Паль

О таком не пишут стихов и прозу и комментариев О таком сухо молчат покусывая и без того губу обкусанную обветренную нежную так и не сумевшую раскрыться в том самом трубочкой сложенном слове Это не внове... Ничего ты не понял глупый, вздорный ничего не узнал о верности и суровом молчании Поглощенный, заигравшийся в своем отчаянье мельтешишь, бьешься, может даже кричишь о себе о чувствах Это все лишь... Лишнее Лишённое глубины но не резкости На бумаге концентрические круги Это твое дерзкое- «Себе помоги!» А для меня в этом правильное только одно: есть молчание золото - есть серебро...

@Mar

      Фил открыл дверь в свою квартиру и замер, оглушённый неожиданной и страшной тишиной. Эта тишина пугала даже сильнее, чем если бы он услышал крики и стоны боли. Гнетущая, зловещая. Тишина, в которой можно было увязнуть, как в дёгте. Секундный липкий ужас сковал всё тело Филиппа, и по спине прошел холодок. Фил прикрыл за собой дверь и негромко позвал:       — Мама? Карима?..       Из-под двери его комнаты виднелась тусклая полоса света, но в остальном везде было темно. Фил щёлкнул выключателем и первым делом распахнул дверь в комнату матери. Там тоже темно, и Фил напряжённо вгляделся внутрь. Мать сидела в кресле, как если бы смотрела, как обычно, свой телевизор, но телевизор был выключен.       — Мама? — осторожно позвал Фил и сделал шаг через порог. — Я включу свет, — предупредил он, и тотчас комнату озарила яркая вспышка. Мать дёрнулась и обернулась, глаза её совсем ничего не выражали, словно смотрели в бесцветную пустоту. В руке она держала осколок тарелки. Фил тут же заметил на полу разбросанную, раздавленную еду — то, что от неё осталось — и подтеки чая, осколки другой посуды, вилку, растоптанный хлеб. Он сделал ещё шаг.       — Явился, — хрипло произнесла мать, всё ещё глядя на Филиппа будто сквозь. — Натрахался? Мразь, — выплюнула она. — Сын болеет, я сбилась с ног, а ты, блядьмо, шляешься по своим шлюхам.       Фил остолбенел, но тут же сообразил, что мать видит сейчас не его, а, судя по всему, ей мерещится его отец, о сходстве с которым Фил только подозревал и вот теперь убедился.       — Мам, это я, — аккуратно крался Фил, — Филипп. Я — твой сын, — тихо, как ребенку, говорил он. — Я — Филипп, — он подошёл близко и едва успел отклониться-отпрянуть, когда возле него с изумляющей прытью мать полоснула в воздухе острым осколком тарелки.       — Не подходи ко мне, мразь, сволочь! — завопила она, и Фил шарахнулся и быстро вышел из комнаты, закрыл дверь и бегом метнулся в кухню. Каримы там не было. Фил распахнул поочерёдно ванную и туалет — пусто. Страх и вина сковали его почти до бездвижия, когда он медленно, неохотно отворил дверь в свою комнату, боясь того, что может там обнаружить. Вначале ему показалось, что комната пуста. Горел тускло ночник возле его не застеленной в спешке постели, пюпитр лежал, сбитый, на полу, и было так тихо. Лишь спустя пару мгновений Филипп расслышал негромкий всхлип и, обернувшись на звук, увидел Кариму. Она пряталась в углу за дверью, накрывшись зачем-то его одеялом.       — Карима, — присел возле нее на корточки Фил. — Всё хорошо. Это я, — потянул он на себя одеяло. — Всё в порядке? Не ранены? — он бегло оглядел всю Кариму и не заметил ничего пугающего, разве что всегда прибранные гладко волосы сейчас были в беспорядке, и глаза, направленные на него, выражали испуг и были припухшими. — Вставайте, — подал он руку. — Что случилось? Не бойтесь, — вытянул он перепуганную женщину из угла. — Налить вам коньяка? — предложил Фил, вспомнив, что алкоголь вроде бы чуть-чуть снимает стресс в такие моменты.       Карима яростно замотала головой.       — Н... не надо... — через громкий вздох наконец-то обрела она дар речи. — Всё было хорошо, — быстро заговорила она, схватив Фила за руки. — Мы смотрели тот концерт, я сделала ужин, а потом вы позвонили и сказали, что задержитесь, и я сказала ей, что подожду вас, что побуду с ней до вашего возвращения, — сбивчиво рассказывала Карима, и Фил чувствовал, как подрагивают её пальцы. — А она вдруг... Я не знаю, что я сделала не так. Она выбросила еду, разбила всю вашу посуду, кричала, что вы... — она замялась, — нехороший муж, — в глазах Каримы бился вопрос, недоумение и всё ещё страх, — Я не поняла, что она хочет, пыталась, как могла, успокоить... Но она схватила меня за волосы и ударила, бросила в меня пульт и кружку.       — Простите, простите, — сжал её ладони Филипп. — Она больна, она не понимает...       — Она взяла осколок и размахивала им, кричала, что убьёт меня и себя, если вы немедленно не вернётесь. Я пыталась, пыталась отобрать... — она отпустила руки Фила и повернула к нему свои ладони не тыльной их стороной — они были в порезах, не глубоких, но очевидно саднящих, едва запёкшихся.       — Боже, — опустил голову Фил, — вам надо было сразу же уходить.       — Я хотела, но испугалась, что она действительно себя убьёт. Она так страшно говорила, так громко кричала... — снова всхлипнула Карима, и Фил позволил себе приобнять её.       — Всё... всё. Всё позади, — утешал он. — Вы сейчас сможете идти? Может, позвонить вашему мужу, чтоб он забрал вас?       — Не надо, — замотала головой Карима. — Ему рано вставать. Я сама. Сама... — она отстранилась от Фила. — А как же вы? Вы-то как с ней теперь? — посмотрела она на его осунувшееся лицо с тревогой и жалостью.       — Всё будет хорошо, — попытался улыбнуться Филипп. — Я вызову врачей, ей помогут.       — Ей не помогут, — вдруг тихо и печально ответила Карима. — У неё в сердце полно джиннов. Тьма, — добавила она. — Ей нужно к богу. Только он и поможет.       Фил не знал, что возразить или добавить. Он не верил в бога, как впрочем и в медицину, в джинов, терапию, суеверия и фармакологию, везение и невезение. Только в себя. Фил доверял только себе, и сейчас он очень отчётливо понимал, что его матери ничем помочь нельзя, что, пока она жива, и ему самому никто не поможет. Эта ноша только его. А ещё он знал, что расплачивается всю свою сознательную жизнь за грехи другого человека. За грехи своего отца. Это его так люто ненавидела мать, это из-за него она стала ненавидеть и Фила. И в какой-то миг, совсем чуть-чуть Фил и сам отца возненавидел. Незримого, неизвестного, даже безымянного — мать всегда ему говорила, что даже отчество дала по имени деда Филиппа, а не как принято. Сергеем был её отец. Фил даже имени этого человека не знал. Он был мифом, призраком, бестелесным образом. Мужчина из иллюзий, в длинном пальто и с добрым взглядом, окутанный дымкой детских наивных надежд.       Фил проводил Кариму, тихо закрыл дверь за ней и в нерешительности замер возле материнской комнаты. Он не в первый раз вот так стоял, обдумывая, что делать, он не в первый раз брал на себя эту кошмарную ответственность.       — Мам, — собравшись с духом, зашёл Фил в комнату. — Мам! — позвал он громче.       — Чего тебе? Где твоя чёрная? — обернулась к нему мать, и Фил понял, что на этот раз она его узнаёт.       — Карима ушла, — осторожно сказал он и подошёл ближе. — Дай мне это, — протянул он руку к осколку, который по-прежнему сжимала мать. — Отдай, пожалуйста, ты порежешься...       — Я и хочу себя порезать, — вскинула мать осколок, и Фил отпрянул.       — Мам, пожалуйста, успокойся. Если ты не отдашь это, мне придётся вызвать врачей, и они тебя заберут, — он старался говорить как можно спокойней, убедительно, не угрожая, но предостерегая. — Пожалуйста, отдай мне. Карима ушла и больше не вернётся. Я найду кого-то другого...       — Мне никто не нужен! — крикнула мать. — Это твоя обязанность за мной ухаживать. Я твоя мать! Я тебя, скотину неблагодарную, родила!       — Ты же знаешь, — всё так же спокойно говорил Фил, понимая, что малейшее колебание в голосе может вызвать новую вспышку ярости. — Я не всегда могу быть рядом. Я ведь работаю, у меня есть дела.       — Работает он... — презрительно фыркнул мать. — Это не работа. Ты сроду что такое труд не знал и не нюхал. Всё на готовенькое! Он работает...  Работяга нашёлся! Деловой!..       — Мам, отдай мне это и давай ложиться спать. Я очень устал. И ты тоже устала. Уже поздняя ночь. Мне рано вставать.       — Спать?! — посмотрел на него мать с изумлением. — Как я могу спать, когда они тут ходят?!       — Кто они? — с прорвавшимся отчаяньем спросил Фил.       — Все эти чёрные, — забегали глаза матери. — Цыгане! Грязные твари! Они ждут на лестнице, ждут, когда ты уйдёшь. Убьют тебя и меня. Я слушала, как эта ведьма говорит по телефону. Она думала, я ничего не понимаю на её тарабарском, а я всё понимаю и слышу. Они хотят...       — Мама! — прикрикнул Фил, останавливая этот поток. — Там никого нет! Нет, понимаешь? И никто не собирается нас убивать. Это всё твои фантазии... — он поморщился, понимая, что сотрясает воздух, что каждое его слово летит в пустоту. — Отдай мне эту штуку, — уже строго сказал Фил с нажимом, — или я вызову бригаду.       — Вызывай! — закричала истошно мать и несколько раз махнула в воздухе осколком. — Вызывай! Я им всё расскажу. Всё! Пусть знают, как ты измываешься над матерью. Сволочь! Сволочь ты, подонок!       И Фил сдался. Как сдавался всегда рядом с ней и с невозможностью усмирить её гнев, боль, недуг, как-то понять его и осмыслить. Он мог только принять то, что есть.       Фил вышел на кухню. Там царил беспорядок, видимо, Карима после приготовления ужина не успела прибрать. Гора посуды, в раковине ещё и овощные очистки, на плите не прикрытые крышкой котлеты. Фил совсем не кстати подумал, что котлеты выглядят аппетитно — пышные, с поджаристой корочкой и такие большие. Фил импульсивно накрыл сковороду крышкой, сел на диван и вызвал бригаду. К таким пациентам, как мать, всегда приезжала особая скорая. Психиатричка в народе. Пока ждал их, Фил достал нужные документы, сумку для вещей матери, собрал для неё несессер с пастой, щёткой, мылом и прочим.       Бригада приехала спустя час. Неторопливо вошли в квартиру трое мужчин. Один старше других и в халате поверх синей стандартной формы, ещё двое явно младше, сильно крупнее и без халатов — санитары.       — Ну что тут у вас? — с порога спросил врач, устало глядя на Фила.       — Вот документы, там всё написано, — протянул Фил бумаги. — У неё срыв, — кивнул он в сторону комнаты.       Врач нехотя взял документы, бегло окинул их взглядом.       — Понятно, — вернул он бумаги Филиппу. — Ну а сейчас что конкретно произошло?       Санитары со скучающим видом смотрели по сторонам.       — Она агрессивна? — спросил врач.       — Вообще-то обычно нет, — запнулся Филипп. — Разве что на словах. Но сегодня она пыталась порезать свою сиделку и меня. Но в основном она угрожает покончить с собой. И у неё снова навязчивые состояния. Мерещится всякое: убийцы, сговоры... — он опустил глаза, — В общем, всё как обычно.       — А может, и не мерещится, — скривил губы врач в подобии ухмылки. — Знаете, вот Хемингуэй думал, что за ним слежка, и все считали его сумасшедшим, а спустя годы выяснилось, что ему ничего не казалось, и всё было правдой.       — Мне кажется, — ледяным тоном ответил Филипп, — аналогия совсем не уместна. У моей матери давно поставленный диагноз, плюс деменция.       — Да понятно, — отмахнулся врач, словно расстроенный каплю, что шутка его не нашла отклика. — Ну показывайте. Куда идти? Что принимали? — на ходу спросил он.       — Все рецепты у меня тут, — стал рыться в бумагах Филипп.       — Потом, потом, — остановил его врач. — Ведите.       — Да вот она, тут, — указал Фил на первую дверь в коридоре.       — Паш, давай, — кивнул на дверь врач одному из санитаров.       Паша, почти под два метра ростом, широкоплечий, как Геркулес, открыл дверь и вошёл. Фил услышал, как санитар поздоровался и ответный голос матери:       — Ты ещё кто?       Следом за санитаром вошёл врач, второй санитар остался у входа в комнату.       — Ну здравствуйте, — услышал Филипп голос врача. — Рассказывайте, что у вас произошло? Зачем вам это? Опустите-ка на пол, нам это не нужно...       Фил не стал заходить вместе с ними, он будто остекленел, какое-то отупение и бессилие накатило. Он пошёл в кухню и стал дожидаться там. Знал, что сейчас мать наговорит им кучу неправды, обвинит его во всех смертных грехах, опозорит, унизит, вывернет всё наизнанку, выдавая плоды своего воспалённого воображения за истину. Но также он знал, что врачи, слава богу, неплохо всегда отличают болезненный бред от реальности.       Прошло около двадцати минут. Фил всё это время думал только о котлетах, стоящих на плите, почему-то они его, как выбранная константа покоя, стабилизировали, не давали скатиться в паническую атаку.       — Мужчина?! — услышал он окрик врача. — Где вы?       Фил вышел из кухни.       — Собирайте её, — без эмоций сообщил врач. — Мы хотели вначале везти её на Костюшко, у неё с давлением нехорошо. Но она наотрез отказалась и просит на Пряжку.       Фил кивнул. Это тоже было обычное дело. Очевидно, что матери привычнее в знакомых за столько лет стенах.       — Одевайте её. С собой самое необходимое только. А завтра после обеда, если что, заедете на отделение — довезёте.       Фил послушно кивнул и вошёл в комнату. Врач и санитар-Паша вышли, а второй санитар остался, как и был, возле двери. Фил стал доставать одежду матери, стараясь на неё саму не смотреть. Мать сидела молча всё в том же кресле, осколка в руке уже не было, но на столе лежал шприц и спиртовая салфетка. Врач сделал ей какой-то укол, и теперь она сидела такая тихая, присмиревшая, будто уменьшившаяся в размере.       Фил стал её одевать. Брюки с флисовой подкладкой, носки, футболка, свитер. Хотел причесать — волосы у матери были короткие и все седые, поредевшие, но всё ещё жесткие. Фил протянул руку с расческой, но мать вдруг подняла на него взгляд, и Фил убрал руку, словно обжёгся. Возможно, укол подавил в ней агрессию, возбуждение, отнял голос и силы, но никакой укол, никакое лекарство не могли стереть ненависти в глазах — её чёрное пламя взметнулось, рассекая Филиппа надвое, словно карающий меч, пополам. Губы матери скривились в неприятной усмешке.       — Ты тоже узнаешь, что такое одиночество, бессилие, горе, — тихо, почти шёпотом, но так, чтоб Фил точно услышал, сказала она. — Непременно узнаешь.       Фил свёл брови и отошел от неё, хотел сдержаться, но воля и стойкость были почти на нуле, поэтому он ответил.       — Благодаря тебе, я знаю всё это с трех лет, — процедил он. — Никто не сможет причинить мне больше вреда, не сможет сильнее ранить, чем это делала и до сих пор делаешь ты.       Мать опустила глаза и промолчала.       — Она готова, — обратился Фил к санитару. — Вот ещё плащ, — протянул он санитару добротный, новенький, купленный им недавно бежевый плащ и лёгкий шарфик.       