НЕправильная

      Отлежав дома ровно сутки, чтобы привести не только внутреннее, но и внешнее состояния после падения на землю, я впервые за долгое время помчал на завод как ошпаренный. Мне был нужен отпуск. Срочно. Без разницы, на каких условиях, даже за свой счёт. К счастью, я целый год копил отгулы, и начальство, хоть и скрипя сердце, отпустило меня досрочно.       Я просто не мог позволить себе оставлять её одну. Сам этот уход на несколько часов показался мне предательством. Я до дрожи боялся, что за время моего отсутствия с ней что-то случится. Где-то в глубине души я чувствовал — ей нужна помощь. Той, настоящей Твайлайт; той, что твердила «не трогай меня»...       Последующие дни стали тяжёлым испытанием для моей собственной психики. Каждый взгляд на неё причинял физическую боль. В голове крутилась одна и та же заезженная пластинка: «Это я во всём виноват». Но параллельно зрело другое, более страшное понимание — я просто не знал, не видел и сотой доли того, что с ней сделали.       Но даже так я должен сделать все, чтобы она вернулась в норму.       Первым делом я попытался укрыть её одеялом. Она дёрнулась, словно то было соткано из кактусов, и отшвырнула его копытом, сжавшись в ещё более тугой и неприступный комок.       Тогда я решил хотя бы навести порядок вокруг. Пододвинул диван на место, попытался выровнять шкаф, собрал с пола разбросанные вещи. Я двигался как тень, стараясь не производить ни единого лишнего звука. Но если где-то раздавался случайный скрип, она вздрагивала всем телом и начинала судорожно мотать головой, её шёпот становился громче и отчаяннее. Каждый такой звук был для неё ударом хлыста.       Часы тянулись в тяжком, давящем молчании. Она продолжала лежать в своём углу, не подавая никаких признаков жизни, кроме того невыносимого, монотонного дрожания и шёпота.       Я понимал, что её нужно кормить. Приготовил простую кашу, самую мягкую, какую смог придумать. Но едва я поднёс ложку к её губам, она с силой отбросила её копытом. Ложка с звоном отскочила от стены, едва не угодив мне в лицо. С водой я даже проверять не стал.       В отчаянии я просто поставил миску с едой и кружку с водой рядом, в зоне её досягаемости. И стал ждать. Она могла повернуть голову, принюхаться, но следом её тело тут же сковывал новый приступ — сухие, надрывные рвотные позывы. Её желудок был пуст, так что всё ограничивалось мучительным, безрезультатным кашлем.       Тогда я, наконец, предпринял единственное разумное действие, до которого мог додуматься. Уселся за ноутбук и залез в интернет, лихорадочно вбивая симптомы в поисковую строку. Мне нужно было понять, что с ней творится, и что я должен делать.       «Лежит в одном месте, дрожит: Признак сильнейшего стресса, панической атаки, шокового состояния или неврологического приступа. Тело не может контролировать мышечное напряжение.»       «Глаза широко раскрыты, зрачки расширены: Классический симптом ужаса, паники или острой стрессовой реакции. Мозг в режиме "бей или беги", максимально фокусируется на угрозе.»       «Реакция на прикосновение — отшатывание: Яркий показатель того, что человек не воспринимает вас как источник безопасности. Прикосновение может быть истолковано как угроза и усугубить состояние.»       Каждая строчка была словно удар по лицу. Это была не просто истерика. Это было системное, физиологическое разрушение. И я, со своим желанием накормить, укрыть, прикоснуться, лишь вгонял её глубже в эту пропасть.       «НЕ ПАНИКОВАТЬ. Ваше спокойствие — это островок безопасности.»       «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ без крайней необходимости. Резкие прикосновения пугают. Говорите спокойным, тихим, уверенным голосом. Можно сказать: «Ты в безопасности. Я здесь».»       «УБЕРИТЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ: приглушите свет, выключите громкую музыку/телевизор. Создайте максимально спокойную обстановку.»       «НЕ НАСТАИВАЙТЕ на еде и питье. Человек может подавиться. Задача сейчас — не накормить, а дождаться помощи.»       «БУДЬТЕ РЯДОМ, но на комфортной дистанции. Просто ваше присутствие может быть важно.»       «ПОДГОТОВЬТЕСЬ К ПРИЕЗДУ СКОРОЙ: четко опишите диспетчеру, что вы видите, и будьте готовы повторить это врачу. Скажите: «Не реагирует, дрожит, отстраняется, не может пить».»       Я прокручивал в голове эти инструкции, как мантру. Последний пункт, про скорую, конечно, был для меня бесполезен. В этой ситуации я остался с ней один на один. Никаких врачей, никаких специалистов. Только я, интернет и парализованная страхом пони.       Но теперь у меня хотя бы был примерный план. Хлипкий, самодельный спасательный круг в этом море отчаяния.       Я приглушил свет в зале, оставляя либо свечение из коридора или солнечный свет. Теперь я заходил туда лишь изредка, двигаясь бесшумно, как тень. Если и задерживался, то стоял у самого дверного проёма или сидел на диване, стараясь дышать тише, и просто наблюдал. Следил за ритмом её дрожи, прислушивался к шёпоту, пытаясь уловить хоть малейший признак изменения.       