Мир, где я не понимаю слов

Глава 2 обучение. Меня отправили далеко от родного дома и даже города. Путь занял много дней — долгих, монотонных, похожих друг на друга. Мы двигались по извилистым дорогам, то взбираясь на пологие холмы, то спускаясь в зелёные долины, где воздух был напоён ароматом полевых трав. По утрам над росистыми лугами клубился туман, превращая мир в призрачную сказку. Закаты пылали над горизонтом, окрашивая облака в багряные и золотые тона. «Какая красота! — невольно думала я, разглядывая всё из своего паланкина. — Именно это и вдохновляет: природа, о которой я так мечтала. Как же я хотела побывать тут и увидеть всё своими глазами!» Мы останавливались лишь для того, чтобы перекусить и передохнуть несколько часов. В придорожных постоялых дворах я молча сидела в углу, наблюдая за суетой вокруг. Звуки чужой речи, незнакомые запахи еды, непривычный ритм жизни — всё это было чуждо, но… «Всё же быть попаданкой в чужом мире не так плохо, — думала я. — Кормят, возят — всё лучше, чем идти пешком своими ногами. В конце концов, даже на билет на самолёт не пришлось тратиться, а в Китае попутешествовала и даже еду попробовала». Когда границы города остались позади, служанки заметно расслабились. Они стали оживлённее, чаще переговаривались между собой, смеялись. Их голоса, прежде приглушённые и осторожные, теперь звенели, как ручейки, бегущие по камням. Они указывали друг другу на живописные виды, перебрасывались шутками, иногда бросая на меня мимолетные взгляды. Казалось, никто не обращал внимания на меня. Вероятно, в своих разговорах они упоминали и меня, но узнать это было невозможно. Внутреннее состояние оставалось двояким. С одной стороны, я словно провалилась в тёмную бездну, оказалась в чужом мире, где каждое слово звучало как загадка. Не зная языка и местных обычаев, чувствовала себя совершенно потерянной. Временами накатывала тревога: «Как я здесь выживу?» — и сердце сжималось от беспомощности. С другой стороны, меня безумно вдохновляли природа и быт этих мест. Величественные горы, изумрудные долины, причудливая архитектура и непривычный уклад жизни — всё это завораживало. Порой я замирала, заворожённо наблюдая, как местные женщины несут корзины с цветами, как солнце окрашивает крыши домов в золотистые тона, как в воздухе плывёт аромат цветущих слив. И тогда в душе вспыхивало искреннее: «Вау, как здесь здорово!» Настроение качалось между двумя этими полюсами, но постепенно второй вариант — восхищение новым миром — начал брать верх. В этих контрастах и заключалась моя новая реальность: страх и восторг, потерянность и любопытство, чуждость и очарование. Я смотрела на проплывающие за окном картины: на поля, на леса, на реки, извивающиеся, как серебряные ленты. Природа была прекрасна, но её красота лишь подчёркивала мою внутреннюю пустоту. Я чувствовала себя путницей без карты, без компаса, без цели. Спустя время путь завершился в небольшой деревушке, приютившейся в долине между поросшими соснами холмами. Время здесь словно застыло: узкие улочки, вымощенные булыжником, крытые соломой домики с загнутыми кверху карнизами, дым очагов, смешивающийся с ароматом цветущих слив. На окраине, возвышаясь над селением, стоял внушительный особняк — конечная точка путешествия. Его стены из тёмно‑красного кирпича были увиты плющом, а черепичная крыша, похожая на спину древнего дракона, отливала синевой в лучах закатного солнца. Высокие резные ворота с изображением карпов, плывущих сквозь волны, приоткрылись при нашем приближении, впуская нас в первый внутренний двор. Нас встретил старец — седобородый, в длиннополом ханьфу цвета осенних листьев. Его глаза, глубокие и тёплые, словно две горные озёра, светились искренней радостью. Он склонил голову в почтительном приветствии и дружелюбно пригласил войти, произнеся несколько мелодичных фраз на незнакомом языке. Для нас выделили комнату в восточном крыле — не столь роскошную, как та, где