И всё закончилось. Все ушли. Фил закрыл дверь и остался один. Он оглядел коридор, распахнутые настежь все двери, следы на полу от разных ботинок, грязь, остатки еды, и его замутило. Он как в тумане прошёлся по всей квартире, закрыл двери, взял пакет и собрал мусор — осколки, шприц, раздавленный ужин, распахнул форточки и только потом без сил рухнул на диван в кухне.       Словно во сне он чуть позже поставил перед собой сковороду с котлетами и стал их есть, прямо холодными, без тарелки и вилки — руками. Он жевал, и к нему постепенно, медленно, капля за каплей возвращались спокойствие и рассудительность.       Первым делом оставить заявку на завтра на клининг, не забыть позвонить лечащему врачу в стационар и узнать, что привезти, кинуть в багажник «ходули», их-то точно надо будет везти,  подбить график, сдать зимнюю одежду в химчистку... Все эти мысли мелькали одна за другой, выстраиваясь в привычный порядок. Всё. Всё закончилось. Теперь минимум полгода он может дышать полной грудью.       Он съел три котлеты и пошёл в душ, и почему-то там эта мясная-жареная сытость, ударившая в желудок, подкинула ему горсть воспоминаний. Фил так чётко и ярко вдруг вспомнил, как стоял и давился своими слюнями, обмирая от ужаса, но стойко перенося ненужную ему совершенно гастроскопию. Ему было тогда лет одиннадцать или двенадцать, и мать была одержима идеей, что у него язва желудка, а может быть, и вообще рак. И ни один врач и уж тем более сам Филипп не могли её разубедить. Нескончаемые анализы, баночки, утренние голодания, исколотые вены и как апогей — чёртов шланг. Это было после того, как в итоге множества процедур и скандалов мать не смогла подтвердить у него туберкулёз и аллергию, но перед тем, как из-за небольшого запора стала говорить-внушать всем, что у Филиппа наверняка рак прямой кишки. То был новый потом виток унижений и ада.       Спустя время, уже взрослым Фил, вспоминая всё это, стал понимать, сколько насилия он перенёс над своим телом, не говоря о душе. Вполне узаконенного насилия, легального, бесчинного, бессмысленного и беспощадного. Все его воспоминания о детстве были связаны не с чем-то детским, простым и наивным, как какие-нибудь покатушки на санках, купание, весёлые смены в лагерях, футбол или даже дворовые драки. Нет. Всё его детство — это насилие. Тихое, незаметное постороннему взгляду, обоснованное, прикрытое, припорошенное заботой и материнской тревогой.       К горлу Фила ощутимо подошла тошнота, и он едва успел выбежать из душа в туалет. Его рвало мясом, котлетами, соком, его рвало прошлым и настоящим, обидой, злостью, виной, гневом.       Обессиленный, выжатый, опустошённый, он еле дошел до постели и рухнул в неё, словно в воду, не чувствуя тела.       Занимался рассвет, в приоткрытые окна засвистел ветер и забил мелкий дождь. Свежий воздух трезвил голову, дыхание Фила стало ровнее и глубже, и он почувствовал, что стал замерзать. Но окно закрывать Фил не стал, а укутался, будто в большой пуховой кокон, в своё одеяло, сжался в комок, унимая дрожь, принимая тепло, и закрыл глаза.       Он не знал, что такое любовь. Он и сам не умел любить. Не понимал, что это значит, как это получается у других. Секс, подарки, немного веселья, секс... Как любить? Как это случается, как происходит? Его можно любить? А он сам когда-нибудь сможет?       Фил взял телефон и набрал сообщение.       «Пойдем в кино на ночной сеанс?» Ответ пришёл, к его удивлению, сразу.       «Я не люблю трахаться в публичных местах. Это всегда неудобно и типа не кайф для меня».       «Не трахаться, — написал Фил, улыбаясь, — кино смотреть! Попкорн, пиво, за руку тебя подержу», — и добавил смайлик.       «Извращенец, — ответил Паль и тоже добавил смайлик с ухмылкой. — Ок. Идём».       Фил отложил телефон и, едва закрыв глаза, тут же уснул.