Иные правила

Сообщение пришло во время лекции. Натаниэль заметил уведомление почти сразу, но телефон так и остался лежать рядом с тетрадью экраном вниз. Преподаватель что-то рассказывал о композиции, по аудитории периодически прокатывался смех, кто-то в первом ряду спорил о предстоящем проекте, но Натаниэль почти не слушал. Последние несколько дней ему вообще было сложно сосредоточиться на чём-либо дольше нескольких минут. Когда пара закончилась, студенты начали собираться. Кто-то торопился на следующую лекцию, кто-то уже обсуждал планы на вечер. Натаниэль не спешил. Он дождался, пока аудитория почти опустеет, убрал конспекты в рюкзак и только после этого перевернул телефон. Сообщение было от Жана. «Сегодня свободен?» Ничего необычного. Подобные сообщения приходили уже не первый месяц. Иногда они встречались после занятий, иногда просто гуляли по городу, иногда Натаниэль приезжал к нему и оставался до поздней ночи. Всё происходило настолько естественно, что в какой-то момент перестало требовать объяснений. Именно это и было проблемой. Натаниэль перечитал сообщение ещё раз. Потом ещё. Если бы кто-нибудь спросил его, почему он медлит с ответом, он бы вряд ли смог объяснить. Не потому что не хотел видеть Жана. Наоборот. Последние несколько недель он ловил себя на том, что думает о нём слишком часто — в библиотеке, на лекциях, по дороге домой. Иногда какая-нибудь совершенно обычная вещь внезапно напоминала ему о Жане: книга в витрине магазина, запах свежего кофе, афиша выставки. И каждый раз это происходило настолько автоматически, что начинало раздражать. Раньше такого не было. Раньше люди не занимали столько места в его голове. Он посмотрел в окно. Во внутреннем дворе студенты сидели прямо на бордюре вокруг фонтана, пользуясь последними тёплыми днями сентября. Кто-то играл на гитаре. Несколько человек смеялись так громко, что их было слышно даже через стекло. Натаниэль вдруг подумал, что Жан, скорее всего, сейчас тоже ждёт ответа. Не нервничает. Не проверяет телефон каждые две минуты. Просто ждёт. Эта мысль неожиданно заставила его нахмуриться. Потому что ждать — значит рассчитывать. А рассчитывать — значит привыкать. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются подобные вещи. Пальцы замерли над клавиатурой. «Сегодня не получится.» Сообщение выглядело убедительно. Настолько убедительно, что самому Натаниэлю стало противно. Он нажал отправить прежде, чем успел передумать. Ответ пришёл спустя несколько минут. «Хорошо.» И больше ничего. Никаких вопросов. Никаких попыток договориться на другой день. Никакого разочарования. Жан просто принял ответ. Почему-то именно это испортило ему настроение до конца дня.

***

Следующие несколько дней прошли почти нормально. Именно почти. Натаниэль ходил на занятия, сдавал работы, отвечал на вопросы преподавателей и даже несколько раз участвовал в обсуждениях, когда молчать становилось уже слишком заметно. В библиотеке он сидел дольше обычного, хотя не всегда читал. Иногда он просто открывал книгу, проводил глазами по странице и спустя десять минут понимал, что не запомнил ни одного предложения. Сообщения от Жана приходили реже. Не резко. Не так, чтобы это можно было назвать отдалением. Просто между ними появилось больше пространства. В понедельник Жан спросил, как прошёл день. Натаниэль ответил спустя два часа. Во вторник Жан прислал фотографию странной керамической фигурки из мастерской. Натаниэль посмотрел на неё сразу, но ответил только вечером. В среду сообщений не было вовсе. И в этом не было ничего страшного. По крайней мере, Натаниэль пытался себя в этом убедить. Люди не обязаны писать каждый день. Люди не обязаны видеться каждый вечер. Люди вообще не обязаны превращаться в часть чужого расписания только потому, что однажды тебе стало слишком спокойно рядом с ними. Он повторял это почти с раздражением. Но в четверг поймал себя на том, что проверяет телефон перед каждой парой. К вечеру это стало унизительным. Натаниэль ненавидел ждать. Не потому что был нетерпеливым, а потому что ожидание делало его уязвимым. В ожидании всегда было что-то жалкое: ты будто признаёшь, что другой человек может изменить твой день одним коротким сообщением. И Жан, сам того не зная, уже мог.

