Паль

эй, мой лучик, давай уедем?

сядем в поезд из ржавой меди,

накачаем себе комедий,

чтоб в пути не пришлось скучать.

побываем в Париже, Ницце,

говорят, там легко влюбиться.

(я влюбился в твои ресницы и в округлый изгиб плеча.)

время жить: подниматься поздно,

целоваться, пока есть воздух,

собирать золотые звёзды —

будто ягоды, в две руки, —

танцевать, пока держат ноги,

забивая на все тревоги,

проходить на двоих дороги,

горы, реки, материки.

находить красоту повсюду,

по-наивному верить в чудо,

сладким мёдом лечить простуду,

поцелуем лечить печаль.

говорить о большом, о сильном,

рвать тяжёлые апельсины

и сидеть под бескрайне синим,

попивая горячий чай.

спорить, злиться и сквернословить,

шею метками рвать до крови,

петь заевшее «all my loving»

и ловить волосами дождь.

в взглядах ласковых растворяться,

греть дыханием жарким пальцы,

гордо бремя нести скитальцев.

эй, мой лучик, пора.

идёшь?

@Сделай громче

      Фил очень хотел уснуть. Очень. Благо ему не нужно было рано вставать: репетиция назначена перед самым спектаклем, а значит, как минимум до обеда он был свободен. Фил хотел заснуть. Но не мог. Конвейерная лента мыслей не давала покоя, не отпускала, тянулась, тянулась, однообразная, серая, бесконечная, монотонная, как метроном. Взгляды, улыбка, нежные руки, неаккуратный рыжий завиток возле уха, прозрачные глаза, алые розы — унижение и сжигающий стыд за себя. Утешало лишь то, что он не потерял лица, смог сдержаться и выкрутить руль, съезжая с опасной дороги. Но как же хотелось, боже, как же Филу хотелось разбить что-нибудь, что-то ударить, сломать, крикнуть громко и страшно: «Да блядь! Сука! Мать твою!» — но даже наедине с собой он себе этого не позволил. Отчаянно пищала гордость внутри: «Много чести», — и горечь растекалась по телу, там, где ещё совсем недавно шелестели поля васильков и пшеницы.       Эти мысли словно изжога. Муть. Разлитие желчи. Розы? Серьёзно?! Бойфренд? Ты правда это сказал? Ты, почти тридцатипятилетний взрослый мужик, сказал это какому-то объебосу?! Смазливому личику! Наглому мелкану, не имеющему ничего за душой, да и насчёт души были сомненья. Ты! Филипп Зебницкий! И этот тупой недомерок.       Фил очень хотел уснуть. Очень. Он выпил немного вина, но оно не сработало. Выкурил подряд пять сигарет, получив только позыв к тошноте. Выключил свет, задёрнул все шторы, лёг, закрыл глаза. Он пытался заставить себя уснуть. Но сон бежал от него, а конвейерная лента продолжала свой медленно-неустанный безжалостный ход.       В восемь утра, так и не сумев поспать, Фил с какой-то маниакальной резвостью схватил телефон и листанул ленту. Вот оно! То, чего он ждал и знал, что увидит, то, что стало последней каплей, её ему и не хватало. Пост Пали. Две фотографии. Роскошный букет, небрежно брошенный на столе — россыпь алого на прозрачном. И сам Володя, томно прячущий лицо в этой охапке роз, так же, как сделал это в машине.  Прикрытые глаза, полуулыбка.       «Сегодня я просто принцесска. Кино, вино и никакого домино. Делитесь опытом, котаны, вам ваши бои дарили цветы?»       Фил разглядывал фотографию и чувствовал, как злость заполняет каждую трещинку. Но было и ещё кое-что. Навязчиво, неотступно, красной строкой поверх гнева шло мелодичное, тонкое, на одной протяжённой си-бемоль: «Как же он хорош! Сука! Как же хорош!» — очертание скул, опущенные ресницы, абрис краешка губ, белая кожа, длинные пальцы, обнимающие лепестки. Принцесса, нимфа, лесная дриада, свет зари, летящий по небу*.       И словно выключатель сработал — Фил так и уснул, держа в руке телефон и разглядывая лицо Володи. Долгожданные чёрные воды забытья сомкнулись над головой, и теперь в этом беспокойном сумраке главное было не оглянуться.       А днём Филу предстоял отрезвляющий визит в стационар. Нужно было завезти вещи и поговорить с врачом.       Выйдя на улицу, Фил почувствовал, что уже совершенно весна. Потеплело, и он даже не стал набрасывать плащ, а оставил его в машине вместе с зонтом. Солнечный день, согревающий, обещавший скорый расцвет.       