Паль

Я искал тебя. заглядывал во все магазины, прилавки хранили твой запах теплого смеха и сухого вина. подозревал в твоей краже всех, включая кассиров, они ведь тоже могли смотреть в твои стеклянно-пустые глаза. так странно, в моем доме завяли все цветы. то ли из-за отсутствия тебя, то ли воды. то ли они решили, что здесь абсолютно бесполезно расти. собрали все пожитки радости и ушли. я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, чьи волосы цвета ржи а тонкие запястья лишь слегка на твои похожи, через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты. я искал тебя в каждой чертовой очереди магазина где ты?

Дзёси Икита

      В окно влетала свежесть ливня, где-то вдалеке пронёсся раскат грома. Фил открыл глаза и поморщился — голова болела жутко. Он осторожно пошевелился, чувствуя поверх себя лёгкую руку Володи. Фил ужасно хотел пить и, бережно отложив с себя Володину ладонь, выскользнул из постели.       В холодильнике нашлась холодная минералка, и Фил, прихватив её с собой, вернулся в комнату и прикрыл там балконную дверь, чтоб пол не залило дождём. Тёмно-серое небо низко нависало над горизонтом, и деревья внизу во дворе сильно раскачивались от резких порывов ветра. Фил поёжился и жадно приложился к минералке.       — Дай мне тоже, — услышал он голос Володи и обернулся.       Володя, приоткрыв пока только один глаз, крутился в одеяле, пытаясь выбраться из плена ткани, свёрнутой узлом у него в ногах. Фил подошёл, сел обратно на постель и протянул ему бутылку.       — Капец, — сделав несколько больших глотков, выдохнул Володя.       — Согласен, — хмыкнул Фил. — Это был перебор.       — Да ваще, — рассмеялся Володя в ответ и плюхнулся обратно на подушку. — Сколько время?       — Рано ещё, — лёг рядом Фил, прикуривая сигарету. — Восемь.       — Жуть какая, — поморщился Володя. — И чего ты вскочил? — он повернулся набок и сложил ладони под щёку.       — Полежу ещё, — выпустил дым Филипп. — Но мне скоро надо собираться.       — Опять? — недовольно сморщил нос Володя.       — Сейчас репетиции будут почти каждый день. Программа большая, и её к сентябрю надо освоить.       — А ты любишь это? — придвинулся ближе Володя и улёгся Филу на плечо.       — Что? Работу? — спросил тот, и Володя кивнул. — Да. Наверное... — хмыкнул Фил. — Скорее да, чем нет, — добавил он уже увереннее. — В любом случае, мне сложно представить, чем бы я мог заниматься, кроме музыки.       — А ещё это очень красиво, — улыбнулся Володя.       — Внешне да, — ухмыльнулся Филипп. — Но это титанический труд, если честно, много муштры, однообразия, сбитых пальцев, а ещё сплетен, интриг и не очень приятных людей. То, что видит зритель — это блестящий итог, но ему предшествует много крови и слёз.       — Искусство требует жертв?       — Постоянно, — затушил сигарету Филипп. — Вот, например, сегодня я точно хотел бы остаться с тобой здесь, а не пилить в дождь в пыльный зал и орать там часов шесть-семь кряду, — тихо рассмеялся Филипп и стал нежно поглаживать руку Володи от пальцев к локтю и обратно.       — Я бы тоже лучше весь день провалялся, — зевнул Володя. — Но мне придётся сегодня идти за рецептом. У тебя есть зонт? — спросил он.       — Есть, — кивнул Фил и повернулся набок к Володе лицом, и тоже зевнул.       — Я где-то слышал, — смотрел на него Володя и рассеянно водил рукой по его груди, — что если ты правильно, хорошо прожил жизнь, то после смерти попадёшь в лучший момент своей жизни или в самый тихий, спокойный. В общем, туда, где тебе было лучше всего.       Фил бегал по его лицу глазами и придвинулся совсем впритык, так, что их лица соприкоснулись, дыхание перемешалось.       — Я хотел бы, — шептал Володя, — попасть вот в сейчас, — тёрся он носом о губы Фила, — вот в этот момент.       