***

Они столкнулись в пятницу. Париж был слишком большим городом для случайностей, но иногда они всё равно происходили с такой наглостью, будто заранее были кем-то спланированы. Натаниэль выходил из библиотеки ближе к вечеру, когда заметил Жана на другой стороне улицы. Тот стоял возле пешеходного перехода с бумажным пакетом в руках и смотрел на светофор. На нём было тёмное пальто, волосы немного растрепал ветер, а очки съехали ниже на переносицу. Натаниэль мог бы пройти дальше. Жан мог бы не заметить. Но заметил. И улыбнулся. Не широко. Не слишком открыто. Просто так, как улыбался обычно, когда видел его. От этого стало хуже. — Привет, — сказал Жан, когда перешёл дорогу. — Привет. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, и Натаниэль вдруг с неприятным удивлением понял, что не знает, что должен сказать дальше. Раньше такого не было. Раньше между ними не появлялись эти маленькие паузы, в которых оба будто проверяли, можно ли подойти ближе или лучше остаться на месте. — Ты из библиотеки? — спросил Жан. — Да. — Всё ещё много учёбы? Натаниэль едва заметно напрягся. Вопрос был обычным. Невинным. В нём не было упрёка, хотя он вполне мог бы быть. — Да, — ответил он. — Последние дни особенно. — Понятно. Жан чуть кивнул. И всё. Натаниэль почему-то ожидал продолжения. Может быть, вопроса. Может быть, попытки поймать его на лжи. Может быть, хотя бы короткого взгляда, который сказал бы: я понимаю, что дело не в учёбе. Но Жан ничего такого не сделал. — Ты домой? — спросил Натаниэль, чтобы заполнить паузу. Жан поднял пакет. — В магазин зашёл. У меня дома кончилась почти вся нормальная еда. — Почти вся? — Остался рис. — Это трагедия. — Я тоже так подумал. Натаниэль невольно усмехнулся. Жан заметил. Конечно, заметил. — Это хороший знак? — Какой именно? — Ты улыбаешься. — Не привыкай. — Уже поздно. Сказано было легко. Почти небрежно. Именно поэтому Натаниэль отвёл взгляд первым. Мимо них проходили люди, кто-то спешил к метро, кто-то говорил по телефону, рядом проехал велосипедист, едва не задев плечом женщину с зонтом. Мир продолжал двигаться, не обращая на них никакого внимания, а Натаниэль стоял на тротуаре и думал только о том, что ещё месяц назад Жан, скорее всего, предложил бы ему пойти вместе. К себе. На ужин. На чай. На фильм, который они всё равно не досмотрели бы. Но сейчас он не предложил. Не потому что не хотел. Натаниэль почти был уверен, что хотел. Просто больше не предполагал, что Натаниэль согласится. Это оказалось неожиданно больно. — У тебя планы? — спросил Натаниэль. Вопрос вырвался сам. Жан посмотрел на него чуть внимательнее. — Сегодня? — Да. — Нет. Пауза. — У тебя? Натаниэль мог сказать правду. Мог сказать, что нет, никаких планов у него нет, что он уже третий день сидит в библиотеке дольше необходимого только потому, что не хочет возвращаться в общежитие и не знает, имеет ли право поехать к Жану после того, как сам несколько раз отказался. Вместо этого он пожал плечами. — Нужно закончить кое-что. Жан кивнул. — Тогда не буду отвлекать. Вот опять. Спокойно. Без нажима. Без попытки удержать. Натаниэль почти разозлился. Не на Жана. На себя. — Ты не отвлекаешь. Жан посмотрел на него. И в этом взгляде впервые за весь разговор появилось что-то чуть более осторожное. — Нет? — Нет. — Хорошо. Они снова замолчали. Дождь начинался почти незаметно. Несколько капель упали на рукав Натаниэля, потом на стекло автобусной остановки рядом. Жан взглянул на небо. — Тебе лучше идти, пока не началось сильнее. Натаниэль кивнул, но не двинулся. Жан тоже. На секунду стало похоже, что кто-то из них всё-таки скажет что-то настоящее. Что-то про последние недели. Про сообщения. Про отменённые встречи. Про то, как странно стало стоять друг напротив друга и говорить о рисе, когда оба думают совсем не о нём. Но Жан только поправил пакет в руках. — Свидимся. — Да. — Когда сможешь. Это было сказано почти мягко. Почти. Натаниэль поднял на него взгляд. — Да. Жан кивнул и пошёл в сторону метро. Натаниэль остался стоять у библиотеки, пока его фигура не растворилась среди людей и дождя. Только тогда он понял, что всё это время ждал, что Жан обернётся. Жан не обернулся. И, наверное, имел на это полное право.