Он подъехал к стационару за час до репетиции, надеясь на быстрое завершение дел. Оставил пакеты в приёмке, подписал одежду и памперсы, выслушал короткий рассказ медсестры о том, как вела себя мать при поступлении.       — Мутное совсем сознание было. Всё кричала и плакала, и проклинала всех. Григорий Петрович даже подумал, что она совсем лекарства не принимала.       Фил покачал головой. Лекарства давали. А вот проглатывала она их или нет... не проверишь.       Григорий Петрович, лечащий врач, принял Филиппа без проволочек. Посетителей других не было — не день визитов, а то порой к нему очередь выстраивалась на пол-этажа.       — Картина стандартная. Рецидив, — очки блеснули в холодном свете жужжащей лампы. — В этот раз, конечно, совсем не долго она у вас продержалась. Но это тоже не удивляет. Я думаю, к сожалению, Филипп Сергеевич, но улучшений в будущем нам ждать не придется, — врач поджал губы. — Возраст, — развёл он ладони. — Время продуктивных реакционных мер давно ушло.       — Григорий Петрович, я уеду на следующей неделе. Гастроли. Почти на месяц. Напишите, если что-нибудь нужно, я привезу до отъезда. Лекарства... или что-то ещё? Сегодня я оставил на пункте памперсы и одежду.       — Далеко едете? — улыбнулся врач.       — Владивосток.       — Красивый город, — кивнул врач. — Я бывал пару раз, — он написал на бумажке несколько наименований лекарств. — Это для укрепления иммунитета и для костей.       Фил взял бумажку, положил в карман.       — Я привезу. И звоните, если что, а я, как вернусь, сразу заеду.       Пообедал Фил на бегу — съел в машине купленный в маркете онигири, в гримёрке уже выпил кофе и, стянув свитер, в одной футболке вышел к оркестру.       — Драгоценные мои, — поприветствовал Фил всех, — сегодня последний спектакль, так что предлагаю выложиться на все двести! Я поведу специально потише вначале, чтоб сохранить силы к середине и не расплескаться под финал. Внимание! — он поднял руку. — Глаза! — С четвёртой фразы...       И неожиданно всё забылось. Гастроли, Володя, мать, тревожная трель весны. Фил качался на волнах гармонии, управлял этим морем, стихией, подводным царством, взывал к его капризным богам, взмывал в небеса.       — Мягче, мягче вот здесь! — кричал он, не останавливая оркестр. — Целой, пожалуйста, целой берём и выводим перед ариозо.       Под футболкой билось горячее сердце в такт с ударными, ткань стала липнуть к спине. Без остановки. Вперёд, вперёд! Волна за волной.       — Арфу не слышу почти! Не отставайте! — крикнул Фил, заводясь. Ах, если б вот так же сыграть на спектакле. Широко, просто, без вокальных оков. Только музыка. Фил вскинул руки, влажные кудри взметнулись, красиво спадая на лоб. Первый акт на одном дыхании. Идеально. — Перерыв, — чуть сипло объявил Фил и спустился с помоста.       В гримёрке он тут же переодел футболку, выпил воды, зачесал назад гладко волосы и бросил взгляд на телефон. Вот совсем не собирался смотреть. Совершенно. Но посмотрел. Новый пост Пали. Он стал читать и даже присел в кресло.       «Вы, наверное, часто проходите через такое, а я испытываю подобное первый раз. Я как котенок, для меня все-все в новинку. Поделюсь с вами эмоциями.       Сегодня я понял, что значит скучать по кому-то. Скучать именно физически (да-да, как быстро ваш Пальчик подсел на один-единственный хуй), самому смешно, если честно. Но я словил сегодня это ощущение. Проснулся и думаю: «Хочу его руки. Его тело. Его даже голос». У него классный тембр, особенно шёпотом возле уха. Наверняка это быстро пройдёт, тем более, он уезжает надолго, и, скорее всего, через пару дней меня отпустит, но сегодня я просто в ахуе сам от себя, от того, как сильно хочу его рядом. Не думал, что так быстро возникает привычка, привязанность, может, даже зависимость. Вы знаете, обычно я устаю почти сразу, две встречи подряд для меня всегда был рекорд. Но сейчас я чувствую по-другому. Может, и на меня действует эта ваша весна, солнышко, птички, и хочется, как вчера — быть чьей-то принцесской.       