Фил обнял его и вжал в себя. Он не знал, что сказать. Слова Володи прожигали его насквозь, горели внутри болью и счастьем. Это было сложное, противоречивое чувство, необъяснимое, но оно тлело в груди, жгло, жгло так, что стало жечь и под веками. Фил закрыл глаза.       — Давай ещё немного поспим, — тихо сказал он Володе в макушку и, плавно поглаживая его вдоль спины, подумал, что не будет сегодня бриться и завтракать, отжиматься, пить кофе, а лучше продлит это — сейчас. Может, действительно лучшее сейчас из всех, что были и будут.       Через пару часов, уже из машины Фил написал Володе сообщение.       «Я не стал будить тебя, рыжий комок. Нашёл вторые ключи, так что можешь гулять без оглядки. Позвони, как освободишься, может, поужинаем в центре?»       В полдень ему пришёл ответ:       «Из-за тебя я проспал! Бегу в поликлинику, потом заеду к себе, а то надоело в твоих шмотках гонять. Хотя они клёвые, и джинсы я тебе возвращать не собираюсь. Приеду на Невский часам к семи, могу даже зайти за тобой».       «Я не в театре, балбес, — написал в ответ Фил, — а в Империале. Но едь в центр вечером, я там тебя встречу».       «А, точно, сорян, я забыл. Позвоню».       И это было последнее сообщение от Володи, но тогда, в обед, Фил ещё об этом не знал и спокойно репетировал, пил кофе, спорил с коллегами, пил много воды. Похмелье не сильно, но сказывалось на его рабочем настрое, он был чуть более раздражителен, чем обычно, чуть более нетерпим.       — Я скажу вам сейчас, какие тут ноты — гарантирую, вы удивитесь! — рычал он.       — Пронумеруйте себе, что ли, такты! Сил нет всё это за вас делать!       — Альты, вот куда вы всё лезете? И ладно бы что-то приличное вылезало, а то фа-диез!..       — Осталось всего тридцать репетиций до нашего с вами позора!       Но оркестр не обижался. Старался. Они видели-слышали, что Фил прав, что работы ещё очень много. Почти все музыканты считали его справедливым, очень талантливым, даже весёлым, хотя и излишне порой эксцентричным, но Фил был уже более чем известен в их круге и потому, в общем-то, мог позволить себе эксцентричность.       К концу репетиции мигрень сошла на нет, Фил взбодрился и, прощаясь с коллегами, уже улыбался и даже хвалил их:       — Все молодцы. Отлично играли. Будем стараться...       Он спокойно переодевался в гримёрке, беспечно забронировал столик в популярном ресторане возле Манежки и не тревожился ещё несколько часов, пока не позвонил уже сам Володе, потому что от того всё ещё не было ни сообщения, ни звонка. Звонок прошёл, но Володя трубку не взял. И Фил всё ещё был спокоен. Поехал в центр, припарковался и сел возле фонтана Манежной площади. Курил. Смотрел на людей. Ждал. Позвонил снова. И опять ничего. Тут уже в первый раз несильно кольнуло, но это была ещё не тревога, а только её далекое эхо.       Спустя сорок минут он устал прозябать на скамейке и, написав очередное сообщение Володе, пошёл в ресторан один, скинув ему точку местоположения.       Суп. Звонок. Ничего.       Бифштекс. Звонок. Ничего.       Чай. Десерт. Гневное сообщение и звонок. Ничего.       Фил расплатился и вышел на улицу. Тревога уже была рядом, но всё ещё пока тихая. Он сел в машину, решая, куда ехать, что делать, и, не найдя ответа, поехал домой. Позвонив Володе уже из дома, он наткнулся на глухое молчание линий. Телефон был отключен.       Фил быстро прошёлся по всей квартире, наивно ища или Володю, или какое-то возможное объяснение. Но ничего не было.       Полотенце ещё вохкое на полу в ванной — Володя мылся.       Чашка в раковине — он пил чай.       На столе крошки и нож — ел бутерброд.       В спальне комок джинсов — ушёл, значит, в своих.       В коридоре отсутствовал зонт-трость.       Ничего не говорило Филиппу о том, что Володя не собирался вернуться, но и обратного, конечно, утверждать было нельзя.       