Паль

И вроде маршрутов донельзя и столько карт, но есть и дороги, с которых нельзя сойти. Я был той цепочкой, что близкий отнес в ломбард, и той же цепочкой, что кто-то прижал к груди.

И вроде нормально однажды упасть на дно, И вроде нормально, что могут разок предать. Страшнее, что в пропасть скорее толкнет родной, А вытащит тот, кто не знает, как толком звать.

@Deacon

      Фил проснулся затемно, как с похмелья, но в хорошем смысле этого слова. У него было похмелье от Пали, и всё ещё ощущались его нежные чары, его вкус на губах. Фил прикрыл глаза и улыбнулся. Вот бы бросить всё и поехать к нему, разбудить прикосновением ещё холодных с улицы рук, нырнуть под одеяло и забыть внутри него обо всём. Но нужно было работать. Работать как проклятому. Поэтому с пяти утра Фил, прерываясь только на кофе, разрабатывал партитуру. Форма, тональный план, расставить штрихи. Он занимался этим уже неделю и сейчас перед первой репетицией вносил последние правки, делая пометки прямо на нотных полях, отмечал фразировку. Работа с партитурой очень важна — дирижёр должен знать её почти наизусть, и не просто знать, а подогнать под себя, но не лишая при том произведения истинного лица и первичной задумки. А для этого необходимо изучить не только ноты, мелодию, но и историю создания, первоисточник, нередко даже что-то о жизни композитора: его настроение, взгляды. Всё это помогало лучше понять и осмыслить музыку.       В этот раз Филу было и сложнее, и проще одновременно. Проще, потому что он, конечно, смотрел и «Властелина колец», и «Игру престолов», но музыка к фильмам подразумевала, что концепция в ней отражена скорее не композитора, и даже не автора книги, а режиссёра. И Фил в итоге, чтобы не путать себя, решил рассматривать как исходник именно само кино, а не предтечу. А вот сложность заключалась в том, что сама музыка эта не задевала лично его, попросту говоря, оставляла Филиппа глухим и равнодушным, и потому с интерпретацией выходило не гладко. Ну не чувствовал Фил современных композиторов так, как ощущал почти кожей Моцарта, например, или Гайдна, Чайковского и Бородина. Самыми современными для Филиппа были Стравинский и Шостакович, всё, что после... Разве что ещё Гершвин затрагивал что-то глубинное в нём, и под настроение Фил мог наиграть Эрика Сати. Поэтому ему приходилось искать, упорно искать внутри себя отклик, зацепку, то, за что можно было ухватиться и повести собственную линию.       Этим утром все музыкальные фразы в голове Фила звучали устрашающе романтично. Даже там, где должно было быть напряжение, статика, Фил вёл внутри мелодию нежно, а где была высота и страсть, то её было много — страсть эта переливалась через край души Фила и звучала восторгом крещендо.       Фил посмотрел на часы, была половина десятого. Он взял скрипку и стал наигрывать главную тему из «Путешествия туда и обратно» — лёгкая, воздушная мелодия, рассыпающаяся, как лучи тихого солнца с утра, по подушке в ленивой субботе. И если бы у музыки был свой цвет, то то, что получалось сейчас у Филиппа, стало бы глубоким зелёным, как холмы мирного Шира, и золотистым, как волоски на голенях Пали. Смычок медленно ласкал струны, и они вздрагивали, словно ресницы Володи, игривой томной рыжинкой пшеницы. Фил увлёкся, прикрыл глаза, вспоминая пейзажи из фильма, их красоту и против воли размещая в них смеющегося Володьку, бегущего через поля ржи, всего в колосках и колючей щекотке, в солнечных брызгах и цветах в волосах.       — Глупая музыка...       Фил вздрогнул, едва не роняя смычок из руки. На пороге комнаты стояла мать, опираясь на ходунки, в распахнутом халате и ночной рубашке в синий горошек.       — Растратил ты свой талант, Филька, как перед свиньями бисер, — недовольно смотрела она на Филиппа и морщилась, от чего лицо её казалось суровым и почему-то выглядело моложе, словно недовольство вдруг придавало ей сил.       — Я работаю, — сухо ответил Филипп, но скрипку тут же отложил и почти физически ощутил, как его покидает то вдохновение, что он испытал только что.       — Есть пора, — буркнула мать. — И мне в туалет надо.       Фил безмолвно помог ей дойти до уборной, уже привычно усадил тяжело-грузно на стульчак, обождал возле двери, чтобы после помочь подняться.       — Я сготовлю кашу, а к часу придёт Карима, — сказал он матери позже.       — Карима твоя...— процедила мать. — У меня вчера цепочка золотая пропала, — она зыркнула на Филиппа. — Эта ведьма украла.       — Не говори ерунду, — свёл брови Филипп. — Я хорошо ей плачу, это раз. А во-вторых, она порядочный человек. Да и если бы она хотела нас обокрасть, то взяла бы что-то моё, а не твои безделушки.       — Вот именно, — прошипела мать, как всегда с укором. — Сам в роскоши купается, а у матери серёжек приличных нет.       Фил мгновенно завёлся.       — Куда тебе это?! — рявкнул он. — Что ты будешь делать с украшениями? Ну?! — гаркнул он. — Надо тебе? — он метнулся в свою комнату и чуть ли не с мясом дёрнул ящик комода, вынул оттуда небольшой кофр, и, вернувшись на кухню, раскрыл его, брякнув об стол. — Забирай! — шипел он. — Всё забирай, только угомонись уже!       Внутри кофра лежало несколько браслетов из белого золота, пара мужских колец, несколько дорогих часов, серебряные цепочки, кулон, крест и три-четыре непарных серёжки, которые Фил надевал иногда на тусовки, вставляя одну в левое ухо: одна с бриллиантом, одна с жемчугом, одна с изумрудом и длинный крестик из серебра.       — Цацек завёл, словно баба, — презрительно фыркнула мать. — Не мужик ты и никогда не был.       — Иди уже, а! — отмахнулся Филипп. — Сил нет слушать твой бред.       — Ты спрячь это всё, спрячь, — уходя, себе под нос бубнила мать. — Она цыганка, воровка, она всё унесёт. И зарежет тебя и меня. Вот увидишь!..       Филипп шумно выдохнул и захлопнул кофр с украшениями, мельком подумав, что серьга с изумрудом красиво смотрелась бы в аккуратном ухе Володи.       Каша у него в этот раз подгорела, тост тоже, а чай, наоборот, вышел холодным. Мать снова ворчала, что Фил ни на что не годен и морит её голодом, и что лучше она умрёт, чем будет есть такое дерьмо. Фил больше не вступал в разговоры, ему нужно было собираться и постараться настроиться снова на рабочий лад.       В час пришла спасительница Карима. Фил был уже одет: синий свитер, синие джинсы, кроссовки. На репетициях он предпочитал удобную одежду, а сегодня тем более стоило быть неброским — знакомство с новым коллективом это всегда непростая вещь, тонкая. Зачастую оркестр воспринимает нового дирижёра если не как врага, то уж точно не другом, и нужно обладать терпением, тактом, умом, чтобы обойти эти айсберги на пути к единению. Нужна сила, характер, но и дипломатия, умение обходить острые углы и знать, как хвалить без перебора и ругать без обид. Разумеется, это был не первый раз для Филиппа, не первое его погружение в новый совсем коллектив. И он полагал, что умел вести себя так, чтобы люди к нему были расположены, но держали дистанцию. Панибратство в оркестре он не терпел. Чёткая грань необходима, но провести её изначально нужно было более чем деликатно, при этом строго давая понять, что именно Фил здесь теперь главный.       — Если что-то понадобится, звоните, — сказал Фил Кариме. — Я буду не всегда на связи, но, если что, при первой возможности перезвоню. Продукты я заказал, и всё должны привезти через пару часов. И вот, — он положил на стол две тысячи, — если вдруг что-то экстренное.       Карима кивала.       — Всё будет хорошо, не беспокойтесь. Вы вернётесь к десяти?       — Я постараюсь, — уверил Фил и, не ожидая сам от себя, вдруг спросил: — Как я выгляжу?       Карима улыбнулась, обдала его взглядом.       — Машалла, машалла, сынок. Очень хорошо. Важный день? — простодушно спросила она, а у Фила от её слов и этого лёгкого-фамильярного «сынок» потеплело на сердце. Он кивнул и внезапно подумал, что, наверное, ему, несмотря на возраст, карьеру, успех, всегда неосознанно, но не хватало материнской заботы. Простого участия, добрых слов, самых обычных, не пафосных, невесомых: «Я горжусь тобой», «Ты молодец», «Ты справишься», «Ты хорошо выглядишь», «Всё получится» и «Сынок».       — Спасибо, — сдавленно ответил Филипп и всю дорогу до репетиционной площадки качал внутри себя тёплый взгляд Каримы и её сказанное напоследок: «Всё будет хорошо, вы такой умница, всё будет хорошо...»       До Империал-холла, где проходили концерты и репетиции, Филу было ехать недолго. Погода пасмурная, снова моросил дождь, но уже ощущалось, хоть и запоздавшее в этом году, дуновенье весны: ветер тёплый, воздух цветущий. Фил курил, приоткрыв окно, и чувствовал преддверье тепла, ясности — после долгой, затяжной и сырой зимы прогреться хотелось невообразимо. Но отпуск ему не грозил ещё долго, так что вся надежда была на гастроли в Приморье и на хрупкое-капризное Петербургское лето.       Встретили Фила радушно, провели к продюсеру, с которым он уже был знаком, они немного поговорили, обменялись рукопожатиями, и Фил, ободренный, отправился знакомиться с коллективом.       Зал большой. Сцена в середине и вся полностью для музыкантов, и он в самой ее сердцевине. Он будет их импульсом, жизнью, душой.       Филипп знал, что в составе оркестра есть несколько знакомых ему музыкантов, да и в целом он не сильно переживал, но всё же некий мандраж присутствовал. Фил всегда считал, что абсолютно уверены в себе только полные идиоты, но и показывать слабость, волнение ни к чему.       Музыканты уже все собрались и ожидали его на своих местах, вооружившись каждый своим инструментом. Фил вышел к пюпитру, тепло улыбнулся, приветствуя будущих коллег.       — Меня зовут Филипп Зебницкий, — в меру громко представился он. — С некоторыми из вас мы уже знакомы и даже работали вместе, но с большинством нам только предстоит узнать друг друга, и я надеюсь, мы найдём общими усилиями взаимопонимание.       Оркестр дружно захлопал, приветствуя Фила в ответ, с полсотни глаз смотрели на него с ожиданием и, разумеется, пока недоверием.       — Итак, — не стал долго запрягать Фил, — приступим, я думаю, — улыбнулся он. — Лучше всего мы поймём друг друга в процессе работы, согласны?       Оркестр снова захлопал.       — С точки зрения эмоционального строя, — начал Филипп, пролистывая небрежно ноты перед собой, — пластики, агогики — это не простое произведение, как может показаться на первый взгляд. Мы сегодня постараемся сделать несколько эпизодов, потом соберём музыку целиком и попробуем разные варианты, — Фил сделал паузу и окинул оркестр взглядом. — Пожалуйста, настройтесь, — дал он команду и взял в руку палочку. По залу прошла волна хаотичного звука множества самобытных инструментов, но даже в это нестройное звучание Фил вслушивался внимательно. Когда шум стал затихать, Фил продолжил. — В первую репетицию