Мир, где я не понимаю слов

После обеда по расписанию у меня были в основном занятия по игре на гуцине либо по вышивке. С вышивкой проблем не возникало — я могла в полной мере насладиться процессом. А вот с гуцинем дело обстояло куда сложнее. Я считала, что у меня напрочь отсутствует музыкальный слух, хотя учителя в прошлой жизни уверяли в обратном. Впрочем, чего ещё им оставалось говорить? Чтобы родители продолжали платить, педагоги будут убеждать и учеников, и их семьи, что те — прирождённые Бахи, Бетховены и Моцарты во плоти. Но в реальности, конечно, это было не так. Когда я зашла в музыкальный класс, одноклассницы встретили меня неодобрительными взглядами. Особенно Шуянь — она задиралась больше всех. Казалось, в тот момент, когда я проходила через класс и садилась на своё место, она готова была прожечь во мне дыру. Сегодня ненависти в её взгляде было в сто раз больше, чем обычно. «Что, придумала очередную пакость для меня, а я не пришла? Вот теперь и злишься», — подумала я и села за инструмент. Учитель показал несколько движений, и весь класс без промедления повторил за ним. Я тоже старалась не отставать. Но мой гуцинь звучал не так, как у остальных. Казалось, инструмент настроен неверно. Однако урок уже начался, и останавливаться, чтобы поправить струны, было нельзя. Я продолжала играть, явно фальшивя на каждой ноте. Впрочем, похоже, этого никто не замечал — я ведь и раньше постоянно фальшивила. В какой‑то момент струна лопнула и с силой хлестнула меня по руке. Удар оказался настолько резким, что оставил заметный порез — тут же выступила кровь. Я отдёрнула руку от инструмента и попыталась сдержать кровь, зажав рану свободной ладонью. Я вскочила с места и выбежала из кабинета. Кое‑как сдержавшись, чтобы не закричать во весь голос и не выругаться на языке, которого здесь никто никогда не слышал, я направилась прочь. Мои помощницы тут же оказались рядом. Увидев кровоточащую руку, они моментально отвели меня обратно в спальню. Там они помогли остановить кровь и обработать ранку, бережно обмотав её тканью. Рану жгло и саднило. «Надо же, в меня и раньше прилетало оторванной струной, но так больно — никогда. Не просто мне показалось, что звук был не тот. Скорее всего, Шуянь постаралась. Мелкая пакость. Ладно, переживём. Ещё не то терпели — и это переживём», — подумала я. Я не вернулась в класс. Оставшись в комнате, легла на кровать и уснула. Когда проснулась, осознала, что опаздываю в библиотеку. Схватив нужные вещи, я ринулась туда. Помощницы просили меня остаться, но я их не слушала. Влетев в библиотеку, я заметила своего наставника. Он удивлённо посмотрел на меня. — Ты опоздала, — сказал он. Я лишь виновато поклонилась, прошла к своему месту, села рядом с ним и начала доставать учебные принадлежности из сумки левой рукой. Ван Мин посмотрел на мою забинтованную руку. — Что это? — спросил он, серьёзно глядя на меня. Я отмахнулась, показывая, что это ерунда и я готова продолжать занятия. — Что случилось? — настаивал он. Я отрицательно помотала головой, давая понять, что ничего страшного не произошло. Затем указала на книги и листы пергамента, жестом показав, что готова писать. «Ещё не хватало, чтобы он подумал, будто я специально себе навредила, чтобы не заниматься! Даже если я сломаю все пальцы на правой руке, научусь писать левой!» — пронеслось у меня в голове. — Как писать, если у тебя рука болит? — поинтересовался Ван Мин. Я взяла кисть, обмакнула её в тушь и вывела несколько иероглифов. Это далось с огромным трудом. Видимо, рана открылась: бинты тут же окрасились кровью. Я снова отдёрнула руку и прижала её к себе — боль усилилась. — Сегодня занятий не будет. Иди к себе! — твёрдо сказал Ван Мин. «Да чёрт возьми!» — воскликнула я про себя. Схватив Ван Мина за край халата, я посмотрела на него с мольбой. Жестами и взглядом умоляла не уходить и продолжить занятия: указала на книги, сложила руки на сердце. За одну ночь мы выучили больше, чем я освоила за всё время учёбы в прошлой жизни! К тому же мне отчаянно не