоминала прибой, иногда словно звала с собой на глубину. Первый акт. Перерыв.       Фил сбросил фрак, быстро перекурил и выпил воды. Всё прошло хорошо. Он был вдохновлён. Перед началом второго акта подошёл к сцене и выглянул в зал. Паль сидел там же, и даже с такого расстояния Фил заметил, что тот напряжён: спина очень прямая, рубашка наглухо закрыта на все пуговицы. Как мальчишка на первом экзамене. Фил улыбнулся, а выходя ко второй картине, смотрел уже не на зал и музыкантов, а только на Паль, даже коротко кивнул ему, а тот, точно заметив, подался вперёд к бархатному ограждению и улыбнулся, тоже кивнул, весь чуть не перевешиваясь через бордюр.       Фил занял своё место. Где-то внутри, возле всегда твёрдого сердца, что-то тихонько скребло и урчало. Внимание и сосредоточенность обострились, Фил будто начал слушать и слышать музыку внутренним ухом, отчётливей: нежность, трепет, надежду, чарующие голоса Садко и Волхвы, которой суждено превратиться в туман, а после в прекрасную реку. Мгновенная, исчезающая, страстная, всепобеждающая любовь. Самоотверженная. Волшебная. Фил купался в их чарах и голосах, в потоке взволнованных терций и собственных странных чувств.       Вступление и финал. Всё, что между, пролетает в мгновение ока. Вступлению предшествует будто вечность, за финалом кроется тоже вечность, только иная. Фил слышал бурю аплодисментов. Три выхода на поклон. Цветы. Океаны цветов! Крики «браво». Счастливые лица, усталые, но счастливые. Восторг! Этот миг стоит всего! Но Фил смотрел только на балкон. Паль стоял и хлопал вместе со всеми долго, азартно, наверно, до красных ладоней. И тоже смотрел, казалось, только на Фила.       Зрители стали расходиться. Занавес пал окончательно, артисты разошлись по гримёркам, музыканты быстро пособирали свои кофры и поспешили домой. Фил набрал сообщение:       «Не уходи с балкона, тебя проведут ко мне».       Он попросил администратора сходить за Палью и привести его в гримёрку. Пока ждал, Фил побросал букеты на стол, стянул бабочку и выпил воды. Послышались каблучки на лёгком ходу в коридоре, Фил обернулся на стук в дверь.       — Войдите!       — Филипп Сергеевич, я привела, — и в гримерку вошёл Паль, улыбнулся, сказал «Спасибо» администратору. Сама учтивость. Фил даже усмехнулся — ну надо же, какой фат. Уёбище милое.       — Привет, — стоило администратору закрыть дверь, как Паль высунул язык на всю длину и растянулся в пошлой улыбочке. «Ну вот и знакомый мудак», — хмыкнул про себя Фил. Он стоял, опираясь о стол, и молча смотрел, как Паль вначале оглядывает гримёрку, а потом лисьей поступью скользит к нему ближе. Выглядел он непривычно. Рубашка, классические брюки, волосы зализаны назад. Просто хорист, третий ряд сбоку. Он подошёл к Филу вплотную, и тот для удобства сел на столешницу, скрестил ноги так, чтоб Паль был зажат между ними.       — Ну что, хочешь вставить в меня свою дирижёрскую палочку? — осклабился Паль, медленно расстёгивая Филу воротничок и пару пуговиц ниже.       — Долго сочинял? — усмехнулся Фил и облизал губы. Воздух стал плотным, а по позвоночнику прошло лёгкое электричество от взгляда Пали.       — Весь второй акт, — рассмеялся тот. — Ты был крут, — улыбнулся он, распахивая на Филе рубаху. А Филу вдруг снова до ужаса захотелось его поцеловать. Не трахнуть. А поцеловать. И он подтянул его ближе, обнял и за невозможностью сделать то, что хотел, просто уткнулся Пали лбом в плечо. Тот настороженно замер, словно от неожиданности застыл и будто несмело обнял в ответ, неуверенно прижимая руки к спине Фила.       — Так трахаться будем? — нервно усмехнулся он.       — Помолчи пару минут, хорошо? — улыбнулся ему в плечо Фил и прикрыл глаза.       Что это было? Усталость? Нервы? Секундная слабость? Но даже двигаться не хотелось, а просто вот так замереть и чувствовать под ладонью твёрдую напряжённую спину, и вдыхать его запах, лёгкий, почти неуловимый, не яркий, но нежный-нежный, как и он сам.       — Я кое-что принёс для тебя, — отстранившись спустя пару мгновений, сказал Фил и, спрыгнув со столешницы, вынул из шкафчика коробку с надписью «Ральф Лорен». Паль вскинул бровь и настороженно принял подарок, открыл. Тонкий кашемир глубокого зелёного цвета свежей травы, высокий ворот, узкий манжет.       — Примеришь? — смотрел Фил на Паль отстранённо.       — Обычно мужики хотят меня раздеть, а не одеть, — усмехнулся тот, но вынул свитер из коробки и надел его, поправил ворот рубахи, неловко торчащий из горловины.       Фил подошёл и помог выправить его, разгладил немного складки на рукавах. Свитер сел безупречно, а зелёный цвет идеально подходил к рыжим волосам.       — Тебе идёт, — погладил Фил Паль по груди.       — Слушай, мне не нравятся эти твои заходы... — протянул тот и отстранил руки Фила. — Сначала стараешься в трахе так, будто... — он не договорил.       — Я хотел, чтоб ты запомнил, — пожал плечами Фил.       — Потом театр... — скривился Паль.       — Я тут работаю, — хмыкнул Фил.       — Теперь ебись дорогой свитер...       — Обычный, — отбросил коробку небрежно Филипп.       — Мне кажется, ты разводишь меня на какую-то хрень, — сощурился Паль.       — Я ничего не прошу, — спокойно ответил Фил и закурил.       — Это и беспокоит, — рассмеялся Паль. — Что тебе надо?       — Ничего, — дёрнул плечами Фил. — Или всё. Не знаю. Ещё не решил, — и он не врал. Он не знал чего хочет. Зачем звонит ему, зачем пригласил, почему выбирал целый час свитер, зачем читает блог в попытках понять его лучше, а может, и угодить.       — Мне стрёмно, — вскинул бровь Паль раздражённо.       — Ну хорошо, давай я тебя выебу здесь на столе, потом высажу где-нибудь на перекрёстке, а ты позже напишешь об этом в телеге, как тупая дешёвая соска, и всё будет ок?       — Да пошел ты нахер, — скривился Паль и стал резко стягивать с себя свитер.       — Идет, — схватил его за край брюк Фил, и пока тот выбирался из узкого горлышка свитера, расстегнул ему ширинку, приспустил штаны и бельё и потёрся быстро лицом об вялый член, сжал ладонями бёдра, скользнул к ягодицам, смял их, прошёлся губами по низу живота, приласкал яйца. Паль замер, отбросил свитер и вцепился рукой Филу в волосы, прижал грубо его лицо к своему паху, потёр им об себя.       — Вот так-то лучше, — рассмеялся он и провёл уже налившейся головкой Филу по губам. — Кто теперь из нас соска? — протолкнул он член в рот Филиппа и качнул бёдрами. — Кто хочет соснуть розового хуйца?..       Фил резко шлёпнул его по ягодице, чтоб не зарывался, но член изо рта не выпустил, расслабил горло и позволил Пали иметь себя довольно грубо. Тот обхватил его за волосы на затылке и не церемонясь въезжал до упора, удерживал Фила, протолкнул ему в рот ещё пальцы, чтоб тот сосал и член, и его руку, смотрел свысока.       — Вот так, вот так, да, да... — постанывал Паль и долбил его рот. — Глубже, глубже бери, — насаживал он его лицо на себя, и Фил давился, терпел, сосал и чувствовал дичайшее возбуждение, он даже подумывал потереться стояком об ногу Пали, но не достал.       — Я кончу, а ты всё проглотишь, — хрипел тот, немного подрачивая себе и изливаясь горячей струёй Филу в рот, на лицо, на рубаху. — Упс, промазал, — задыхаясь, рассмеялся Паль и, собрав лениво пальцами сперму с лица Фила, пихнул их ему в рот.       Фил откинулся руками на пол, по груди стекала белая полоса, волосы в беспорядке, губы горят. Паль смотрел на него, и в глазах промелькнул огонь, жажда. Фил видел, что ему нравится.       — Хочешь ещё? — спросил он Паль и достал свой член из брюк, качнул бёдрами, приглашая того присесть сверху.       — У меня нет резинки, — жадно глядя на член, сказал Паль.       — У меня тоже нет, — выдохнул с досадой Фил, даже воздух сейчас, казалось, ласкал его плоть. — Тогда подрочи мне, но не руками, а задницей.       