***

В общежитие Натаниэль вернулся поздно. Не потому что был занят. Он просто ходил по городу, пока дождь не промочил волосы и воротник пальто, а пальцы не начали мёрзнуть. Париж в такие вечера казался чужим и знакомым одновременно. Улицы блестели от воды, витрины кафе светились тёплым жёлтым светом, люди сидели внутри за маленькими столиками, разговаривали, смеялись, поднимали бокалы, и всё это выглядело так просто, будто у них не было необходимости каждую минуту проверять, не слишком ли много они позволили себе почувствовать. Когда он открыл дверь комнаты, Джереми лежал на кровати с ноутбуком на животе и огромными наушниками на голове. Свет был включён слишком ярко. На столе стояла кружка, рядом валялась пустая упаковка печенья. — Ты мокрый, — сказал Джереми, сняв один наушник. — Наблюдательно. — Это у тебя новый способ существования? — Хожу под дождём? — Выгляжу как человек, который проиграл спор с собственной жизнью. Натаниэль снял пальто и повесил его на спинку стула. — Ты сегодня особенно поэтичен. — Я голодный. — Это связано? — Напрямую. Несколько минут они молчали. Джереми снова надел наушник, но звук, кажется, не включил. Натаниэль сел на край кровати и начал развязывать шнурки, хотя обувь можно было просто снять. Ему нужно было занять руки. — Ты виделся с ним? — спросил Джереми. Натаниэль не поднял головы. — С кем? — Я даже не буду отвечать. — Тогда зачем спрашиваешь? — Потому что ты вошёл с лицом человека, который виделся с ним. Натаниэль выдохнул почти со смехом. — У меня есть отдельное лицо для этого? — Есть. Очень раздражающее. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Он наконец снял ботинки и поставил их у кровати. Джереми закрыл ноутбук. Это уже было хуже. Когда Джереми закрывал ноутбук, значит, разговор становился серьёзным. — Вы поссорились? — Нет. — Тогда что происходит? — Ничего. — Ужасный ответ. — Другого нет. — Есть. Натаниэль посмотрел на него. — И какой? Джереми пожал плечами. — Ты можешь сказать правду. Это было настолько просто, что Натаниэль почти разозлился. Правда редко была полезной. Обычно она только делала вещи сложнее. Люди постоянно говорили о ней так, будто произнести вслух то, что болит, — значит сразу облегчить себе жизнь. На деле правда часто просто давала другим возможность ударить точнее. — Правды нет. — Конечно. — Джереми. — Что? — Не начинай. — Я и не начинал. Он поднял руки, словно сдавался. — Просто ты уже неделю ходишь так, будто тебя бросили, хотя, насколько я понимаю, это ты перестал к нему ездить. Натаниэль замолчал. Вот это было неприятно. Не потому что грубо. Потому что точно. — Я не перестал. — А что ты сделал? — У меня были дела. — У тебя всегда есть дела. — Именно. — Но раньше они почему-то не мешали. Натаниэль отвёл взгляд. В комнате было слишком светло. Слишком много мелочей сразу попадало в поле зрения: раскрытая тетрадь на столе, мокрый рукав пальто, следы дождя на полу, телефон, который он так и не доставал после встречи с Жаном. — Ты не понимаешь. — Возможно. Джереми говорил без привычной насмешки, и от этого было сложнее защищаться. — Но со стороны выглядит так, будто ты сначала очень долго делал вид, что тебе всё равно, потом случайно перестал делать вид, а теперь пытаешься вернуть всё обратно. Натаниэль усмехнулся. — Психолог из тебя ужасный. — Зато бесплатный. — Это не преимущество. — В твоём случае — огромное. Тишина повисла между ними уже иначе. Не неловкая. Слишком честная. Натаниэль провёл рукой по мокрым волосам и посмотрел на окно. За стеклом отражалась комната: Джереми на кровати, светлая стена, его собственная фигура у края матраса. Всё выглядело