хотелось расставаться с человеком, которого я наконец‑то понимала. — Ты хочешь учиться, правильно? — спросил он. Я замотала головой изо всех сил. — Хорошо. Но не долго, — согласился он, ещё раз взглянув на мою руку. — Нужно обработать рану и поменять повязку. Я закивала, спрятав руку под стол и показывая, что это не помешает мне заниматься. Он вздохнул и посмотрел на меня с недоверием. Я махнула рукой, показывая, что это сейчас неважно. Ван Мин ещё раз вздохнул и протянул мне книгу и свиток с ключами. Мы приступили к занятию: он провёл рукой по строчкам в книге, внимательно читая каждый иероглиф. Я повторяла за ним про себя — и, что удивительно, с Ван Мином всё запоминалось невероятно легко. Каждое слово, каждый знак моментально врезались в память. А ведь раньше я не могла похвастаться хорошей памятью. Школьную программу усваивала плохо, зато без труда вспоминала все мемы и навязчивые песни начиная с 2000 года. Теперь иероглифы оседали в сознании так же легко, как те самые мемы и песни. Слова Ван Мина словно въедались в подкорку. Время снова летело незаметно. Когда занятие подошло к концу, Ван Мин отправил меня в комнату. — Стой! — окликнул он, когда я уже собиралась покинуть библиотеку. — Завтра утром занятий не будет. Можешь отдохнуть. Я опустила взгляд на свою перевязанную руку. «Чёртовы струны проклятого гуциня!» — мысленно разозлилась я. Ван Мин, похоже, понял моё негодование. — Но в библиотеке я буду ждать тебя вечером, хорошо? — добавил он. Я подняла взгляд и с улыбкой кивнула, давая понять, что обязательно приду. Затем легко выпорхнула из библиотеки. … Хорошо выспавшись, я до обеда перекусила в спальне и отправилась на занятия. После обеда у меня было шитьё. Войдя в класс, я снова наткнулась на взгляд Шуянь. По её выражению лица было понятно: она злилась ещё сильнее, чем обычно. Такое поведение показалось мне странным. «Да что я тебе на этот раз сделала? Тебе было мало того, что меня порезало струной? Что ты опять задумала?» — пронеслось у меня в голове. Я не решилась сразу сесть на своё место. Сначала осторожно потрогала подстилку рукой — не обнаружив никаких подвохов, опустилась и стала ждать учителя. Оказалось, сегодня предстоял важный урок — своего рода тестирование. Нам нужно было вышить определённый узор и сдать работу к вечеру. «Вот стерва! Значит, она знала, что мы будем сдавать работу, и специально всё подстроила, чтобы я не смогла её выполнить», — вспыхнула я мысленно. Но я тут же взяла себя в руки: «Ну ничего, ты ещё не знаешь, сколько во мне талантов!» Учитель раздал материалы и велела приступать к работе. Шуянь хмыкнула, метнув в мою сторону взгляд, словно молнию. После этого она погрузилась в работу. Я взяла иголку в левую руку, без помощи правой вделала нитку, положила ткань на больную руку и спокойно принялась вышивать левой. Со стороны, возможно, казалось, что мне ужасно неудобно. Но, к досаде моей одноклассницы, я прекрасно владела обеими руками. Всё сложилось благодаря милой старушке, которая вела уроки шитья в моём далёком прошлом. Она была левшой и шила исключительно левой рукой, хотя писала правой. Так я изначально научилась шить левой — и для меня это оказалось удобнее. Я родилась в постсоветское время, когда левшей в школе приучали писать правой рукой — «для удобства всех». Но в бытовых делах левши по‑прежнему пользовались ведущей рукой. В итоге я стала той самой «переученной» левшой: писала правой, а шила и готовила левой — так было естественнее. В нашем времени такое умение называли амбидекстрией — способностью свободно работать обеими руками. «Так что выкуси, Шуянь!» — мысленно усмехнулась я. К вечеру я завершила работу. Специально делала её медленнее, чтобы сдать последней. Когда я положила вышивку на стол учителя, та потянулась к ней и даже ахнула. Не медля ни секунды, она выставила на бланке высшую оценку. Эта маленькая, но важная победа вдохновила меня. Вечером в библиотеке я решила не останавливаться на достигнутом и попробовать тот же трюк — научиться писать левой рукой. Но