я очнулась в начале пути, но уютную и продуманную до мелочей. Пол укрывал циновка из рисовой соломы, у низкой кровати из сандала стояла резная ширма с пейзажами горных вершин. Маленькое окно с решёткой в виде переплетённых стеблей бамбука выходило в миниатюрный сад, где журчал рукотворный ручей. Помощницы тут же занялись разбором вещей. Они двигались с грацией танцующих журавлей: раскладывали одежду в лаковые сундуки, расставляли мелочи на полках из грушевого дерева, порой резко одёргивая меня, когда я пыталась помочь. Их речь, похожая на щебет птиц, оставалась для меня загадкой. Позже старец вновь пришёл и провёл для нас экскурсию по поместью. Мы проходили через чередование внутренних дворов, соединённых арочными переходами с резными колоннами. В первом дворе росли сливовые деревья, во втором — пышные пионы, а в третьем бил фонтан в форме лотоса, окружённый камнями, выложенными в узор, напоминающий созвездия. Только тогда стало ясно: это, скорее всего, школа. Вдоль галерей тянулись комнаты для занятий с низкими столами и циновками, в просторном зале для медитаций стояли ряды деревянных подставок для свитков. По дорожкам, вымощенным плитками с орнаментом из облаков, сновали ученики в униформе из льняной ткани — кто‑то нёс стопки книг, кто‑то отрабатывал движения боевой гимнастики, а группа девушек у беседки разучивала игру на гуцине. Хозяин подробно показывал помещения: библиотеку с полками из чёрного дерева, где свитки хранились в лакированных тубусах; мастерскую каллиграфии с каменными чернильницами и кистями из волчьей шерсти; зал для изучения трав с сушилками, откуда доносился аромат полыни и женьшеня. Он без устали рассказывал об этом месте — «если бы я еще хоть слова понимала то было бы вообще замечательно». Первое испытание ждало меня уже на следующий день после приезда. Меня пригласили в просторный зал для церемоний — сердце поместья. Высокие сводчатые потолки украшали резные балки с позолоченными узорами фениксов и драконов. Свет проникал сквозь бумажные ширмы с вышивкой в виде горных пейзажей, наполняя пространство мягким, рассеянным сиянием. В воздухе витал тонкий аромат благовоний. В центре зала на невысоком подиуме сидели пять учителей. Одеты они были очень нарядно — в длинные халаты из тяжёлого шёлка. Цвета глубокие, благородные: тёмно‑зелёный, как нефрит, и лазурный. На рукавах — вышивка с облаками и волнами, на поясах поблескивали нефритовые подвески. На головах — необычные уборы с кистями, которые тихонько покачивались, когда учителя двигались. Лица у всех серьёзные, непроницаемые. А взгляды… Такие острые, будто ножи. Казалось, они замечают каждую мелочь: как я вздрогнула, как сглотнула, как нервно сжала пальцы. Я огляделась, стараясь понять, что вообще происходит. Зал огромный, просторный. Потолки высокие, украшенные резными узорами — наверное, какие‑то драконы или сказочные звери, но разглядеть толком не получалось. Всё вокруг выглядело так торжественно и непривычно, что я чувствовала себя совсем маленькой и растерянной. С одной стороны, у северной стены, сидели учителя. С другой — там, где была я, — оставалось свободное пространство. Между нами лежал длинный ковёр, весь в вышитых звёздах и созвездиях. Я смотрела на него и думала: «Надо будет пройти по нему… А вдруг сделаю что‑то не так?» Каждый шаг, казалось, требовал внимания — будто я шла не по ковру, а по тонкому льду. Вокруг, на низких деревянных столиках, лежали разные предметы для испытаний. Я разглядывала их с любопытством и тревогой: · тонкие кисти с перьями, похожими на журавлиные; · гладкие чернильницы из какого‑то камня, холодного на вид; · свитки тонкой бумаги, почти прозрачные; · резные коробочки, наверняка с головоломками внутри. Всё было разложено с идеальной точностью — ни одна вещь не сдвинута, ни один предмет не лежит криво. Эта безупречная симметрия пугала: казалось, здесь всё подчиняется каким‑то неведомым правилам, а я о них даже не догадываюсь. «Как во сне, — мелькнуло в голове. — Всё красиво, но непонятно». Один из учителей — седобородый старец с глазами, похожими на отполированные агаты, — произнёс несколько фраз размеренным, как удары гонга, голосом. Его слова, хоть и оставались для меня загадкой, несли в себе вес многовековой традиции. Он медленно поднял руку, и жестом указал на первый стол, покрытый тёмно‑зелёной парчой. От волнения у меня задрожали руки. Ладони стали влажными, а сердце забилось так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по залу. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и собрала волю в кулак. Вдохнув аромат благовоний, я шагнула вперёд, ступая по ковру с созвездиями — навстречу неизвестности, но и к первой возможности доказать, что я достойна здесь находиться. На столе лежал пазл — искусно вырезанная из сандала картинка, разделённая на множество причудливо изогнутых фрагментов. Поверхность деталей блестела от тонкого слоя лака, а узоры на них напоминали облака и волны. «С этим я справлюсь», — подумала я с облегчением, ощущая, как напряжение в плечах немного отпускает. Я принялась за работу, осторожно перебирая кусочки. Пальцы то и дело сбивались, пытаясь на ощупь определить, где чей выступ и впадина. Но постепенно, словно по волшебству, хаотичные фрагменты начали складываться в цельную картину: горный пейзаж с пагодой у подножия скалы и тонкой струйкой водопада. Когда последняя деталь встала на место, по залу пронёсся едва уловимый шёпот одобрения. Учитель, наблюдавший за мной со скрещёнными на груди руками, сдержанно, но явно одобрительно кивнул. Я перешла к следующему столу. Там, на подставке из чёрного дерева, лежали лист тончайшей рисовой бумаги, брусок туши и кисть с ручкой из бамбука, украшенной резьбой в виде стеблей лотоса. Каллиграфия… Сердце упало, будто камень сорвался с обрыва. «Это конец. Тут я точно не справлюсь». Учитель, сидевший напротив в кресле с высокой резной спинкой, произнёс по‑китайски с размеренной чёткостью: — Один, два, три. – на китайском Я невольно выдохнула с облегчением: цифры! Это я точно смогу написать. Память ещё хранила нужные образы — не зря в прошлой жизни я периодически прописывала их и проговаривала вслух. Наконец‑то хоть что‑то из моих прежних знаний пригодилось. Взяв кисть, я окунула её в тушь, растёртую на камне до глянцевой густоты. Рука дрожала, но я медленно вывела цифры от одного до десяти. Линии получились неровными, дрожащими, будто нарисованными на ветру, но всё же различимыми. Писать кистью оказалось куда сложнее, чем привычной ручкой: каждое движение требовало точности, а тушь то и дело расплывалась на нежной бумаге. Учитель внимательно изучил мой «шедевр», наклонив голову и прищурившись. Его длинные рукава из тёмно‑синего шёлка скользнули по столу, когда он протянул мне ещё один свиток. На нём были выведены несколько иероглифов — смутно знакомых. Наставник указал на лист, где я только что писала цифры. «Переписать», — молнией пронеслось в голове. Я вновь взялась за кисть. На этот раз вышло хуже, чем с цифрами: линии то обрывались, то сливались в неразборчивые кляксы. Я старалась изо всех сил, сжимая кисть так, что пальцы побелели, но иероглифы упорно не желали подчиняться. Учитель тяжело вздохнул, едва заметно качнув головой, и жестом указал на следующий стол. В этом вздохе читалось не осуждение, а скорее терпеливое понимание: он видел, как я борюсь, даже когда силы на исходе. За следующим столом лежала старинная книга. Переплёт из тёмно‑синего шёлка, на нём вышиты хризантемы. Страницы толстые, из рисовой бумаги, уже пожелтели. А на обложке — золотые иероглифы, они чуть блестели в свете фонарей. Я сразу поняла: читать я это не смогу. Осторожно отодвинула книгу, склонила голову и поклонилась учителю. Руки положила на край стола, пальцы дрожали. Хотела без слов показать: «Я не умею. Ничего не разберу». Учитель стоял напротив. На нём халат цвета осеннего мха. Он