Всё усугублялось моим собственным состоянием. Меня накрывала настоящая апатия, когда я осознавал простую и безрадостную истину: я должен был просто ждать. Но чего? Чуда? Я... я ничего не мог для неё сделать? Абсолютно ничего?.. И, как бы не печально, это «ничегонеделанье» было единственно верной, самой мучительной помощью, которую я мог предложить.       Единственным проблеском было то, что её глаза постепенно теряли то животное, остекленевшее выражение, хотя страх в них всё ещё читался без труда. Её взгляд блуждал, устремляясь то в стену, то в потолок. Иногда она замирала на несколько секунд, словно в ступоре, а потом начинала жадно, судорожно хватать ртом воздух. Бывали моменты, когда слёзы беззвучно текли по её морде и капали на линолеум. И я не мог ни обнять её в поддержке, ни даже просто вытереть эти слёзы.       Спать я тоже почти не мог. Во-первых, я видел, как она борется со сном, не давая своему измученному мозгу отключиться. А когда сон всё же побеждал, начинался настоящий кошмар. Она начинала метаться, рыдать, дёргать копытами, её тело сковывали конвульсии, а шерсть покрывалась холодной испариной. Мне приходилось вскакивать и держать её за копыта, пытаясь успокоить тихими, бессмысленными словами, пока она изливалась в этом истерическом припадке. А когда она приходила в себя и видела меня, я снова становился для неё чужим, источником паники.       Стараясь хоть ненадолго перевести дух, я выходил на улицу, просто чтобы вдохнуть другого воздуха. В такие моменты мне не хотелось даже говорить. Встречи с соседями превращались в невыносимую пытку, вынуждая строить из себя улыбчивого парня, у которого «всё хорошо». Я был на это не способен.       И в одну из таких вылазок я заметил кое-что обнадёживающее: еды в тарелке становилось меньше, и воды тоже убавилось. Желая проверить догадку, я притворился, что ушёл: демонстративно хлопнул дверью и затих в коридоре.       Сначала — лишь оглушительная тишина, если не считать привычных звуков квартиры и её приглушённых всхлипов. Но затем... затем донёсся совсем незначительный, но безошибочно узнаваемый звук. Тихое чавканье. Поток воды из чашки. Сердце ёкнуло от слабой, но такой важной надежды. Хоть так, исподтишка, но она начала утолять голод и жажду.       Однако проблема гигиены, особенно её естественных потребностей, оставалась для меня неразрешимой. В этих случаях я старался оставлять её одну как можно дольше, с бессильной надеждой, что инстинкты возьмут верх над страхом, и она сама доберётся до туалета.       Так и текли наши дни. Я просыпался — либо от утреннего света, либо от её ночных вскриков. Готовил завтрак и уходил, надеясь, что она поест. Потом возвращался и просто сидел рядом, пытаясь говорить с ней. Сначала спрашивал, в порядке ли она. Потом пробовал задавать вопросы, на которые можно ответить кивком, но она не реагировала. Произносить имя Селестии я боялся — последствия того вечера были слишком свежи.       Тогда я решил просто... читать вслух. Может так ей начнет легчать быстрее?       Учебник по квантовой физике был сложен и для меня, философия казалась неуместной, а юмористический журнал — кощунством...мда...Самым нейтральным вариантом все же оказалась обычная физика.       И вот я погружался в законы Ньютона и теорию электромагнетизма, читая монотонно, но чётко, временами бросая на неё взгляд. И в редкие, драгоценные моменты её дрожь затихала. Она не смотрела на меня, но, казалось, слушала, её тело было чуть менее напряжённым. Это был крошечный, почти неосязаемый прогресс, но в нашем сломанном мире он значил больше, чем всё на свете.       И мне пришла в голову мысль: а что, если попробовать вернуть её к жизни через её же любимые вещи? Через то, что когда-то составляло суть той, настоящей Твайлайт?       Я принялся экспериментировать. Вместо воды я налил в её чашку тёмное пиво, которое она всегда хвалила, хоть и ворчала, что оно «словно блевота». Эффект был не мгновенным, но я заметил, что пиво она пила гораздо охотнее, чем простую воду. Маленькая победа, но победа.       Следующим шагом стала музыка. Хоть AC/DC и была для неё драйвовой и чужеродной, другой, более подходящей, у меня не было. Я включал альбом на фоне, очень тихо. Реакция была неоднозначной — ни явного отторжения, ни одобрения. Просто... присутствие знакомого шума. Я решил, что можно двигаться дальше.       Затем я попробовал с фильмом. Включил «Железного человека» и стал смотреть, украдкой наблюдая за ней. Весь фильм она просидела недвижимо, как изваяние. Но я заметил важную деталь: в эти моменты, под аккомпанемент взрывов и саркастичных реплик Тони Старка, её дрожь почти полностью затихала. Она становилась спокойнее.       Но самая сильная боль ждала меня после. Как только фильм заканчивался, музыка стихала или я переставал читать, всё возвращалось. Медленно, неумолимо. Дрожь, пробирающая до костей. Монотонное, безжизненное повторение мантры. Взгляд, прикованный к стене. Каждый раз это было похоже на падение с небольшой высоты, на которую ты всё-таки позволил себе надеяться.