я, разумеется, буду показывать все вступления, но со второй вы всё уже должны будете знать сами, хорошо? — он не ждал ответа, зная, что скорее всего все музыканты, как и он сам, неплохо ознакомились с материалом. — Я буду стараться услышать, что предлагают мне сольники, — посмотрел он цепко на ведущих инструменталистов, — и в дальнейшем, возможно, введу в общую концепцию незначительные удобные для вас правки, если они будут соответствовать моей интерпретации. Но вы все должны понимать, что свободы не будет, — Фил сделал внушительную паузу. — Конечный вариант всегда мой, интерпретация моя, и здесь никакой демократии быть не может, исключительно монархический строй, — добавил он, сдабривая слова фирменной лёгкой полуулыбкой. — Вся власть, но и ответственность с этого дня у меня.       Повисла гробовая тишина, и она более чем удовлетворила Филиппа. Никто не возражал, не встал-и-ушёл, не роптал, не шутил. Чудно.       — Я подготовился, — уже по-деловому сказал Филипп и закатал рукава свитера, — Проработал весь материал. Концепция у меня есть, и я надеюсь, что мы друг друга очень быстро поймём и услышим. Ну и сработаемся.       Оркестр одобрительно похлопал. Фил был доволен. Кажется, проблем с дисциплиной не будет. Считай полдела.       — Сейчас разберём вступление, — ровно встал Фил и приподнял руку с палочкой, дождался, когда все музыканты возьмут инструменты. — Возьмём, пожалуйста, буквально только начало, — он медленно повёл рукой, и мгновенно полилось несколько тактов воздушной музыки из самого начала «Властелина колец». Мистическая, но лёгкая — скрипка, свирель, струнные.       — Прекрасно, — остановился Фил, и музыка тут же стихла. — Всё-всё очень хорошо. Может быть, чуть-чуть повели первую ноту. Вот, войдите, — он указал на первый ряд скрипок. — Я немного вас раньше вывожу, а вы чуть-чуть запаздываете. Прошу, ещё раз, — он снова повёл медленно правой рукой, чётко указывая на первый ряд музыкантов.       — Спасибо, спасибо, — опять остановил всех Филипп. — Флейты, прекрасно исполнили вашу фразу. Единственное, прошу пропеть шестнадцатые всё-таки. Немного сейчас вы их скомкали, и чуть-чуть я иду впереди внутри фразы, обратите на это внимание. Но в целом это получилось, молодцы. Пожалуйста, с третьего такта... — рука, палочка, подбородок взметнулись, несколько плавных, но метких жестов — вступление повторилось. Фил повёл дальше и снова резко остановился.       — Спасибо, спасибо. Гобои, немного рано вы всё же подали свой звук. Крещендо буквально делаем на третьей доле, перед непосредственно вашим соло. Это у нас... — Фил взглянул в ноты, провёл по ним пальцем, ища строку, — это у нас от начала получается шестой такт. Ещё раз! — вскинулся он, уже чувствуя жар и азарт. Музыканты, послушные его воле, вступили. Фил, не прерывая их игру и себя, крикнул: — Шорох медиатора слышу!  — и свёл брови почти сурово. Слух его всегда отличался почти уникальной остротой. Фраза закончилась и Фил резко оборвал звук.       — Дорогие, — покачал он головой, — первую ноту вступления запомнить наизусть просто. Ну, мне так кажется, — улыбнулся он. — А также вторую и третью точно. Поэтому, пожалуйста, всегда, когда вы вступаете, — Фил поднял высоко указательный палец и указал им вначале на своё лицо, а потом на музыкантов, — всегда ваши глаза должны быть направлены на меня. Не на инструмент, не в ноты. На меня! — он ещё раз указал на себя чётко пальцем. — Я общаюсь с вами, и у нас должен быть визуальный контакт, да? Вот сейчас что произошло? — он посмотрел прицельно на скрипачей. — Несложный текст, у вас пока достаточно длинная нота была. Если мы будем говорить конкретно, — Фил заглянул в ноты перед собой, — то речь идёт о ноте ля, первая цифра, шестой такт. Поднимите глаза! — снова посмотрел он на скрипачей. — Поднимите в этот момент глаза на меня. Посмотрите. Вот то, что я предложил, альты взяли, а вы остались. И басы тоже с вами затухли. У вас был очень такой толстоватый звук для данного места и слишком громкий нюанс. Смотрите на меня. Обратите на это внимание.       