посмотрел на меня — спокойно, без раздражения. Глаза глубокие, как озёра в горах. Ничего не сказал, только плавно махнул рукой в широком рукаве — мол, иди к следующему столу. Движение было такое, будто он не просто указывает, а мягко направляет, как проводник на новой дороге. В уголке зала сидела пожилая женщина. Волосы у неё седые, собраны в простой узел и закреплены бамбуковой шпилькой. На плечах — накидка с вышитыми журавлями. Перед ней стоял низкий столик из красивого дерева. На нём лежали всякие штуки для рукоделия: мотки шёлковых ниток — и голубые, и красные, и всяких других цветов; коробочка с серебряными иголками, резная, красивая; куски ткани — одни тонкие‑тонкие, другие плотные, будто броня. Женщина протянула мне нитку — зелёную, как молодая листва, — и иголку. Иголка изящная, ушко отполировано до блеска. Я быстро вдела нитку в иголку — это движение я знала с детства. Хотела отдать всё обратно, но женщина мягко меня остановила. Положила передо мной кусок светлой ткани — такой нежной, что напомнила мне утренний туман. Потом она руками показала в воздухе, как выглядит цветок, и посмотрела на меня тепло и внимательно. Я сразу поняла: она хочет, чтобы я что‑нибудь вышила. Это задание оказалось мне знакомо. В детстве мама водила меня на разные кружки, в том числе на шитьё. Вышить простой узор или незатейливый цветок не составило труда. Я осторожно взяла иголку — металл оказался прохладным на ощупь. Ткань была мягкая, легко поддавалась пальцам. Сначала я вышила маленький кружок — это центр бутона. Потом стала добавлять лепестки: один стежок за другим. Получилось похоже на цветок, который распускается на солнце. Я не спешила — старалась делать всё аккуратно. Хотела, чтобы узлы не были видны, а строчки легли ровно. Когда закончила, протянула работу женщине. Она взяла её двумя руками, поднесла поближе и внимательно рассмотрела каждый стежок. На лице мелькнула улыбка — тихая, но очень добрая. Она кивнула, слегка наклонив голову, и показала рукой: можно идти к следующему столу. На следующем столе меня ждал музыкальный инструмент — красивый, но сразу видно: непростой. Это оказался гучжэн — длинная цитра с семнадцатью шёлковыми струнами. Стояла она на подставке, вырезанной в виде дракона. Корпус из полированного сандала красиво переливался в свете фонарей, а колки по краю были как маленькие жемчужины. Я сразу поняла: тут мне не справиться. В этих краях, похоже, каждая уважающая себя девушка должна уметь играть на таком инструменте. Я об этом только в дорамах видела. Взглянула на натянутые струны и невольно вздохнула. Вот если бы дали флейту — другое дело! На ней я хоть немного играла: в школе даже выступала на концертах. А струнные… Нет, это не для меня. После них пальцы болят так, что хоть плачь, на коже появляются мозоли, а первые звуки получаются просто кошмарные. Я медленно покачала головой — осторожно, чтобы не обидеть никого. Потом аккуратно отодвинула инструмент. Ладонь скользнула над струнами, не касаясь их, и мягко сдвинула гучжэн вглубь стола. Это был не протест, а просто признание: «Я не могу. Не умею». Учителя переглянулись. Всего пара взглядов — но я почувствовала: они без слов о чём‑то договариваются. Седобородый слева чуть приподнял бровь. Женщина в лазурном халате тихонько склонила голову. Третий, с резкими чертами лица, неторопливо провёл пальцем по краю чайной чашки — будто рисовал невидимые знаки. Потом они тихо перебросились парой фраз. Говорили негромко, размеренно — словно камешки перекатывались. Наконец старший — тот, кто встречал меня в первый день, — мягко что‑то сказал и жестом показал на дверь. Движения плавные, никаких резких жестов, никакого раздражения. Я молча кивнула и пошла к выходу. За это время я научилась понимать их мимику и жесты — не всё, конечно, но многое. Сейчас я читала в их взглядах не осуждение, а скорее решение: дать мне передохнуть, собраться с мыслями. Но внутри всё равно копошилась