Вы бы знали, как он смотрел на меня и как выглядел сам. Я прям залип. Он такой, знаете, весь строгий, высокий, но кудрявый, как баран, и это так мило. Особенно когда он вымок вчера под дождём. Просто очень хот выглядел. А ещё он пиздец умный, котаны, просто ходячая энциклопедия, и я неожиданно так с этого всего потёк. А у вас как дела? Тоже ударила весна по шарам?»       Фил лихорадочно прочитал несколько комментариев.       «Говно-весна, вчера расстался с парнем».       «Паль, ты крутой! Всё будет отлично!»       «Офигенное чувство. Завидую».       «Вот бы мне в кого-нибудь втрескаться и скучать, но у меня только кот)».       «Паль, ты наша принцесска всегда. Рад за тебя».       И ещё много комментариев в таком же духе.       Фил задумался. Вначале внутри полыхнула знакомая уже ярость в обнимку с обидой. Это же надо быть таким лицемером, так искусно водить всех вообще за нос. Но потом… Потом Фил перечитал пост, перечитал медленно, вдумчиво. Этот блог, пусть хоть что там Паль говорит, но этот блог и есть он сам. Автопортрет. Да, приукрашенный, да, с глазировкой, но всё же Фил чувствовал, что посты эти настоящие, как если бы Паль вёл дневник. По сути это дневник и был. И что мы имеем? Восторженный лепет увлёкшегося пацана. Никто не может так притворяться. Любое враньё, фальшь, игра всегда под собой что-то имеет, какое-то реальное чувство, событие, эмоции. Такие слова не возникают из пустоты. А Паль в этот раз транслировал вполне чётко: «Скучаю, хочу, жду, позвони». Может быть, не буквально, может, и не думая, что Фил прочитает, но подсознательно наверняка.       Скучать по кому-то... Фил размышлял об этом всю репетицию и даже после неё. Погружаясь в себя, он отпустил оркестр по вольным волнам и присутствовал в процессе лишь наполовину. Музыка звучала. Арии исполнялись. Садко любил и страдал, а Фил пытался вспомнить, скучал ли он по кому-нибудь хоть когда-то?       Скучал иногда, но не сказать чтобы сильно.       Вроде скучал по бабушке, когда та умерла, но это было очень давно, когда Филу едва исполнилось восемь. Скучал иногда по кому-то из институтских друзей, но тоже не так чтоб совсем на разрыв. Скучал немного по Ромке после того, как они разошлись, но скорее даже не по нему самому, а по телу, заботе. Скучал пару раз по тому парню, с которым их связывал только регулярный секс какое-то время, и с которым они так резко и больно расстались, точнее, просто видеться перестали, потому что Фил начал немного привязываться, а тот парень был холоден и печален, как тень. Скучал по городам, где ему было хорошо и свободно. По музыке, которая порой покоряла. По отдельным моментам восторга или покоя. Но никогда не скучал по любовнику. По любви. По чьим-то рукам, глазам, жестам, словам. Не терзался ночами, не забывался, не питал пространных иллюзий, не ревновал и не рвался. Никогда.       Или... Или всё же скучал?       По Володе.       Принять эту мысль было внезапно волнительно до иголок под кожей, до странного покалывания у загривка.       «Я скучаю по нему. Я хочу его видеть. Хочу услышать его голос и смех. Я скучаю! Я ни о чём не могу больше думать...» Это озарение — световой столб. У Фила не было блога, дневника, очень близких друзей, чтоб поделиться таким открытием. Но у него была музыка. Был третий акт. И взмывали смычки, лился свет бесконечный, громадный, топящий, свет из звука, из сердца Филиппа, из его жара — не нежность, не трепет, не осторожность, а бушующий смерч, поднимающий со дна души Фила сокрытое, поднимающий волны и сокровища подводного мира, поднимающий зрителей со своих мест для шквала аплодисментов.       Фил кланялся после спектакля, сдержанно улыбался, переполненный тайной, принимал цветы и поздравления от коллег. Дважды выходил на поклон из-за кулис, но думал только о том, чтоб скорее покинуть театр и позвонить Пали. Жизнь очень короткая штука. В свои блистательные тридцать четыре Фил уже понимал это. Он на пике успеха, и не хватало лишь одного. Ему сейчас не хватало лишь одного! Смешливого рыжего беса под боком.              