НЕправильная

      Как только Твайлайт окончательно проснулась, она не упускала ни единой возможности позубоскалить надо мной.       – Итак, – её голос звучал сладко и ядовито, пока я дорезал хлеб. – расскажи мне ещё раз, как ты, большой и сильный человек, тайком гладил беззащитную, спящую пони. А? Как же ты был доволен...       Я лишь глубже вжался в воротник футболки, чувствуя, как горит лицо. Я отчаянно желал, чтобы этот «страшный сон» поскорее стёрся из памяти.       Сейчас мы находились на кухне. Я чистил картошку, а Твайлайт, устроившись на стуле, с видом полнейшего невинного ангела помогала мне, не переставая лыбиться у меня за спиной.       – ...Ну ладно тебе, – продолжала она, подпирая морду копытом. – Со всеми бывает... Сначала невинные поглаживания животика... Потом переходишь на спинку, на мягкую гривку... А там, глядишь, и до жопки недалеко...       – Твайлайт! – я чуть не уронил нож в раковину.       – Хи-хи...       – Эх... – я сдался, с облегчением переходя на другую тему. – Я вижу, у тебя сегодня отличное настроение. Может, уже начнёшь свой рассказ? Обещанный.       Твайлайт примолкла. Я повернулся к ней и увидел, как её ухмылка медленно сползла с морды, сменившись недовольной, почти кислой гримасой.       – Эх... – она отводя взгляд, пробормотала. – Я думала, ты забыл про это... Я сама, блядь, уже забыла про эту... хрень.       – И действительно. Ты стала... довольно мягкой в последнее время. Может, атмосфера пошла на пользу?       – Ещё бы не стать! Поишь меня пивом, пользуешься моим уязвимым положением и тайком гладишь, пока я сплю. Какой следующий шаг в твоём коварном плане, а?       – Так, а ну-ка, не смей даже думать об этом! – я пригрозил ей картофелиной. – Я тебя, извращенная пони, читаю как открытую книгу.       – Ну так погрузись в неё с головой! – не унималась она, её глаза сверкали озорством. – Попробуй, так сказать... на вкус мой сюжет! А-ха-ха-ха-ха!       – Сука. – я с раздражением повернулся обратно к раковине, швырнув очищенную картофелину в миску с водой. – Не хочешь ― не говори. Заставлять не буду.       Она перестала смеяться. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием картофельной кожуры. Я уже думал, что тема закрыта, как вдруг её голос, ставший тихим и серьёзным, нарушил молчание.       – Прости... Я... эх...       Я медленно повернулся, давая ей понять, что слушаю. Она сидела, глядя в стол, водя копытом по его поверхности.       – Оно... смутное, детство-то. – начала она, не поднимая головы. – Первые годы... как в тумане. Родители, игры, изучение мира... Всё как у всех, наверное. Но когда мне стукнуло где-то... э-э-э... лет так пять... – она сделала паузу, и её голос стал жёстче. – там стало уже не до смеха. Вообще.       Она глубоко вздохнула, словно готовясь прыгнуть в ледяную воду.       – Мать... Твайлайт Вельвет. – Она произнесла это имя с таким ядовитым шипением, что по моей спине пробежали мурашки. – Активная? Это мягко сказано. Это был, блядь, ураган в облике пони. Вечно парила над моей головой, как коршун. «Доченька, хватит сидеть в этих пыльных книгах! Давай-ка лучше разучим новое заклинание для салонного этикета!», «Твайлайт, посмотри, как я эффектно распускаю гриву на ветру! Повтори!», «Заплети мне хвост по новой схеме, это очень важно для моего имиджа!». Вечный двигатель истеричного перфекционизма. И всё это – с оскаленной до ушей улыбкой. Фальшивой, как трёхкопеечная монета.       Она сделала глоток из банки с пивом, будто пытаясь смыть привкус тех воспоминаний.       – А отец... Найт Лайт. – Её голос стал плоским, унылым. – Тихий, серый, как пепел. Вечно забивался в свой кабинет с какими-то звёздными картами. Иногда я вообще забывала, что он существует. До сих пор не пойму, что эта яркая попугаиха в нём нашла. Наверное, просто чтобы был. Для галочки. Идеальная семья: эффектная мать, учёный отец, одарённый ребёнок. Полный, блядь, фасад.       – И что же в этом такого? Обычные семейные неурядицы. У всех свои тараканы.       – Ах да? Обычные? Хочешь знать, КАК они пытались «отвлечь» меня от книг? Мать, если заставала меня за чтением, могла запросто устроить истерику с криками: «Ты губишь свою социальную жизнь!», а потом, в наказание, на неделю лишала меня доступа в библиотеку, зато насильно таскала на светские рауты, где я должна была изображать из себя милую, болтающую о погоде кобылу.       − А отец? – она фыркнула. – Он был «умнее». Под видом «заботы о моём зрении» он однажды... наложил на все книги в доме заклятье мерцания. Представляешь? Ты читаешь, а буквы перед глазами пляшут и мигают, пока не начнёт тошнить. Говорил, «сама откажется». А мой брат, Шайнинг... Этот не отлипал. Вечно врывался в комнату с криком «Сестренка, пошли играть!», выхватывал книгу и бежал, пока я не догоню. Однажды, чтобы отвлечь меня от важного трактата, он на спор с друзьями намазал мой рог... клеем. Чтобы я, блядь, не могла пользоваться магией и открыть книгу. Мило, да?       Я слушал, и мне становилось не по себе. Это были не просто «неурядицы». Это была настоящая, изощрённая травля под маской заботы.       – И как ты... справлялась?       – Как могла, – пожала она плечами. – Прятала книги под полом. Читала по ночам при свете свечи, загородившись подушкой, чтобы не видно было света из-под двери. Училась блокировать их мелкие, пакостные заклинания. А они... они были идеальной парой. Особенно когда они могли неделями не разговаривать друг с другом, живя в одном доме, как чужие. А потом... потом наступала ночь.       Она замолчала, её взгляд стал колючим.       – А потом они так громко «мирились» в своей спальне, что, будь у нас соседи, как здесь, их бы, блядь, по-быстрому выселили за нарушение общественного порядка. Стоны, вопли, скрип кровати... А наутро ― снова ледяное молчание за завтраком. И я, мелкая, должна была делать вид, что всё в порядке. Что это ― норма. Что так и должна выглядеть «любовь» и «семья».       Она отпила пива, и её копыто слегка дрожало.       – Вот такие у меня были, блядь, «обычные семейные неурядицы». С самого детства. Пока я не поняла, что единственное, что имеет значение ― это знания. Сила, чтобы сбежать от этого цирка. И единственные, кто меня понимал – это герои книг. Они не предавали, не лгали и не пытались сломать тебя под себя.       Твайлайт мрачно хмыкнула, вертя банку в воздухе.       – А ведь я даже не знала, кем хочу стать. Просто нравилось читать. В книгах всё было логично. Они не трындели без умолку, не скакали перед тобой, требуя внимания. Они хоть немного, да опирались на факты. Ну... – она сделала паузу, закатив глаза. – Правда, это относится не ко всем книгам. Обязательной программой были, например, «Основы солнечного поклонения для самых маленьких», «Селестия: почему она всегда права, раскраска», «Устрашающие задачки от Найтмер Мун: посчитай, сколько кошмаров ты заслужил этой неделей» или моя любимая ― «Почему твоя врождённая магия ― это подарок Принцессы и пользоваться ею можно только с их благословения».       Я смотрел на неё, медленно осознавая масштаб абсурда.       – И... это считалось нормальным?       – Это было обязательным. – подчеркнула она, ударив копытом по столу. – Как азбука. Ты с пелёнок впитываешь, что небо ― это потому, что Селестия добрая, а ночь ― потому что Луна, даже сидя в заточении, о тебе заботится, и задавать вопросы – это верх неприличия.       Она отхлебнула пива, и её взгляд стал отстранённым, словно она проваливалась в самые тёмные углы своей памяти.       – А жеребята... Сначала они казались просто детьми. Ну, знаешь, шалят, бегают. Но потом... Потом я начала замечать. Однажды на детском празднике жеребчик, сын местного пекаря, так расстроился, что проиграл в «загони пони в загон», что... заставил испечённый его отцом торт извиняться перед ним. Торт ползал по полу, бормоча сладким кремом: «Прости, что я такой неудачник!», а все взрослые умилённо хлопали и говорили: «О, смотри, какой сильный у него магический потенциал!». А потом этот торт, по приказу жеребчика, залез в печь и сжёг себя дотла.       Меня пробрала дрожь. Это было не просто жестоко ― это было извращённо.       – Второй случай, – её голос стал тише, – я сама видела в парке. Два пони-подростка поссорились из-за жеребца. Одна из них, не долго думая, наложила заклятье. Она не дралась, не обзывалась. Она... выключила своей сопернице цвет. Та стала абсолютно чёрно-белой, как на старой фотографии. И она не могла ничего с этим поделать. Просто ходила серая, прозрачная, как призрак. А все вокруг делали вид, что ничего не происходит. Через неделю её семья просто... переехала. И всё.       Она посмотрела на меня, и в её глазах читалась та самая, выжженная годами тоска.       – Понимаешь? Самое ужасное ― это не какие-то монстры или катастрофы, это когда абсурд и жестокость становятся повседневностью. Когда торт кончает жизнь самоубийством по прихоти ребёнка, а обесцвечивание живой пони ― это не трагедия, а дурной тон, о котором неудобно говорить. И ты живешь в этом, с детства, и все вокруг тебя уверены, что так и должно быть. Пока однажды твой собственный мозг не начнёт отказываться это принимать.       Я закинул почищенную картошку в кастрюлю с водой и щёлкнул конфоркой. Огонь зашипел, вырываясь из-под дна.       – Мда... – проговорил я, медленно переваривая услышанное. – Это... довольно необычно...       – Необычно?       – Ну, я имею в виду, – поправился я, – О-о-о-очень, блять, необычно. До мурашек.       – А мой брат... Шайнинг Армор... – она произнесла его имя с таким презрением, что, казалось, воздух на кухне стал холоднее. – Он даже не знал, что слово «необычно» вообще существует. Для него всё это было нормой. Мечтал стать капитаном королевской стражи, представляешь? Ходил, мышцы качал, рогом поблёскивал. А внутри ― пустота, полная, блядь, тряпка. На вид ― мощный, сильный, храбрый жеребец. А на деле... в жопе у него всё детство так и играло со своим МСПН. Ему на тот момент где-то тринадцать было! В нашем мире, в его кругу, в этом возрасте уже вовсю ищут пару, заключают помолвки!       – Погоди, – я перестал помешивать суп. – У вас в тринадцать женятся?       – Конечно, нет, что ты! – она отмахнулась копытом. – Но вот сводить жеребят, особенно в аристократических семьях из Кантерлота... – она сделала многозначительную паузу и посмотрела на меня с вызовом. – Тебе напомнить, где я, собственно, жила?       – В... Кантерлоте?       – В точку, блядь! – выдохнула она, и её глаза вспыхнули гневным огнём. – И вот однажды моя мамаша, и, что удивительно, папаша, вместе пошли на, якобы, «обычное чаепитие» к одному... зельевару. У которого был сын. А потом такие: «Ой, мы ненадолго, посидите тут, поиграйте!» – и заперли нас двоих в комнате. А отец того жеребчика, этот хитрожопый алхимик, под видом обычного яблочного сока... – она сделала театральную паузу. – притащил любовное зелье. Не крепкое, нет. Лёгкое, «для настроения». Чтобы «помочь» молодёжи познакомиться поближе.       – Пиздец... – вырвалось у меня. Картина вырисовывалась отвратительная.       – Была бы пизда, если бы я не раскусила его намёки ещё по дороге. Он всё про «магию симпатии» толковал и как «юным сердцам нужен толчок». Я эту банку с «соком» взяла и вылила в горшок с его же редким кактусом. Через пять минут бедное растение начало тереться о ножку стола и издавать неприличные звуки. Мы просто ушли. После этого мы с той семьёй, само собой, больше не виделись.       – И... и всё? Они просто так отстали? Я бы подумал, они бы всё списали на шутку, на недопонимание...       – О, они пытались! Оправдывались, что это просто «безобидный тоник для аппетита». Но моя мать... в тот раз она была на моей стороне. Прямо заявила им: «Моя дочь ― не какая-нибудь шлюха с задворок, чтобы её травить афродизиаками!». – Твайлайт фыркнула. – Хотя, скажу тебе честно... Года через два я однажды рыскала по дому в поисках одной старой книги по темпоральным заклинаниям... и случайно наткнулась на потайной ящик в их спальне. И там были... фотографии. Этих двоих. Не в самых... привычных позах. Мне хватило этого, чтобы сделать два вывода: либо мои дорогие родители ― законченные извращенцы, прячущиеся за фасадом благопристойности... либо они на этом, блядь, как-то зарабатывали. И то, и другое заставляло меня блевать.       Я стоял, опершись о столешницу, и моя голова медленно переваривала услышанное.       – Я... я просто не могу поверить, что такое вообще возможно. Твои родители... твой брат... Они же в сериале, они... они выглядят так... мило.       Твайлайт издала короткий, сухой, почти истерический смешок.       – Я тебя умоляю! То, что они появились в кадре один раз, с умильными рожами, волнуясь за свою доченьку... Это потому что ваши создатели поскупились на прорисовку! А то бы вы увидели большинство наших жеребцов с их, блядь, полуметровыми хуями, размахивающимися при ходьбе, как маятники, и кобылок, у которых пизда так и блещет на солнце, потому что течёт без перерыва от гормонов и принудительного веселья!       Я покраснел до корней волос и сглотнул.       – Ну... это же был мультик для детей...       – А у меня, выходит, мультик для законченных извращенцев был! – парировала она. – И, между прочим, слова «извращенец» тоже нет в официальном словаре Эквестрии. Его заменяют фразой «пони с нетрадиционными магическими предпочтениями».       Я просто стоял в шоке, не зная, что сказать. Сюжеты, которые она описывала, обычно встречались в самых дне-подонных фанфиках с десятком предупреждающих меток. А она... а ведь она, похоже, только разогналась.       – О-о-о... – её лицо озарилось ещё одной мрачной ухмылкой. – Школьная жизнь. Чуть про неё не забыла. Это, блядь, был отдельный вид ада.       Она откинулась на спинку стула, принимая позу рассказчика.       – Начнём с учебной программы. Обязательным предметом была «Радужная гимнастика» ― три раза в неделю мы строем выходили на поле и синхронно выписывали рогами радуги в небе, пока у нас из глаз не начинала течь кровь от перенапряжения. Оценка ставилась за «искренность улыбки во время процесса»... И вот был еще предмет. Урок «Основы солнечного поклонения». Нам не рассказывали про фотосинтез или физику света. Нет. Мы часами зубрили гимны Селестии и должны были наизусть знать все 1001 её официальный портрет, чтобы по одному фрагменту радуги на гриве определить, в каком настроении принцесса была в день его создания. Была контрольная ― тебе показывают кусок картины, а ты должен написать: «Селестия пребывала в состоянии благостного созерцания с лёгкой примесью отеческой грусти за подданных, что свидетельствует о её безмерной мудрости». Двойку ставили, если угадывал только настроение, но не мог назвать точную дату и причину его возникновения по придворным хроникам.       − А у вас…не было обычных там предметов?       − Были…еще как…Математика, Химия…Или вот, например, история. Обычный предмет, слегка скучный, если вспомнить, в какой унылой вселенной это происходит…если бы не ее преподаватель. – продолжала она с мрачным удовольствием. – Если кто-то на его уроке засыпал от скуки, не будил его. Он накладывал заклятье, и несчастный наяву проживал самый унизительный эпизод из жизни какого-нибудь исторического деятеля. Проснешься в луже, потому что пять минут назад в твоём теле принц Голубая Кровь проиграл всё состояние в покер и его заставили пить из лужи, как собаку. В качестве наглядного урока о последствиях легкомыслия... Нас там не учили думать. Учили ― подчиняться, улыбаться и не выёбываться. А тех, кто не вписывался... их просто «перевоспитывали». До тех пор, пока от их личности ничего не оставалось.       – Но... не может быть, чтобы всё было настолько плохо. – слабо попытался я возразить, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Должны же были быть те, кто сопротивлялся?       – О, были такие. И они шли. Прямиком. Просто их уже не было видно в общей массе.       – То есть...?       – Ну, знаешь. – она сделала паузу, чтобы усилить эффект. – из мяса земнопони, например, получалась отличная питательная прикормка для... особых гостей, что предпочитали мясную диету. Из пегасов выходила дивная, стойкая краска для витражей в дворцовой часовне. А из рогов единорогов... – она многозначительно посмотрела на свой собственный рог. – магические артефакты. И очень красивые, удобные ручки для письма.       Она сказала это так просто, так буднично... Моя рука, тянувшаяся к кружке, замерла в воздухе. Лицо онемело. Твайлайт же, видя мой ужас, вдруг рассмеялась – её хриплый, раскатистый смех прозвучал оглушительно громко в тихой кухне.       – Хе-хе! Классно же я придумала? Видел твою рожу?       – БЛЯТЬ, ТВАЙЛАЙТ! – выдохнул я, обливаясь холодным потом. – Не пугай меня так!       – Извини, не удержалась. – она смахнула выступившую слезу, всё ещё хихикая. – Но, отвечая на твой вопрос по-нормальному... Обычно они либо становились изгоями, занимая самые низшие должности, либо сбегали куда подальше и медленно сходили с ума от одиночества... Или же, в конце концов, ломались и принимали все те правила, что на них давили. Процесс назывался «Гармонизация». Красивое слово, да? Для уродливого явления.       – Мда... – я сглотнул ком в горле. – Но... но как ты со всем этим справлялась? Как тебя не... не пустили под эту радужную мясорубку?       Она пожала плечами, и в её глазах мелькнула тень усталой гордости.       – Видимо, вселенная решила сжалиться над одной грешной душой и наделила меня довольно сообразительной головой, обделив умом пару дураков, коим она не понадобится. Так что я просто начала пародировать их. Не слишком выделяться из толпы. Правда, всё равно вела себя как зазнайка и одиночка... Ну и хуй с ним. Так даже легче ― к тебе никто не лезет, ничто не отвлекает от действительно важных вещей.       – А... а как же твои подруги? Менуэтт? Лемон Харт? Твинклшайн? Лира? Да та же Мунденсер.       Твайлайт нахмурилась, перебирая в памяти имена.       – А... блять... вспомнила. Нет, это было уже позже, в Школе для «Одаренных» Единорогов. И это... – она тяжело вздохнула. – это уже совсем другая история. На следующий раз.       – Как... всё? – разочарованно протянул я.       – Тебе не хватает ахуя на сегодня? – ехидно спросила она, поднимая бровь.       – Ладно. Я обойдусь. Послушаем продолжение в следующий раз.       – Я рада, что ты следуешь голосу разума. – она сладко улыбнулась. – а не как все эти жеребчики... голосу своего маленького друга.       – ТВАЙЛАЙТ!       – Хе-хе... – она самодовольно хихикнула и ткнула копытом в сторону плиты. – Вода, кстати, закипает. Картошку будешь варить или так и будешь стоять с открытой пастью?