Ван Мин не поддержал моего рвения. Он не позволил мне портить листы бумаги, а вместо этого протянул книгу и продолжил усердно обучать меня чтению. Ван Мин обращался со мной словно с маленьким, несмышлёным ребёнком: несколько раз повторял иероглифы вслух и периодически просил показать тот или иной знак. Если у меня получалось, он продолжал читать и объяснять. «Как это мило», — подумала я, невольно засмотревшись на наставника. Следила за тем, как его пальцы скользят по листу бумаги, как шевелятся губы, выговаривая слова, как поднимается и опускается кадык на шее. Я невольно отвлекалась и теряла нить его объяснений. «Воу‑воу! Женщина, возьми себя в руки! Ты ещё ребёнок — с чего ты так залипаешь на наставнике?» — одёрнула я себя, тряхнула головой и вновь сосредоточилась на уроке. Ван Мин заметил моё странное поведение и спросил: — У тебя всё в порядке? «Ох, этот взгляд… Прямо в душу смотрит», — пронеслось у меня в голове. Я сначала отрицательно покивала, но тут же поняла, что «девочка поплыла» ещё сильнее и перепутала кивок. — Может, передохнём? — предложил он. На этот раз я уверенно помотала головой — уже правильно. — Ты ела? — вдруг спросил Ван Мин. «А я ела?… Какой же ты заботливый, Ван Мин. Конечно, я кушала. Просто тут гормональный взрыв произошёл, и я немного туплю», — про себя усмехнулась я. — Может, пойдём поедим? — неожиданно предложил он. Я удивлённо взглянула на Ван Мина. На дворе стояла глубокая ночь, и разгуливать по корпусу было не лучшей идеей. — Пойдём. Заодно повторим несколько новых слов, — с искренней, чуть игривой улыбкой добавил он. «Или у меня уже окончательно переклинивает в голове?» — мелькнула мысль. Он проводил меня в столовую и зажёг свечи. От этого кухня предстала во всей своей красе. Меня удивило, что здесь совсем не было людей — ни работников, ни слуг. Лишь в некоторых чанах, стоявших на печи, что‑то тихо бурлило. Я подумала, что Ван Мин сейчас примется готовить — как в дорамах, которые я смотрела. Но я ошиблась. Ван Мин, словно шкодливый подросток, обшарил кухню, заглянул во все кастрюли, нашёл что‑то подходящее, взял две тарелки и поварёшкой налил нам суп — мне и себе. Затем поставил тарелки на стол. — Подожди! — сказал он и снова принялся что‑то искать на кухне. Вскоре он нашёл небольшую чашку с мукой, рассыпал её на столе, сел рядом и написал иероглиф. Проговорив его вслух, он произнёс: — Ложка. Я улыбнулась и раненой рукой легко провела по муке, повторив иероглиф, после чего радостно кивнула. Затем Ван Мин протянул мне столовый прибор и написал на столе новое предложение: — Этот суп очень вкусный. Я снова улыбнулась — я поняла, что именно он написал. Так же, как и он, я повторила эти иероглифы на муке. Ван Мин стёр надпись, выровнял мучную «поверхность» и вывел несколько новых иероглифов. — Покажи, где это? — спросил он и указал на знак, в котором чётко читалось слово «вода». Я обернулась, увидела кувшин и указала на него. — А ещё где? — спросил Ван Мин. Я пожала плечами — откуда мне было знать, где тут может храниться вода? Затем показала на суп и нарисовала иероглиф: «суп равно вода». Ван Мин рассмеялся: — Нет, суп — это не совсем вода. Суп — это суп, а вода — это вода. Он указал на бочку, стоявшую почти у входа на кухню: — Чан с водой стоит там. Затем Ван Мин нарисовал на муке иероглиф «палочки для еды». Я тут же показала на них — палочки лежали рядом со столом. Ван Мин кивнул: — Верно. После этого он вывел на муке ещё один знак. «Стол или стул?» — подумала я, но точно не знала. На удачу показала на стол. — Правильно, — подтвердил Ван Мин и нарисовал следующий знак. Я указала на стул. — Тоже правильно. А это? — он изобразил иероглиф, которого я не знала. Я скопировала знак за учителем на муке. — Этот означает «рисовая мука» — то, на чём мы пишем, — пояснил он. Я хлопнула себя по лбу — конечно, могла бы и догадаться! От этого движения на лице остался заметный отпечаток муки. Ван Мин разулыбался ещё сильнее: — То тушь размажешь, то муку… Ты забавная, — сказал он и отпил из миски.