От прыжка до полёта, как сказано, один шаг. Фил сел в машину, всё ещё в отзвуках гула оваций, в выкриках «браво», на мгновение почувствовал, что волнуется, и это было так странно, но и приятно. Он волнуется! Волнуется перед звонком парню. Кому рассказать — не поверят.       Пять гудков. Паль по обыкновению не спешил снимать трубку.       — Фил? — удивлённое, громкое, но не безликое-безымянное «Кто?», «Да» или «Алё».       — Привет, — улыбнулся Филипп, и по всему телу побежали мурашки. Да, господи боже, он ведь и правда скучал, так скучал! — У меня есть предложение, — радостно выдохнул Фил.       — Какое? — совершенно так же несдержанно ответил Паль. — Мне приехать? — и в голосе столько готовности.       — Хорошо бы, — искренне посетовал Фил. — Но не сегодня. У меня весь день завтра расписан почти по минутам, — скривился он, понимая, что день и правда будет безумным. — Но у меня перед гастролями три выходных, — выдохнул он. — Давай съездим куда-нибудь? Я знаю хорошее место. Домик, лес, баня, бассейн, тишина. Хочу отдохнуть. Поедешь со мной? Послезавтра, — уточнил он и в ожидании замер.       — Да, я поеду, — не раздумывая ответил Паль.       — Я заеду в восемь утра. Напишешь мне адрес? — попросил Фил.       — Я не знаю пока, где завтра буду, — задумчиво ответил Паль. — Напишу позже, хорошо? Что брать с собой? — уже снова через улыбку спросил он. — Мы будем одни?       — Свитер, плавки, зубную щётку, — хмыкнул Фил. — Конечно, мы будем одни, — закатил он глаза.       — Ну мало ли... — рассмеялся Паль. — Вдруг ты меня в сауну на кружок зовёшь.       — Володь, — строго ответил Фил, — меня перестали веселить твои подобные реплики. Я понимаю, что это твой такой вайб, но давай со мной без него, ладно?       — Ничего не могу обещать, — как всегда выдал Паль. — Да и, знаешь, осторожность не повредит, ты сам говорил.       — Меня уже радует хотя бы то, что ты задумываешься о таком, — усмехнулся Фил. — Это очевидный прогресс.       — Я рад, что ты позвонил, — вдруг тише сказал Паль, и всё внутри Фила сжалось, посыпалось серебром.       — Я тоже рад, — честно признался он. — Хотя и не собирался.       — Хорошо, что ты передумал, — очевидно с лукавой улыбкой ответил Паль.       — Поглядим, — сказал Фил, представляя себе сейчас лицо Володи: бледные губы, тревожные пальцы. «Поглядим, хорошо это или нет», — уже додумал он после сброса.       Филу и правда предстояло переделать тысячу дел. Во-первых, он срочно забронировал домик, что стало чудом, так как майские всегда расписаны чуть ли не за полгода вперёд. Но тут повезло, кто-то в последний момент отказался, а Фил перехватил. Удача ему улыбалась. Ещё нужно было собрать чемодан, оплатить все счета, купить и завезти лекарства в стационар, заехать в «Империал-холл» и к одному из учеников. И ещё с десяток мелочей, которые стоило подвести к заключению, чтобы уезжать на гастроли со спокойным сердцем и совестью.       И весь день с утра и до позднего вечера Фил крутился как белка в колесе — на износ, но всё успел, смог, выполнил. Во второй половине дня ему пришло сообщение от Володи:       «Я буду дома. Ярославский, 3. Попробую не проспать».       «Разбудить тебя в 6?» — ответил Филипп, мысленно отмечая, что Паль сообщил ему свой адрес — Ярославский проспект это Удельная, а он говорил тогда, что живёт возле Сосновского парка.       «В 6 утра меня безопасно будить только ртом», — прилетело мгновенно.       «Так и буду делать все последующие дни», — с улыбкой написал Фил.       Паль прислал в ответ расплывшийся в лужу смайлик, а Фил даже сглотнул, так красочно себе представляя, как он целует нежную кожу на бёдрах, лижет член, берёт его в рот и чувствует, как Володька просыпается, вздрагивает, сонно запускает пальцы ему в волосы и вздыхает так сладко-сладко, ещё не до конца пробудившись.