Почему?!       И вот тут первый раз в сердце вонзилась игла паники. А вдруг?.. «Нет», — отгонял Фил чёрные мысли. Ерунда. Не бывает так. Не могло такое с ним, с ними произойти.       Фил попытался расслабиться и мыслить здраво. Самое простое предположение чаще всего самое верное. Просто Володя опять загулял. Не слышит звонка, а может, и разрядился. Всякое могло произойти, и вовсе не обязательно сразу думать самое худшее.       Фил листанул ленту канала Пали. Ничего. После вчерашней тусовки никаких новых постов. Последний был из такси. Фото их переплетенных рук и подпись: «Напился с бф. Он милаха. Покорил всех друзей, влюбил в себя каждого. Ну вы поняли, да? Теперь мой канал походу будет посвящён моему бою. Ха-ха».       Бессмысленно было предполагать после всего, что Володька просто свалил. Логики ноль. Значит, просто тусует. Ну что ж... Бывает. Он всегда был таким. Фил бы не удивился, если бы через час получил сообщение: «Отъебись!» Более того, он ему бы даже обрадовался.       Но не получил.       И тревога подступала всё ближе и ближе, сжимала в кольцо, и плевать на разумность и предположения. Домыслы вообще враг спокойствия. Но Фил не мог перестать представлять всякое... Думать ни о чём не выходило. Отвлекать себя искусственно Фил не умел. Он сидел возле балкона, курил и иногда набирал Володин номер, матерился, слыша очередное ничто, и снова курил.       «Он в порядке, всё хорошо, всё хорошо с ним, — убеждал себя Фил. — Просто дебил мелкий. Просто напился. Может, ебётся с кем-то».       А что? Они ничего друг другу не обещали, не обсуждали. Фил и сам-то не знал пока, чего хочет и может. Не успел такое толком обдумать. Всё так быстро случилось. Как будто мгновенно. Паль с ноги, сбивая двери с петель и замков, вошёл в его жизнь, обосновался в ней со своими острыми коленями, языком и рыжей улыбкой, захватил всё, и теперь...       Что теперь?       Фил представил, как сейчас Володя где-то танцует, пьяно изгибается, вульгарно флиртует, сосёт чей-то хер, отдаётся. Ему легче было представить всё это, чем то... то, о чём он строго запретил себе думать. Но мысли всё равно лезли, пиявками висли на сердце, качая из Фила кровь. Он видел, стоило лишь прикрыть на секунду глаза, безвольные белые руки, замерший пустой взгляд, неестественно твёрдое тело. Он мог ведь просто упасть на улице. Раз — и всё! И никто же даже не подойдёт, подумают, что просто нажрался!       Фил задремал в четыре утра. Спал рывками, не спал даже — бредил.       В девять зазвонил будильник, и Фил, спросонья не поняв, решил, что это звонок! Вскочил, схватил телефон.       Бесполезно.       Набрал номер.       Бесполезно.       Надо идти на работу.       Всё бесполезно.       Это была не репетиция, а сущий ад. Фил лажал. Впервые, наверно, так очевидно.       — Простите... Мне нездоровится… Ещё раз... Где мы остановились?..  — но ничего не выходило. Сплошная фальшь. Фил был не здесь.       Буквально отмучившись до шести вечера, извинился перед оркестром и вылетел из зала.       Позор! Хуже нет! Что он делает?! Что творит?! Это же его жизнь. Его карьера. Деньги, в конце концов!       Бесполезно.       Ничего его не волновало, кроме упрямо молчавшего телефона.       Фил ехал домой и костерил себя на чём свет стоит. За столько-то времени вместе ни разу не узнать как фамилия Вовки! Где теперь его, дурака такого, искать?! Можно было, конечно, поехать к его бабке. Адрес, место Фил помнил. Но это была крайняя мера. И он решил ещё подождать. Хотя ждать, жить, дышать спокойно было уже невозможно. Он не мог есть, спать, думать о чём-то ещё. «Вовка! Вовка! Убью нахуй, когда объявится! Изобью всего просто», — но это тоже была утешительная бравада, безопасный самообман. Фальшь, как сегодняшняя репетиция, от и до. Больше всего Фил на самом деле боялся, что он не сможет уже его отругать, избить, отчитать...