Через два часа Фил уже был в одной футболке, взмокший, немного осипший и ушёл на перерыв. Вода, кофе, сигарета, на бегу глянул в телефон. Ничего. Никто не звонил. Это успокаивало — значит, дома всё мирно. И снова в обойму.       Взмах, взмах. Фила всегда отличала экспрессивная манера — он работал почти всем телом, не только руками, но и корпусом, мимикой, а входя в раж, мог даже притопнуть ногой.       — Ребята, ну что такое?! — взревел Фил спустя ещё полчаса. — Вы в первый раз, что ли?! Всё же просто. Я иду на четыре, и на один мой жест получается два удара, две восьмушки, да?  — он прихлопнул ладонями. — Раз-и, два-и. Я и так стараюсь, чтоб было не больше четырёх длительностей, ну? Хотите, могу перейти на два? Но это же будет неудобно-неловко. Модерато же. Ещё раз! Два де один, — музыка зазвучала, и Фил тут же махнул резко, всё обрывая. — Стоп! — гаркнул он. — Немного четвёртая долька была отставлена в жопу. Спите! Все спите. Я так-то тоже хочу, но... И-и-и-и!.. — взмахнул он, и началось снова вступление, проигрыш. — Стоп! Не выстреливайте! Ещё раз, — музыка едва дрогнула. — Стоп! — тряхнул головой Фил и рассмеялся. — Ну, я вас совсем запугал. Давайте поярче, — он шумно выдохнул и вновь дал знак начинать.       Скрипки, флейта, виолончель, гобои, альты.       — Свободней, свободней, — одобрительно кричал Фил. — Вот тут дыхания больше, — умудрялся перекрикивать он музыку. — Молодцы-ы-ы... Вот ещё-ещё тут... — тянул он руку с палочкой и чувствовал, как по спине льётся пот, а волосы липнут ко лбу. — Здесь погромче! Не спим, гобои, не спим! Сюда смотри, сюда, я здесь!..       К концу репетиции, уже ближе к семи часам, всю одежду Филиппа можно было почти выжимать и его самого впрочем тоже.       — Спасибо, всем спасибо, на сегодня довольно, — тихо обратился к музыкантам Филипп. — Пожалуйста, к завтрашнему все вступления должны от вас отлетать хоть разбуди среди ночи.       Оркестр захлопал, и Фил наконец-то расслабился, резко склонил голову, принимая одобрение, улыбнулся устало и, закрыв ноты, махнул всем расходиться.       В гримёрке он жадно выпил почти полбутылки воды, посмотрел в телефон, закурил. Футболка противно-холодно липла к спине, он стянул её и отбросил, надел свитер прямо на голое тело. Отдышавшись ещё с десять минут, он собрался и, как и было сговорено, зашёл перед уходом опять в продюсерский кабинет.       — Ну что, Филипп Сергеевич, какое ваше мнение? Как всё прошло? — воодушевлённо-любезно встретил его продюсер шоу.       Фил устало сел в предложенное кресло.       — Думаю, вы были правы, и работы предстоит очень много, — выдохнул он.       — В смысле? — вскинул брови продюсер.       — Я рекомендовал бы на этом этапе репетиции каждый день, — спокойно ответил Фил, чувствуя, как не по нраву его слова.       — Вряд ли мы финансово потянем такую интенсивную нагрузку, — елейно ответил продюсер и рукой указал на графин с коньяком. Фил мотнул головой — отказался.       — Понимаю, — улыбнулся он. — Но и вы меня поймите. Этот состав оркестра не сыгран. Звук — это лицо. А они все фальшивят, и это всё равно что не умыться с утра, не почистить зубы и так пойти — типа сойдёт. Они по отдельности блестящие музыканты, но вместе пока это басня Крылова.       — Всё так плохо?  — уже серьезно посмотрел на него продюсер, растеряв всю свою благостность с лица в один миг.       — Не ужасно, — дёрнул плечом Фил, — и поправимо. Но трудоёмко, — он вперился ответным взглядом. — Они пока не коллектив, а во мне видят не руководителя и опору, а выскочку и душнилу, — он улыбнулся, так как не раз слышал подобное о себе и цитировал теперь почти дословно. — Нужно время.       — Филипп Сергеевич, — будто пропел продюсер, — время — это деньги.       — Я знаю, — в тон ему протянул Фил. — Вы ведь не музыкант, да? — сощурился он и продюсер кивнул. — Тогда я постараюсь объяснить, не используя много терминологии.       Продюсер сделал сосредоточенное лицо, и Фил продолжил.       — Во-первых, постоянно киксующая медь, — начал перечислять он. — Во-вторых, расхождение по темпу. Вы можете себе представить оркестр такого уровня и вашей заявки, который банально расходится по темпу и не совпадает в долях? Когда струнные элементарно играют свои партии вообще не вместе. К чему это приведёт? А я вам скажу: к фальши и развалу мелодии, и, как итог, к аплодисментам по причине приличия, а не зрительской благодарности, потому что такую грязь расслышит даже самый рядовой зритель, и это будет провал. И вот теперь скажите мне, кто от этого пострадает больше всего? Музыканты? — он покачал головой. — Они свой гонорар получат, я полагаю, в любом случае. Я? — он скривил губы. — Отчасти. Все шишки зачастую летят на дирижёра, и это и правильно. Но для меня это только репутационная потеря, и она поправима. А для вас... — он посмотрел на продюсера очень значительно и лукаво. — Такое шоу не переживёт пустых залов, — закончил Филипп и сдержанно улыбнулся.       — Я вас услышал, — постучал задумчиво пальцами по столу продюсер. — Спасибо за честность. Мне лучше обсудить это с директорами и спонсорами. Не я всё решаю, но, думаю, ваше мнение и предложение будут учтены. Ещё раз спасибо, — он встал, давая понять, что беседа окончена, чему Фил был безмерно рад, потому что меньше всего ему сейчас хотелось продолжать пререкаться и что-то доказывать. Мнение своё он высказал, и оно было честным и адекватным, а не то что он набивал себе цену. Сейчас репетиции были заявлены три раза в неделю, но Фил сразу понял, что этого мало, по крайней мере, пока. Он сделает всё, что может, но он не волшебник, точнее, любое волшебство требует времени и труда, и он надеялся, что время у него будет, а уж труд он всем обеспечит. Ничто так не мотивирует организаторов на уступки, как предрекаемый провал и финансовые потери.       Фил был страшно голоден и измотан, но в целом доволен первым днём. Оркестр вроде бы не конфликтный, сольников сильно амбициозных и оттого бунтующих он тоже пока не приметил, так что полёт был нормальный.       Фил вышел на воздух. Поздний вечер, и как раз зажглись фонари. Он с минуту просто стоял с чувством хорошо выполненной работы и наслаждался весенним покоем, безветрием, бликами фонарей. Сел в машину и перед тем, как возвращаться домой, куда в последнее время, увы, совсем не тянуло, решил полистать телефонную ленту, немного расслабиться — пять-десять минут пустоты в голове. Он зашёл на канал Пали и тут же увидел свежий пост и фото. Сразу, сразу же сердце, опережая разум, понимание и даже, наверно, глаза, сердце дрогнуло и кольнуло. Фото ног в носках — две пары ступней уютно-мило переплетённых — знакомое покрывало в отеле и фон — антураж тот же: столик, ваза с розой и зеркало, в отражении которого можно было увидеть двоих лежащих в обнимку парней вдалеке. У Пали в руках телефон — он и снимал, второй парень прятал лицо у него на плече и обнимал через торс. Подпись под фото гласила: «Чилю со своим бро в уютном отельчике — чипсы, винишко, старик Кэп. А ваш понедельник как там? Гоу пик!»       