Мир, где я не понимаю слов

Я не стану утверждать, будто после встреч с новоиспечённым женихом и императором во мне не осталось ни капли тревоги. Напротив — тревога пожирала меня изнутри, не давая ни минуты покоя. Ночами я не могла сомкнуть глаз. Даже когда в доме царили тишина и внешнее благополучие, мне чудилось: это лишь затишье перед бурей, которая неминуемо поглотит меня. Хотела ли я сгинуть? Нет, конечно. Я успела привязаться к этому миру, но мечтала лишь о спокойной, размеренной жизни — совсем не такой, какую уготовил мне его безжалостный сюжет. В темноте я терзалась, ворочаясь в постели. В голове снова и снова прокручивались диалоги, мелькали образы принца и императора. Что я сделала не так? Почему все молчат, избегают разговоров со мной? Почему делают вид, будто ничего не происходит? Я чувствовала: в этом доме зреет нечто недоброе. «Что им всем от меня нужно? — билась в сознании мысль. — Может, сбежать? Собрать вещи и броситься прочь, куда глаза глядят?» У меня был друг. Может, написать ему? Но какие слова подобрать? Фразы рассыпались, не складываясь в осмысленные строки. От непрестанного водоворота мыслей я начала терять себя. В очередной раз отбросив недописанное письмо, я металась по полутёмной комнате, словно загнанный зверь. Так — каждую ночь. А днём… днём я улыбалась, притворяясь, что всё в порядке. Однажды отец вызвал меня в кабинет. Его голос звучал непривычно серьёзно: — Дочь, я воспитывал тебя в строгости и вижу: ты стала достойной женщиной. Я горжусь тем, как ты держалась перед императором. Не знаю, что ты писала и говорила ему, но он долго убеждал принца пересмотреть решение о браке с тобой. Пойми: этот союз жизненно важен для нашей семьи и её положения. Мы должны связать род с императорской династией. Он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула боль. — Однако твоё немота смущает императрицу и принца. Ты сумела заинтересовать императора, но они против. Как ни хотелось бы мне помочь, здесь я бессилен. Я замерла. Отец говорил искренне, и это пугало больше любых упрёков. — Я рад, что император не разорвал помолвку, а лишь продлил её — до того момента, когда ты обретёшь голос. Время не ждёт: император стареет, и вскоре принц взойдёт на трон. К тому сроку мы должны успеть укрепить союз. Единственная преграда — твоё молчание. Я предчувствовала, что сейчас прозвучит то, чего он сам не желает говорить. — Император и принц приняли решение: ты отправишься в госпиталь. Императорские врачи настаивают: лишь известный лекарь сможет вернуть тебе дар речи. Мы долго ждали его ответа, но он занят. Тебе придётся отправиться к нему — на запад, к границам страны. «На границу? — мысль обожгла сознание. — Они хотят отправить меня на войну? Неужели просто желают избавиться?» Внутренне содрогаясь, я взяла бумагу и написала: «Если такова воля императора, я согласна.» Передав листок отцу, я молча вышла из кабинета. Я вошла в комнату и протянула помощницам листок с приказом собирать вещи. С трудом сдерживала улыбку, пытавшуюся проступить на лице. Пусть война, пусть граница — лишь бы подальше от столицы, от этой помолвки, от принца! Да, я понимала: императору я сумела продемонстрировать образованность и манеры. Но всё это — лишь ради семьи, лишь чтобы отец не попал в немилость. Замуж я не собиралась. Слишком хорошо представляла, какая участь ждёт меня во дворце: удушающая атмосфера интриг, вечные заговоры, медленное угасание души… Нет, лучше рискнуть на границе, чем сгинуть в золочёной клетке. Ночью родители снова спорили. На этот раз я слышала каждое слово. Прижалась щекой к прохладной стене у окна, затаила дыхание, вслушиваясь в голоса, доносившиеся из‑за двери. — Она там умрёт! — вскрикнула мать, и в её голосе звенела неподдельная боль. — Они хотят избавиться от неё! — Ты не понимаешь… — отец говорил тихо, но твёрдо. — Там для неё пока лучше. Ты не представляешь, что сейчас творится во дворце. Отправить её туда — значит спасти. — От чего?! — голос матери дрогнул. — Объясни! Скажи, что случилось! Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле. — Император сказал: если принц не соизволит жениться на ней, он возьмёт её в наложницы. Мать ахнула. Мне показалось, я услышала глухой звук — будто она опустилась на пол, не выдержав удара. Я сама попятилась, схватившись за стену, чтобы не упасть. — Как так?.. Почему? — прошептала мать. — Наложница… Он же стар! Он заберёт её с собой… А если она не родит сына? — Думаешь, мне нравится такой расклад? — в голосе отца прозвучала глухая тоска. — Потому я и уговорил императора. Сказал, что на западе она будет лечиться, чтобы вернуть голос. Пусть живёт там… Это всё, что я могу для неё сделать. Я рванулась прочь — быстрее, быстрее, лишь бы не слышать больше этих слов. Вбежала в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась спиной к холодному дереву. Это кошмар! Металась из угла в угол, словно загнанный зверь. Руки дрожали, мысли путались, накатывала духота. Хотелось кричать, бить посуду, рвать простыни — лишь бы выплеснуть этот ужас, сжимавший грудь железной хваткой. Я хотела понравиться императору. Хотела доказать, что достойна. Но никогда не думала, что он увидит во мне… наложницу. Эта мысль билась в голове, как птица в клетке: наложница. Наложница. Наложница. В этом слове — смерть. Смерть надежд, смерти мечты о свободе, смерть самой себя. «Нужно уезжать, — твердила я, сжимая кулаки до боли. — Немедленно. Пока не поздно». На утро все мои вещи были собраны. Я прощалась с семьёй. Мама, как всегда, плакала — слёзы катились по её щекам, а руки судорожно сжимали край моего платья, будто она пыталась удержать меня навсегда. Отец держался сурово, но в его глазах я уловила то, что он так тщательно скрывал от всех: тревогу, боль и безмолвную просьбу быть сильной. Только теперь я по‑настоящему поняла: его суровость — не холодность, а маска, щит, за которым он прятал чувства от чужих глаз. Лишь мама оставалась искренней до конца — её любовь не нуждалась в притворстве. У ворот нас остановил посланник из императорского дворца. Его появление заставило родителей вздрогнуть. Отец резко выпрямился, мама схватилась за сердце. Посланник молча протянул запечатанный свиток. Отец и мать вместе развернули его, вчитываясь в строки. На мгновение воцарилась мёртвая тишина — а потом они одновременно выдохнули с явным облегчением. — Прочти сама, — отец протянул мне свиток, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. Я развернула бумагу. Буквы сперва расплывались перед глазами, но постепенно сложились в чёткие строки: По воле императора, Фа Ли Минь возводится в ранг принцессы. Ей надлежит отправиться на запад для лечения под охраной императорских войск. Сопровождающие обязаны оберегать её на всём пути. В знак благоволения даруются подарки и полная защита до момента выздоровления. Я замерла, перечитывая строки снова и снова. Принцесса… Охрана… Подарки… Всё это звучало как сон — нереальный, почти насмешливый после вчерашних откровений. Подняла глаза на родителей. Отец кивнул — сдержанно, но с явным одобрением. Мама улыбнулась сквозь слёзы и тихо прошептала: — Видишь? Всё будет хорошо. Они проводили меня до повозки. Я села внутрь, чувствуя, как дрожат пальцы, но в груди разгоралось незнакомое чувство — не страх, не тревога, а… надежда. Путь оказался долгим, но каждая миля отдаляла меня от столицы, и с каждым поворотом дороги я ощущала, как тяжесть на сердце становится легче. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля и леса, вдыхала свежий ветер и впервые за долгое время позволила себе просто быть. Не хотелось возвращаться. Не хотелось видеть императора, принца, их дворцы, их интриги. Не желала быть ни наложницей, ни невестой, ни императрицей. Всё это казалось чужим, далёким, не имеющим ко мне отношения. В тишине повозки я закрыла глаза и мысленно повторила: «Я столько лет не произнесла ни слова. Смогу молчать и дальше». Но теперь это молчание не было тюрьмой. Оно стало моим щитом, моей крепостью, моим правом выбирать, кому и когда открывать душу. И впервые за долгое время я почувствовала… свободу. … Путь оказался долгим — куда длиннее, чем когда я ехала на учёбу. Но в отличие от того путешествия сейчас мне не грозила унылая тишина: помощницы то и дело заводили разговоры, и скука рассеивалась сама собой. Я взяла пергамент и чётко вывела вопрос: «Кто такой этот лекарь? Почему он сейчас на границе?» Цзыюань прочла записку и сдержанно улыбнулась: — О, госпожа, о мастере Юй Бо ходят легенды! Удивительно, что вы не помните его. Это он вас исцелил после падения со скалы. Он приходил к вам в тот день, когда вы очнулись. «Тот лекарь?.. Да, припоминаю», — подумала я. Мэнсинь тут же подхватила разговор, её глаза загорелись восторгом: — Говорят, почтенный Юй Бо может исцелить любую болезнь на земле! Я слышала, будто он вернул зрение слепому — тот прозрел! А ещё, — она понизила голос, словно делилась великой тайной, — говорят, он ставит на ноги тех, кто потерял конечности. Вот это действительно чудо! Наверное, он обладает божественными силами… Она произнесла это с таким неподдельным восхищением, что я невольно ухмыльнулась про себя. «В моём мире таких называют шарлатанами, — мелькнуло в голове. — Они показывают „чудеса“ лишь ради славы и наживы. Чудес не бывает — ни там, ни здесь. Скорее всего, он просто искусный врач, знаток своего дела. Но чтобы и вправду творить чудеса?.. Нет, в это я не верю». Не то чтобы я была закоренелым скептиком до мозга костей. Просто здравый смысл не позволял принять на веру столь фантастические рассказы. К тому же, если бы Юй Бо и впрямь обладал подобной силой, он мог бы исцелить меня ещё в тот день, когда мы виделись в последний раз. Но тогда я едва понимала, что он говорит… — Он сейчас на границе потому что там ещё идёт война, — пояснила Цзыюань, мягко положив руку на край повозки. — Мастер Юй Бо основал там лечебницу и помогает раненым. Моё сердце дрогнуло. В памяти вспыхнул образ — человек, который уехал на ту войну и ни разу не напомнил о себе. Я сжала край платья, пытаясь унять внезапную боль в груди. Мэнсинь, не замечая моего состояния, продолжала с воодушевлением: — Говорят, он работает без отдыха — днём и ночью. Солдаты зовут его «целителем, чьё прикосновение — дар Нефритового императора». Представляете, госпожа? Даже командиры приходят к нему за советом! Цзыюань кивнула, её голос стал тише: — Я слышала, он отказался от императорского жалованья, чтобы всё тратить на лекарства и инструменты. Говорит, что его долг — помогать тем, кто в этом больше всего нуждается. «Разве это не опасно?» Я написала вопрос на пергаменте и протянула его Цзыюань. Та внимательно прочла и задумчиво поджала губы: — Опасно, конечно. Но мастер Юй Бо всегда говорит: «Если врач боится идти туда, где больше всего нужна помощь, значит, он недостоин этого звания». Мэнсинь всплеснула руками: — Вот это мужество! Я бы, наверное, не смогла. А вы, госпожа? Я молча смотрела в окно. В голове крутились мысли: А что, если он и правда способен на такое? Если его знания и воля могут преодолеть даже то, что кажется невозможным?.. Цзыюань словно прочла мои размышления: — Многие считают его чудаком. Но те, кто видел его работу, говорят: это не волшебство, а преданность делу и годы учёбы. Он лечит не только тела, но и души — даёт надежду тем, кто уже потерял её. Повозка мягко покатилась по дороге, а я всё думала о наставнике. Сумею ли встретиться с Ван Мином там, на границе? И если судьба всё же сведёт нас, что я ему скажу?