Не сможет увидеть.       Такое сокрушительное слово — «никогда».       Никогда, может быть, больше не видеть его лица, его взгляда, не слышать его смеха и голоса, не коснуться его тонкой руки и волос, не почувствовать его губ и ладоней.       Никогда. Никогда. Никогда.       Никогда!       Утром третьего дня Фил понял, как люди иногда ни с того ни с сего ударяются в веру. Потому что всё, что он мог в новый день — это молиться. Кому угодно и как угодно.       «Слышишь, Господи, слышишь?! Пусть он будет в порядке. Пусть просто ушёл, свалил, ржёт где-то, пишет свои посты, трахается со всеми, пусть свалит на море шальным автостопом, как они обсуждали тогда с друзьями в ирландском пабе. Пусть просто окажется мразью и сволочью. Но пусть живёт. Господи, слышишь меня, умоляю...»       Репетиция снова пошла сразу в кювет. Фил был на грани нервного срыва, панической атаки, возможно. Совсем не мог ничего, почти задыхался. К первому перерыву вошёл в зал продюсер, которому, видимо, на хвосте принесли, что с Филиппом что-то неладно.       — Вы нездоровы? — без стеснения спросил в лоб продюсер.       — Простите... Нет. Я в порядке, но... — Фил не знал, что сказать, как объяснить своё состояние. — У меня серьёзные личные проблемы. Очень серьёзные, — добавил он. — И я, к сожалению, не могу сосредоточиться. Я...       — Давайте так, Филипп Сергеевич: вы пару дней займётесь своими делами. Приведёте себя в порядок и в понедельник вернётесь к работе, но уже без выходных в перспективе на пару недель. Я не могу позволить себе простои оркестра и зала. Вы соберётесь? — посмотрел он на Фила так строго, что тот против воли почувствовал себя школяром.       — Соберусь, — твёрдо ответил Филипп, но он не был уверен ни в чём, а главное, не знал, что ему делать в эти внезапно освободившиеся несколько дней.       Пустота окутала. Страх сковал разум. Он был в панике. И уже всерьёз собирался ехать на Ярославский проспект, ходить по этажам нужного подъезда, искать квартиру бабки Володи, номер которой он, конечно, не знал. Это был его единственный план. Без вариантов. И Фил решил, что поедет, но лучше уже не вечером, чтоб никого не пугать. Вечером хрен кто откроет незнакомому мужику. Лучше с утра. Те, кто работают, будут все на работе, а вот пенсионеры как раз всегда дома. Может, сработает. Может, свезёт.       Фил приехал домой непривычно для себя рано, чуть позже обеда. Опустошённый, он не знал куда себя деть, бродил по квартире, даже зашёл зачем-то в комнату матери, огляделся.  Заходил ли сюда, как собирался, Володя? Что подумал? Он ни разу не спрашивал толком Фила о матери. Только немного о детстве. И охотно рассказывал о своём. Из его историй Фил знал, что детство Володи было очень счастливое, обеспеченное, благополучное. Учёба, поездки с родителями в отпуск, прогулки по городу, игры, друзья. У него было всё то, чего никогда не было у Филиппа. Но что толку?  В итоге Володя тоже оказался обломком. Потому что если кого-то любишь — надо любить до конца.       Где же ты? Где? Солнечный, глупый, невозможный мальчишка! Где тебя носит три дня?! Пожалуйста, только ответь. Позвони! Напиши что-нибудь!       Фил лежал и смотрел в потолок — мир, вселенная, его жизнь разверзлись огромной ямой, и он падал в неё, уже не цепляясь за разум и смыслы. Падал и падал, а бездна смеялась и становилась всё шире.       Но она схлопнулась одномоментно в одну чёрную точку, когда на следующий день рано утром — ещё не было и восьми — раздался звонок с городского номера, и незнакомый, чужой молодой женский голос сказал:       — Добрый день! Вас беспокоят из городской больницы номер два Выборгского района. Вам знаком Соколов Владимир Вячеславович?