Паль

Моя правда скрыта от случайных глаз,

запах твоей кожи я храню во сне.

Не мешай мне думать, что лишь в этот раз

Ты вернешься ночью вовсе не ко мне.

Ты уже не помнишь, как меня зовут.

Не беда, ведь имя это просто звук.

Голос твой способен рассказать, как ждут

Каждое касанье беспокойных рук.

Моё сердце где-то по пути к тебе,

Цифрами в билете — верхняя, плацкарт,

Тонкими стежками по моей судьбе.

Помоги не сбиться с компасов и карт.

Помоги проститься с тем, что не сбылось,

Помоги дождаться утренней зари.

То, что между нами, пусть не прижилось,

Я тебя услышу, только говори.

@Маленький Ницше

      Двенадцатичасовой перелёт это всегда испытание. Но Фил выдержал его с лёгкостью. Во-первых, он, разумеется, выспался, не сказать, что по-королевски, но восполнил всё то, что катастрофически не доспал за последние перед вылетом сутки. А во-вторых, в голове Фила зрела мелодия, не давала покоя, и он половину пути записывал рождающиеся в нём ноты, и ему казалось, что выходит что-то чудесное.       Сутолока аэропорта, гомон коллег, размещение в гостинице. Фил устал и, войдя наконец-то в свой номер, первым делом пошёл в душ. По внутреннему, пока ещё Петербургскому времени, для него было только восемь вечера, но во Владивостоке была уже глубокая ночь, а когда Фил вышел из душа и разобрал вещи, наступило раннее утро. Фил решил не ложиться. Вечером предстоял первый спектакль — колесо завертится, он привыкнет к новому графику, ритму.       «Я долетел. Гостиница кошмарная, но мне всё равно, — написал он сообщение Пали и, подумав, добавил: — Думал о тебе почти весь полёт».       «Нашел о чём думать, — пришёл ответ. — Говорил тебе: скачай фильм».        И чуть позже Паль неожиданно написал:       «Пришли мне фотку с языком, — и смайлик. — Хочу подрочить».       Фил рассмеялся.       «Я так понимаю, это должен был быть комплимент?»       «Не просто комплимент, а признание выдающихся достижений!» — ответил Паль.       «Ну всё, могу выходить на пенсию, больше мне стремиться не к чему», — написал Фил и, подойдя к зеркалу, сфоткал себя с высунутым языком и отправил.       «А ты тогда скинь свою клёвую задницу», — дописал он.       «Идёт», — прилетело мгновенно, а спустя пять минут пришло фото: Паль со спущенными штанами снял в зеркало свои ягодицы — беленькие, маленькие. Фил тут же почувствовал, что скучает.       «Что же ты со мной делаешь! Теперь мне ещё хуже из-за того, что я не могу эти классные булки все искусать».       «Искусай другие», — ответил Паль.       «Другие я не хочу», — неуверенно написал Фил, но Паль не ответил.       И не отвечал больше вообще, хотя Фил писал иногда. Просто так. Делился впечатлениями от города. Шутил. Ответом было глухое молчание.       Три дня безмолвия, но Филу некогда было особенно обращать на это внимание. Водоворот дел и забот закружил. Новая сцена, директора, администраторы, ассистенты. Иной уклад во всём, иная механика. Ко всему нужно было привыкнуть, под всё подстроиться. Репетировали, работали много. Звук распространялся здесь по-другому, и приходилось менять тактику, переделывать что-то буквально на ходу, от этого музыканты нервничали и терялись, но всё же все они были настоящими профессионалами и ко второму уже выступлению пообвыклись, нашли общий баланс.       Радовала погода. Во Владивостоке было теплее, вполне уже можно ходить в одной рубашке, и воздух был гуще, насыщенней, ярче, казалось — его можно было потрогать.       После четырёх дней блистательных, но утомительных выступлений, в первый свой выходной Фил решил прогуляться по городу. Он, как всегда, не стал составлять компанию коллегам, предпочитая блуждать по городу в одиночестве. Во Владивостоке он был в третий раз, и кое-что уже было знакомо. Фил не боялся заблудиться, напротив, даже хотел заплутать по незнакомым улочкам, свернув где-нибудь, увлёкшись архитектурой.       