Иные правила

Прошла неделя. Натаниэль не считал дни, но память, словно назло, помнила всё до мелочей: как Жан поднимал глаза от блокнота, как хмурил брови, сосредотачиваясь, как оставлял за собой запах мокрой ткани и кофе. Эти мелочи врезались так прочно, что от них не получалось избавиться. Он старался не идти в ту кофейню, обходил квартал стороной, но всё равно ловил себя на том, что взгляд сам ищет знакомую вывеску. Париж будто играл с ним — солнце то пряталось, то выскакивало из-за туч, улицы были шумные, пестрые, а он всё время чувствовал себя чуть в стороне. Лекции в университете шли своим чередом, он делал заметки, отвечал, даже улыбался кому-то из одногруппников, но всё это было автоматическим, без настоящего участия. Иногда ему казалось, что он наблюдает за собой со стороны: аккуратный, собранный, говорит правильные слова, но где-то глубоко внутри его словно нет. Он впервые поймал себя на мысли, что хочет не возвращаться в общежитие, не садиться за книги, а просто идти по улицам, пока не устанут ноги. Идти, пока не станет всё равно, куда идти. И всё же каждый вечер он возвращался — к окну, к чашке с остывшим чаем, к тишине, в которой слишком громко звучали его собственные мысли. Жан не появлялся. Ни в кофейне, ни случайно на улице. И хотя Натаниэль говорил себе, что не ждёт, что всё это неважно, — стоило услышать французскую речь с южным акцентом, сердце сразу начинало биться быстрее. В конце недели, когда небо снова потемнело и ветер гнал по набережной запах дождя, он понял, что больше не может сидеть и ждать. Мастерская, о которой Жан упомянул вскользь, находилась где-то недалеко от Сорбонны. Он помнил лишь часть адреса, записанную на салфетке, — неровные буквы, немного размазанные от влаги. Он долго стоял перед дверью старого здания, где за матовыми стёклами виднелся рассеянный свет. Изнутри доносился глухой звук — как будто кто-то отбивал глину или резал дерево. Сердце билось так, будто он совершает нечто большее, чем просто визит. Дверь оказалась не запертой. — Salut, — негромко сказал он, шагнув внутрь. Воздух пах гипсом, пылью и чем-то острым, похожим на терпкий запах извести. В глубине, у окна, стоял Жан. Без рубашки, в старом сером фартуке, с белыми следами глины на руках. Он не сразу заметил его, и это дало Натаниэлю возможность просто смотреть. Жан двигался медленно, сосредоточенно, пальцы скользили по поверхности скульптуры, словно он пытался не лепить, а запомнить её на ощупь. — Ты всё-таки пришёл, — сказал он, не поднимая головы. — Ты сам пригласил, — ответил Натаниэль. — Я не был уверен, что ты вспомнишь. — Я не забыл. Жан усмехнулся, вытирая руки о тряпку, подошёл ближе. На щеке остался след глины, и Натаниэль почему-то не мог отвести взгляд. — Хочешь посмотреть? — спросил Жан. Он кивнул. Это была не законченная фигура — скорее намёк на неё. Женское тело, но с грубыми очертаниями, без лица. Только движение плеч, плавная линия ключиц, чуть наклоненная голова. — Ты её доделаешь? — Не знаю, — ответил Жан, глядя на статую. — Иногда то, что недосказано, выглядит честнее. Они стояли рядом, и воздух между ними был густой, будто наполнен невидимой пылью. Натаниэль чувствовал тепло его плеча, и от этого почему-то стало трудно дышать. — У тебя талант, — сказал он тихо. — У тебя — смотреть слишком внимательно, — ответил Жан, чуть обернувшись. Он улыбнулся — не насмешливо, просто мягко, и Натаниэль почувствовал, как что-то внутри будто дрогнуло. Секунда — и взгляд скользнул вниз, к рукам, к пальцам, что всё ещё держали кусок влажной глины. — Хочешь попробовать? — спросил Жан. — Я никогда не лепил. — Тем интереснее. — Он подвинул ему кусок материала и показал, как держать. — Не думай. Просто трогай. Глина была прохладной и влажной. Натаниэль провёл по ней пальцами, чувствуя, как она поддаётся, как легко меняет форму. Жан стоял рядом, чуть позади, его дыхание касалось уха. Всё это длилось секунды, но эти секунды будто растянулись на вечность. — Видишь? — тихо сказал Жан. — Ты уже оставил след. — И ты, — ответил Натаниэль почти шёпотом. Он не был уверен, сказал ли это вслух. Но Жан услышал, или просто понял. Они молчали долго. Только звуки улицы за окном, слабый гул машин и их неровное дыхание. Жан первым отстранился, вернул себе лёгкость, будто ничего не произошло. — Тебе стоит приходить чаще, — сказал он, наклоняясь, чтобы убрать инструмент. — Здесь тихо. А тебе это подходит. — Я подумаю, — ответил Натаниэль, но оба знали, что он уже решил. Когда он вышел, на улице моросил дождь. Воздух был тёплым, и город дышал так же, как и тогда, неделю назад, только теперь Париж казался другим. Или, может быть, другим стал он сам.