Фил дёрнулся, даже закусил губы. Правильно говорят люди: всё когда-нибудь случается в первый раз. Вот и Фил сейчас ясно, чётко, ужасающе остро испытал — ревность! Её шипы искромсали мгновенно, за считанные секунды всё внутри Фила, как терновник вонзился во всегда холодный рассудок и сердце. А следом, безмолвно крича, негодуя, по горлу словно зарево поднялся гнев. Ярость! Фил был в бешенстве. Он совершенно не обоснованно, дико, зло ревновал, и это будто кошмар наяву: руки дрогнули, пульс участился, всё внутри сжалось и измельчилось в кровавые хлопья. Фил чувствовал себя как порванное письмо. Сам! Он же сам оплатил этот номер. Сам оставил Паль там! Сам дурак. Будто из самого сердца какая-то злобная тварь пила его кровь, выкачивая из Фила даже не каплями, а большими глотками всё то хорошее, радостное, что жило в нём последние дни.       Фил треснул кулаком по рулю, гнев заполнил его целиком. Он набрал номер Пали, если честно, не думая, что собирается ему сказать, но так клокотало внутри, требовало высвобождения. Паль не ответил. Фил даже скрипнул с досады зубами. Мелкий пиздливый уёбок. Фил вновь зашёл на канал и под тем самым постом написал: «Дешёвка ты и пиздабол. Иди на хер!» Отправил и шумно выдохнул, включил зажигание, втопил с места чуть ли не с визгом шин и гнал, непривычно для себя превышая, до самого дома. Мысли в голове роились и жалили одна поганей другой, но преобладала над всем жгучая, жгучая ревность, неописуемая, кровоточащая, унизительная, не испытываемая Филом до этого дня никогда.       Уже поднимаясь по лестнице к квартире, Фил услышал звонок телефона, глянул — Паль. Сбросил и едва удержался, чтоб не разбить о бетонные ступени и сам телефон.       В квартире непривычно по-домашнему пахло борщом, бубнил в комнате матери телевизор, и слышался звон посуды: Карима хлопотала на кухне после ужина, хотя, разумеется, не обязана была это делать.       Фил разделся и попытался немного прийти в себя, переключиться на это насущное, но не выходило, в висках как молотком било: «Сука, сука, сука!..»       — О, вы даже пораньше, — вышла из кухни Карима, на ходу вытирая руки об фартук.       — Добрый вечер, — сдавлено ответил Филипп.       — Как у вас всё прошло? — спросила Карима, а Фил настолько выпал из действительности, что даже не сразу понял, о чём она говорит.       — Да всё хорошо, спасибо, — опомнился он и постарался улыбнуться.       — На кухне борщ, если вы голодны, — улыбнулась в ответ Карима, сверкнув золотыми резцами. — Лекарства дала. Мылись, читали, даже кроссворд поотгадывали. И я её переодела.       — Вы святая, — устало улыбнулся Филипп. — Отдыхайте сегодня, дальше я сам. И завтра я уеду на репетицию чуть попозже. Часам к двум приходите, — Фил протянул Кариме деньги, и она, беря их, на мгновение сжала его ладонь.       — Вам бы выспаться, — участливо сказала она, глядя на его осунувшееся лицо, но что-то подсказывало Филиппу, что этой ночью он как раз засыпать будет мучительно долго, если сможет вообще.       И так и случилось.       После ухода Каримы Фил принял душ, потом с аппетитом съел борщ, уложил мать спать и в начале двенадцатого чувствовал, что буквально падает с ног, но сон не шёл. Мешали мысли. Мысли! Мысли! Зацикленность, нервное возбуждение, берущее исток во всё том же гневе. Фил не мог перестать злиться. Злиться и всё время думать, что он полный идиот, что даже вот мысли о том, что он идиот, в итоге — идиотские! И это бесконечная петля.       