привычно. Безопасно. Временно. Именно это слово пришло первым. Временно. Общежитие всегда было временным. Университет, город, люди, даже собственное имя иногда казалось ему чем-то, что можно будет заменить, если обстоятельства потребуют. Он слишком долго жил так, будто любая часть жизни должна быть готова к немедленной эвакуации. А потом появился Жан. И его квартира. И чай. И тот самый стул, на который Натаниэль вешал куртку уже без разрешения. И диван, на котором он засыпал чаще, чем собирался. И рука, которая касалась его пальцев так, будто спрашивала не о прикосновении, а о чём-то гораздо большем. Всё это оказалось слишком настоящим. А настоящее нельзя было бросить без последствий. — Если перестать приходить к человеку, — сказал Натаниэль наконец, сам не понимая, зачем говорит, — через сколько он перестанет ждать? Джереми не ответил сразу. И хорошо. Быстрый ответ испортил бы вопрос. — Зависит от человека. — А если он терпеливый? — Тогда не сразу. Натаниэль кивнул. — Но это не значит, что ему не больно, — добавил Джереми. Натаниэль посмотрел на него. Джереми снова открыл ноутбук, будто только что не сказал ничего важного. — Ты всё ещё ужасный психолог. — Знаю. — Очень ужасный. — Зато красивый. — Спорное утверждение. — Зависть тебе не идёт. Натаниэль почти улыбнулся, но улыбка не удержалась. Он взял телефон. Экран загорелся. Сообщений не было. Конечно, не было. Он сам ведь сказал Жану, что занят. Сам не отвечал часами. Сам отменял встречи. Сам сделал всё, чтобы между ними появилось расстояние, а теперь сидел на кровати в общежитии и чувствовал себя так, будто это расстояние создал кто-то другой. Он открыл переписку. Последнее сообщение было от Жана. «Когда сможешь.» Натаниэль долго смотрел на эти два слова. В них не было упрёка. Именно поэтому они были хуже любого упрёка. Он мог бы написать сейчас. Мог бы сказать, что передумал. Что хочет увидеться. Что всё это было глупо. Что он не знает, как быть рядом с человеком, от которого становится спокойно. Но пальцы не двигались. Натаниэль заблокировал экран и положил телефон рядом. — Идиот, — сказал Джереми, не поднимая взгляда от ноутбука. — Ты даже не знаешь, что я сделал. — Я знаю выражение твоего лица. — У меня слишком много выражений лица, по твоей версии. — Нет. Просто одно особенно тупое. Натаниэль бросил в него подушку. Джереми поймал её и, не глядя, положил рядом. — Завтра Мишель звала куда-то, — сказал он после паузы. — Какая-то вечеринка. Она спрашивала, придёшь ли ты. — Почему она спрашивала тебя? — Потому что тебе невозможно написать и получить нормальный ответ. Натаниэль закрыл глаза. — Я не пойду. — Конечно. — Не пойду. — Конечно. Он открыл глаза. Джереми уже снова смотрел в ноутбук. — Ты раздражаешь. — Это моя лучшая черта. Натаниэль хотел возразить, но не стал. Вместо этого снова посмотрел на телефон. Сообщение так и осталось ненаписанным. За окном дождь продолжал стучать по стеклу, медленно и ровно, будто город пытался напомнить ему, что не все вещи требуют немедленного решения. Иногда достаточно просто признать, что они существуют. Но Натаниэль пока не был готов даже к этому. Он лёг на спину и уставился в потолок. Где-то в другом конце города Жан, наверное, уже вернулся домой. Наверное, разобрал продукты, поставил чайник, оставил пакет на столе, снял очки и потёр переносицу так, как делал, когда уставал. Натаниэль знал это слишком хорошо. И именно поэтому становилось страшно. Он боялся не того, что Жан перестанет ждать. Не совсем. Гораздо сильнее он боялся того, что однажды Жан действительно научится обходиться без него. А ещё сильнее — того, что сам Натаниэль уже не сможет сделать то же самое.