Паль хищно облизнулся и тут же развернулся к Филу спиной, присел, выгнулся, прижался задом к горячему члену Фила, и тот стал елозить им по расселине, проходиться головкой по дырке, но не входя, а натягивая свою плоть упруго между. Трахал не трахая, заводился, постанывал, обхватил с силой ягодицы, развёл их, плотнее прижался и сильнее вдавил член, раз за разом от яиц к копчику.       — Сука-а-а-а... — протянул Паль. — Хочу, хочу в очко, хочу...       Фил пошлёпал ему по дырке головкой, словно дразня, и снова стал елозить между ягодиц, хлопнул по ним разок, оставляя след от руки, и кончил Пали на спину, с глухим, почти болезненным стоном.       — Опять рубашку испортил, — хохоча, развернулся лицом к Филу Паль.       — Отстираешь, — улыбнулся тот.       — Покажешь мне сцену? — натягивая штаны, вдруг спросил Паль, и Фил удивлённо привстал на локтях.       — Ладно, — протянул он. — Только переоденусь.       И он устроил для Пали настоящую экскурсию по театру. Показал коридоры, знавшие лёгкую поступь великих танцоров и оперных див, их гримёрки, потом пустой зал, оркестровую яму, проходы, лабиринт лестниц, своё дирижёрское место.       — Вот это мой станок, — улыбаясь, встал он за спиной Пали, когда тот поднялся на дирижёрский помост. Фил ласково прижался к нему, вложил в руку свою палочку, беспечно оставленную им на стойке для партитур, и зашептал в ухо: — Взмах, — рука Пали вместе с рукой Фила поднялась в воздух. — Готовность, — у Пали от шёпота и касания губ к коже за ухом побежали мурашки. — И началась магия...       Паль по-детски наивно помахал палочкой в воздухе, а Фил потёрся носом об его шею. Потом они поднялись на сцену, и Паль даже ахнул.       — Вау! Вот это... — слова потерялись. Вид был незабываемый. Огромный зал, опустевшие кресла, погасшая люстра, величие, алый бархат и пронзительная тишина. Таинство. Замершее мгновение. — Так красиво, — распахнулись восторженно глаза Пали, и Фил не удержался и взял его за руку, сжал её ласково. Он знал это чувство, просто забыл его, а теперь, вот так, рядом с ним — вспомнил. Первый выход на сцену. Благоговение, страх, упоение. Всё это читалось во взгляде Пали, и Филу, может быть, и показалось, но Паль будто погладил рассеянно большим пальцем его ладонь.       За сценой что-то грохнуло, и Фил отпустил руку Пали, а тот обернулся на звук. Из-за кулис вышел мужчина в спецовке, в руках он нёс какую-то тумбу.       — Добрый вечер, Семён, — поприветствовал мужчину Фил, а Пали сказал: — Это работники сцены. Отвечают за декорации, технику. Идём, не будем мешать.       Паль кивнул, но, уходя, ещё раз обернулся на зал.       — Понравилось? — спросил Фил, отчего-то тронутый его реакцией.       — Да, — искренне кивнул Паль. — Хочу запомнить, — опустились краешки его губ. — Вряд ли я ещё раз окажусь в таком месте.       — Можешь приходить чаще, — небрежно бросил Филипп.       Они вышли из театра в темноту позднего вечера. Всё ещё моросил дождь.       — Тебя куда подвезти? — спросил Фил, прикуривая сигарету и поворачивая к месту, где припарковался. В свете фонарей мокро блестела брусчатка площади, мрел над ней, возвышаясь, великий русский поэт, покачивались вдоль тротуаров цепи кованого ограждения. Фил поднял ворот пальто.       — Я голоден и сегодня свободен, — ёжась в тонкую белую куртку, ответил Паль, и Фил оглянулся на него изумлённо.       — Хочешь ко мне? — усмехнулся он.       — Ну искать кого-то другого сейчас уже поздновато, — сощурился хитро Паль, — а ты вроде как под рукой.       — Значит, я то, что под руку подвернулось? — рассмеялся Филипп. Хам. Наглец. Просто свинья. Очаровательный, ни на кого не похожий, звенящий. Немного космический даже с этим его невыразительным ледяным взглядом огромных, сбивающих с ног, почти прозрачных голубых глаз.       — Именно, — с вызовом посмотрел Паль, и Филипп распахнул перед ним дверцу машины.       — Будешь паинькой? — растянулся он в широкой улыбке.       — Ничего не могу обещать, — язвительно ответил Паль и сел на переднее место с таким видом, будто Фил был его водитель-стажёр, в обязанности которого входит ублажение всех прихотей мелкого беса.