В половине первого Фил так и лежал уставясь в потолок и сна ни в одном глазу. По-хорошему, он должен думать сейчас о работе, отдохнуть, набраться сил. Но куда там... Он ворочался туда-сюда, курил, пару раз выходил на балкон: полнолуние — так красиво.       В час ночи — Филипп даже вздрогнул — раздался звонок в домофон. Настойчивый, продолжительный, очевидно совсем не случайный. Да и кто в такой час мог ошибиться? Фил вскочил с постели и снял домофонную трубку.       — Фил, — услышал он безошибочно голос Володи, — это я. Спустись, пожалуйста, вниз.       Фила вмиг обдало жаром — изумление, испуг, злость, радость и опять удивление.       — Сейчас, — сухо ответил он, спустя пару секунд и повесил трубку.       В комнате заворочалась мать, и Фил притих и прислушался. Не хватало ещё с ней сейчас разбираться и успокаивать. Но в комнате снова стало спокойно-бездвижно. Фил набросил на плечи джинсовую куртку, что первая подвернулась с крючка, тихо открыл, а после прикрыл за собой дверь и спустился вниз.       В подъезде на первом этаже у окна стоял Володя, всё в той же белой курточке и светлых джинсах, взъерошенный. Обернулся, услышав шаги Фила, глаза распахнулись. И взгляд такой! Ради таких взглядов начинали войны и кровопролития. Вспомнилась Троя, Елена, Брунгильда и королева Марго, а ещё мелькнула за ними тень Фауста. В общем, полная неразбериха и хаос взметнулись в ответном взгляде Филиппа.       — Чего тебе? — строго спросил он, спускаясь по последнему пролёту.       Паль ринулся к нему, остановился у первой ступени, не отводя глаз от лица Фила.       — Юрка мой друг, — быстро сказал он. — Просто друг. Ничего не было, понимаешь?       — Да плевать мне, — вскинул презрительно бровь Фил и отвернулся, но Паль схватил его за руку, развернул резко к себе.       — Мы просто тусили. Он мой друг. Нам редко выпадает возможность побакланить где-то по-тихому. И мы просто пили, дурачились, смотрели тик-ток — занимались всякой фигнёй...       — Занимались фигнёй, ага, — едко скривился Фил и попытался вывернуть руку из захвата Пали, но тот настойчиво удержал.       — Я говорю правду, — резко, почти отчаянно-зло сказал он, и Фил опешил, столько в этом тоне, словах было желания до него достучаться.       — А зачем ты её говоришь? — остро посмотрел Фил в глаза Пали, спускаясь к нему ещё на одну ступень.       Тот потупился, отпустил его руку.       — Я не знаю... — тихо сказал он. — Мне важно... Я не хочу, чтобы ты... — он поднял взгляд, тот самый — взгляд, от которого у Фила вновь перехватило дыхание. — Я не дешёвка, — процедил Паль. Фил спустился со ступеньки и встал рядом, запустил руку Пали в волосы, погладил большим пальцем его по скуле, и тот прикрыл глаза, ласково потёрся щекой о предплечье Филиппа.       — Ты меня раздражаешь, — прижал его к себе Фил, выдыхая в волосы, во всклокоченную макушку всю свою усталость и нерв. — Я не могу позвать тебя к себе.       Паль, уткнувшись ему в грудь лицом, кивнул.       — Как ты добрался? — водя носом в его волосах, тихо спросил Фил.       — Меня такси ждёт, — ему в футболку ответил Паль.       — Тогда тебе надо идти, — не выпуская его из рук, сказал Фил, и Паль опять кивнул, уткнулся носом ему в шею, вдохнул глубоко.       — Ещё минуточку... — тихо прошелестели его губы по коже Филиппа.       Фил обнял его сильнее, сердце разрывалось от летящей нежности, от облегчения — он бы тоже хотел ещё минуточку, час, день, неделю... может быть, жизнь.