Фил начал с набережной, выпил там кофе, позавтракал, полистал телефон. Все эти дни, не получая вестей от Володи, он, конечно, просматривал его блог. Посты появлялись минимум два раза в день, и это было отрадой, но и постоянным напряжением. Паль красовался на улицах города, в разных кафе, клубах, часто на фотографиях он был не один: горящие глаза, надменные губы, бокалы и люди, люди, так много людей возле него. И все они молодые, красивые, яркие, беззаботные. Фил смотрел на эти глянцевые блестящие кадры и чувствовал себя серой тучей, причём тучей на все свои тридцать четыре. Тревожило ли это Фила? Все эти люди... парни, мужчины. Возле Володи. Он среди них. Беспокоила ли Фила несдержанность Пали? Пожалуй. Не то чтобы Фил рассчитывал на какую-то верность. Разумеется, нет. Ещё до отъезда он понимал, что Паль не из тех, кто станет смиренно ждать чьего-либо возвращения три недели! Между ними не было ничего прочного, ничего чёткого, только космос. Тот самый космос, мелькавший в глазах, губах, жестах, дыхании. Они были рядом, и была эта вселенная на двоих. А порознь не было ничего. Разве что Фил несильно, но тосковал, и частенько в душе у него звучал тот самый вальс номер два, который он почему-то услышал в себе тогда, на веранде коттеджа, когда они с Володей встречали вместе рассвет.       После пяти дней молчания Фил оставил попытки писать, всё, включая посты, указывало на то, что Паль стряхнул Фила с себя, как отряхивает с оперения капли вздорная птица. Фил рассуждал о том, задевает ли его это всё? Это молчание, эта небрежность, эта неверность, если можно было такое вообще упоминать относительно них двоих. Задевало. Но не глубоко. Филу нечего было вменить Пали. Никаких обещаний, слов, фраз, неосторожных намёков. Фил и сам всё это прекрасно умел. Уходить, лавировать, огибать, давать ровно столько, сколько готов был отдать. Паль был таким же. И это даже не коса с камнем. Скорее созвучность и нежеланье меняться.       «Искусай другие», — последнее сообщение от Володи, и Фил решил им воспользоваться.       Он знал места, ещё с предыдущих поездок, где легко можно было найти себе приятную компанию на вечер-ночь. Фила ничего не сковывало. Он был приезжий. Сегодня здесь — завтра нет. По-своему легкодоступный для развлечений.       Вечером Фил зашёл в один умеренно шумный бар, заказал коктейль, посидел, послушал музыку — на маленькой сцене играли джаз, просканировал зал и уже через полчаса приметил симпатичного парня лет тридцати. Тот тоже сидел один и тоже поглядывал на других тем особенным взглядом, который Фил узнавал безошибочно. Фил подсел к парню ближе и спустя с десяток минут завёл непринужденно беседу.       Разумеется, интуиция его не подвела. Гриша, так звали парня, был именно тем, кто нужен. Приятный, ухоженный, знающий чего хочет, но не фривольно-фамильярный и не кокетливый — это Филу понравилось. А ещё понравилось крепкое тело, красивые руки, и Гриша чудесно пах, остроумно шутил. Отличный вариант. С первой попытки в десятку.       Уже в своём номере, пока Гриша принимал душ, Фил посмотрел в новостную ленту. Свежий пост Пали. Он танцует в гуще людей, в руке искрится бокал шампанского, голова откинута на плечо кого-то не попавшего в кадр.       Гриша вышел из душа в одном полотенце. Фил подошёл и страстно поцеловал его, глубоко, властно. Он очень давно не целовался. Долго, со вкусом, влажно и жарко, отчаянно сексуально. И телу было приятно, оно откликалось, но мысли Филиппа были далеко — он будто и вовсе не участвовал в этом процессе. Язык сталкивался с языком. Полотенце упало на пол. Чужие крепкие руки ласкали его, чужое дыхание опаляло, во рту вкус коктейля и мяты и горького разочарования.       Гриша встал на колени и приступил. Фил прижался к стене и опустил на жесткие волосы руку — стрижка у Гриши была короткая. Ртом он работал умело, Фил откинул голову и закрыл глаза. А дальше он хорошенечко трахнул этого Гришу, кончил, откатился по простыне, мучимый желанием закурить и скорее уснуть. Секс — это секс. Не получить вообще удовольствия ещё нужно было бы постараться. Но всё это напоминало Филиппу те моменты, когда он выходил на сцену без эмоций и вдохновения, отрабатывал докучный спектакль как по методичке — взмах, взмах, поворот, поклон, аплодисменты.       Аплодисменты свои Фил получил и теперь — усталый Гриша прижался к нему жарким, липким боком и рассыпался в комплиментах о том, как Фил хорош, вынослив и не хочет ли он, кстати, повторить всё это несколько раз, пока будет в городе?       