тревога. Что они теперь подумают? Какое примут решение? Тот факт, что меня не выставили за порог этого заведения, внушал надежду: видимо, экзамен я прошла — пусть не блестяще, но вполне удовлетворительно. Вскоре мне вручили форму, комплект учебных пособий и расписание занятий. Оставалась лишь одна сложность: я пока с трудом разбиралась, куда и в какое время нужно приходить. К счастью, мои помощницы неизменно сопровождали меня, провожая до нужного места. Поначалу всё складывалось довольно благополучно. Я оказалась в классе с десятью учениками; обучение было раздельным — девочки и мальчики занимались в разных корпусах и встречались крайне редко. Девушек обучали широкому кругу дисциплин: чтению, каллиграфии, игре на музыкальных инструментах, основам этикета и философии, а также искусству вышивки. На первых порах я справлялась без особого труда. Однако трудности начали нарастать, когда дело доходило до развёрнутых ответов — как устных, так и письменных. Каждое утро я отправлялась на занятия, днём выслушивала упрёки за ошибки, а по вечерам беззвучно плакала, чувствуя, как меня захлёстывает волна непонимания. Уже через неделю я превратилась в изгоя — одноклассники держались от меня на расстоянии, а я всё никак не могла освоить язык. Некоторые слова доходили до сознания, если их произносили медленно и чётко. Но множество других оставались для меня полной загадкой — будто звуки из иного мира. За год учёбы в своем мире по онлайн урокам я всё же усвоила базовые фразы и слова: «пора есть», «идти», «ученик», «учитель» и тому подобное. Однако читать и писать по‑прежнему не умела. Мои помощницы, вместо того чтобы поддержать, демонстративно отходили в сторону, стоило мне попросить помощи. Я ощущала горькую иронию: в прежнем мире у меня была насыщенная жизнь, опыт, знания — здесь же всё это не имело никакой ценности. Постепенно во мне крепла мысль: я абсолютно ничтожна. Масла в огонь подливала одна из учениц. С первого же дня она явно невзлюбила меня и не скрывала пренебрежения. То украдёт учебник, то подставит подножку у входа в класс. Её насмешки вызывали смех у окружающих — все показывали на меня пальцами. Я не понимала смысла её обидных слов, но инстинктивно испытывала к ней отвращение. В душе я оставалась убеждённой сторонницей толерантности и считала, что каждый человек, даже с особенностями, заслуживает уважительного отношения. «Если бы она оказалась в моём мире… Впрочем, и там хватает таких же говно- людей», — думала я. Порой так и подмывало дать ей отпор, но я твёрдо знала: чтобы выжить в этом мире, нужно соблюдать законы и избегать конфликтов. Поэтому, стиснув зубы, старалась не замечать её выходки. Однако терпение не бесконечно. С каждым днём всё острее ощущалась собственная ограниченность — и это разъедало изнутри. Больше всего я скучала по дому. По привычной работе, по ворчанию начальника, по вечерним дорамам. Но сильнее всего — по родной речи. Как же хотелось услышать хотя бы одно б**ть русское слово! «— Она ничего не понимает! — возмущался главный учитель. — Мне придётся исключить её. Она точно не сдаст экзамены. — Вы считаете, что она специально это делает? — спросил его старший ученик. — После того как она упала со скалы и чудом выжила, скорее всего, её мозг повредился, и она не в себе, — с грустью сказал учитель. — Если об этом станет известно, нам не сносить головы. Её отец очень могущественен и не последний человек в столице. — Учитель, если вы позволите, можно я попробую подготовить её к экзамену? — Ты? — удивлённо спросил учитель. — Не ты ли говорил, что никогда не возьмёшь себе учеников? И ты же больше специализируешься на военном деле, или я не прав? — Учитель, вы знаете, что я хорош во всём, но лучше всего получается военное дело. Просто мне эту девочку очень жаль. Я хочу попробовать. — Ну раз она так тебе приглянулась как ученица и ты хочешь попробовать — я не против. Молодой старший ученик снова взглянул на девушку в саду.»