Фил ответил: «Конечно, детка, обязательно повторим, ты просто прелесть». Но мысленно уже знал, что они видятся в последний раз. То, за что Фил так любил секс — не случилось. Эмоций не было, не было ощущения полёта, свободы. Всё, в чём терялся, тонул раньше с почти каждым новым партнёром — всё исчезло. А механика Филу была безынтересна. Он слишком пресыщен подобным. Ему нужно было другое. Драйв, жизнь, покой, вспышка, умиротворение, радость, мгновение счастья. И всё это, похоже, осталось в родном гранитном чертоге. В Петербурге. Где-то посередине между его красной веткой и синей веткой Володи. А здесь... Здесь даже туман был тёплым, кофе кислым, люди шумными, и только море, море спасало Филиппа от грядущей хандры. Море было прекрасным, волнительным, переменчивым, приятно-знакомо-серым.       Фил часто стал ездить в Стеклянную бухту. Ему нравился местный пейзаж и возможность сесть где-то в скалах и подолгу смотреть на бесконечный, тревожный горизонт и людей, собирающих цветные стёкла с песка. Это было красиво и в определённой степени символично. Разбитые стёкла, резкие, опасные, омывались водой, превращались в гладкую гальку, и любой мог взять её, опустить в карман, увезти далеко-далеко и там оставить пылиться на полке. Не лучше ли оставаться острым стеклом? А не тем — доступным, округлым, удобным, забытым мгновенно.       Помимо спектаклей в местном, прекрасном, к слову, театре, в расписании их оркестра было ещё восемь концертных выступлений. Программу составлял сам Филипп, обговорив, разумеется, репертуар с дирекцией и музыкантами. Сошлись на два через два. Два концерта золотая классика — Чайковский, Бородин, Глинка и два для души Фила — Шостакович, Гершвин, Бернстайн.       — Давайте сегодня для сердца моего сыграем в начале вальс номер два? — предложил на репетиции Фил оркестру. — Порадуйте батьку, — смеялся он. — Шостакович у нас в крови. Это не просто какая-то база, но код, сплав в наших венах. Хочу сегодня, чтоб мы все кайфанули. Можете даже немного импровизировать, ругаться не буду. Но умеренно, да?       Оркестр понимающе засмеялся, и после они выдали такой эмоциональный заряд Филу, что уже на самом выступлении Фил всё ещё ощущал это единение, это братство. А ещё, дирижируя вальсом, он словно пел гимн тому дню, тем своим чувствам, желанию, трепету и восторгу. Тот рассвет и Володя в его руках, холод по ступням и то, как билось Володькино сердце, вот так же — аллегретто — томительно, нежно и пылко.       Концерт был блестящим. Наверно, лучшим за последнее время по ощущениям Фила и музыкальной отдаче оркестра. Коснулись сердец, просияли, утешили, вдохновили себя и слушателей. Восторг, браво. Цветы, цветы, цветы. Так много цветов! Фил горел, не скованный фраком — на концертах он всегда выступал в просторной чёрной рубахе. Он кланялся, улыбался, принимал восхищение.       А потом.       Потом он вернулся в свой номер и совершенно глупо напился. Один. В горькую. Почти без закуски. Он больше не хотел ни о чём думать, не хотел ни в чём сам себя убеждать, не хотел спорить с незримыми демонами. Он — Фил Зебницкий! Маэстро! У него блестящее будущее. И ему не нужен никто. Никогда. Он волк-одиночка. Звезда! А звёзды не отклоняются от своего пути и сияют ещё много лет, даже после того, как погаснут. Фил не хотел угасать и уж точно не так. Не в самом банальном смысле.       Лучше бы они никогда не встречались, лучше бы он не знал Паль вообще, не видел, не чувствовал, не желал. Но даже стальному Филиппу было такое, увы, неподвластно. Ни обернуть вспять, ни изменить.       Он любил.       И это было так же отчаянно больно-прекрасно, как вальс номер два.       Эти гастроли, поездка стала для Фила своего рода перезагрузкой. Музыка, море и меланхолия. Погруженье в себя. И, покидая Владивосток, Фил был ему благодарен. Лучшее место навряд ли можно было бы подобрать. Даже имя города отзывалось внутри Фила щемящей нежностью и абсолютно незнакомым томленьем в груди.       В самолёте Фил долго смотрел в иллюминатор, прощался с морем и с тем настроением, откровением, что получил в эти дни. Он возвращался домой. В летний уже Петербург. Возвращался, сгорая от нетерпения, нерва, тревоги и жажды. Он летел не просто домой. Он возвращался к Володе.

На острие,

На самом краешке

Хрупкой льдинкою на просвет

Ты гори,

Ты сияй пожалуйста

Ты молчи -

Это лучше чем Нет.

Не узнаешь...

Забудешь...

Не вспомнится...

Лёгким дымом,

Туманом,

Рекой

Унесла мой покой бессонница...

Я влюбился, хороший мой.

@Rinotik