Мир, где я не понимаю слов

Солнце осветило комнату Ван Мина. Солнечные лучи пронизывали помещение, словно золотые нити. Он сидел на краю кровати с лёгким балдахином и, едва заметив моё появление, выпрямился, вальяжно опустился на подушки. От этого движения его верхняя рубашка, будто нарочно развязанная, слегка приоткрыла забинтованный торс. В свете утреннего солнца он казался ещё более очаровательным. Мой взгляд невольно приковался к этому мужчине. Он вскинул голову и улыбнулся — на щеке появилась ямочка, глаза сверкали и пристально смотрели на меня. Кивком он показал, что ждёт, когда я подойду. Внутри меня кипел эндорфиновый взрыв, но я робела. С силой стиснув нижнюю губу зубами, всё же сделала шаг вперёд. Он манил меня, словно огонь свечи, а я, глупый мотылёк, летела навстречу. Подойдя ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Хоть он и очаровывал — явно намеренно, — я взяла себя в руки. Отведя взгляд в сторону, протянула ему отвар. Он громко фыркнул, отодвинув чашу: — Оно слишком горячее. Остуди! Тон был приказной, в нём звучало пренебрежение. Я снова взглянула на него и попалась в его хитрую ловушку: он жадно смотрел на меня, а ухмылка на его прекрасном лице стала ещё шире. Губа, всё ещё стиснутая зубами, горела от давления. «Ты посмотри на него! Каков наглец! Играет со мной, как с маленькой глупой девочкой! Гад! Не думала, что мой некогда обожаемый наставник окажется таким несдержанным! Бесстыдник! Мне что, ещё с ложечки тебя поить?» — пронеслось у меня в голове. Вздохнув, я наконец расцепила уже слегка опухшую губу, поставила отвар на прикроватный столик и опустилась рядом. Взяв ложку, набрала в неё отвар и приподняла к нему. Сначала он потянулся к ложке, но резко отвернулся: — Не хочу, оно горькое, — сказал он, снова опускаясь на подушки. «Ты начинаешь меня раздражать, Ван Мин! Что за детские капризы?! Ты точно генерал армии, а не кукла Барби? Ну так и я не лыком шита, понял? Не буду перед тобой лебезить!» Бросив ложку на стол, я взяла чашку и приблизилась к нему. Он всё ещё смотрел на меня, не отрывая лисьего взгляда. Одна бровь была приподнята — он ждал, что же я предприму дальше. И я сделала то, чего он не ожидал: схватила его за нос свободной рукой и приподняла вверх. От неожиданности он открыл рот — и горькая тёплая жидкость моментально оказалась у него во рту. После этого я отпустила его. «Не стоит со мной играть, Ванечка! Терпеть такие выходки не могу! Соблазнить меня просто так не получится, понял?!» резко произнесла я про себя. Он поперхнулся, громко закашлялся. — Ты чего?! Оно же горячее! — возмутился он. Вся его прежняя игривость исчезла — перед мной был уже не тот самодовольный красавец, а обычный человек. Маска спала, спектакль окончен. Внутри я ухмыльнулась. Указав на миску, я преподнесла её к его лицу, показывая, что в следующий раз он должен пить самостоятельно. Поставив чашку обратно на поднос, я уже собралась уходить. Ван Мин приподнялся с кровати и резко схватил меня за запястье. — Минь, ты всё ещё злишься на меня, да? — проговорил он, пытаясь снова поймать мой взгляд. Я старалась не смотреть на него. — Прости, что не писал тебе всё это время. Я понимаю, что ты ждала. Прости… Он встал рядом. Он по‑прежнему был намного выше меня — казалось, я нисколько не выросла по сравнению с ним и выглядела совсем как ребёнок. Он снова попытался приблизиться, но я выставила ладонь вперёд, давая понять, что этого лучше не делать. «Это я только играю в недотрогу! Но лучше его близко не подпускать. Всё же он чертовски обаятелен…» — пронеслось у меня в голове. — Минь, чем я могу загладить свою вину? Ты только скажи — обещаю, я выполню любое твоё желание, — тихо произнёс он. Я попыталась отдёрнуть руку из его захвата. Он спокойно отпустил меня. Я прижала освободившуюся руку к груди и развернулась, чтобы уйти. — Минь! Я правда… У меня были причины не писать тебе. Но клянусь, я прочитал каждое из твоих писем, — произнёс он. Он обнял меня за плечи, пытаясь остановить. Моё сердце дрогнуло — я не ожидала от него таких действий… и таких слов. — «Пишу Вам это письмо, чтобы поделиться своей радостью: сегодня я победила в конкурсе чтецов и заняла первое место. Старший учитель похвалил меня — и Вас, за то, что воспитали достойную ученицу. Вероятно, мои письма до Вас не доходят — и это, скорее всего, тоже не достигнет Ваших рук. Но я всё ещё надеюсь, что Вы это читаете», — процитировал он. Внутри всё сжалось. Я вспомнила, что именно написала в том письме! Снова попыталась вырваться, но он словно не позволял мне окончательно уйти. Я развернулась и посмотрела ему в глаза. Всё внутри тряслось. Было страшно — страшно от того, что я писала это в надежде, что он никогда не прочтёт. Быстро достав блокнот и карандаш, я тут же написала ответ: Генерал Ван Мин. Я была ребёнком, влюбившимся в своего наставника. К сожалению, те чувства ушли. Если хотите загладить вину, то лучше сначала восстановитесь, прежде чем идти в бой. И прекратите ваши игры! Они лишь раздражают! Отдав ему записку, я направилась к двери, открыла её и уже собиралась выйти. — Я обещаю. Клянусь. Ты мне веришь? — донеслось сзади. Но я лишь закрыла за собой дверь, схватившись за сердце, которое снова стучало громче барабанной дроби. Прислонившись спиной к двери, я попыталась отдышаться. Я не верила происходящему. В очередной раз ему всё же удалось коснуться глубины моих чувств. Я продолжала его лечить, исправно приходя утром и вечером: приносила лекарства, меняла бинты. Он сдержал слово — не заигрывал со мной, держался достойно, порой даже отстранённо. Был немногословен: в основном разбирал и писал письма и бумаги, изредка отдавал распоряжения. На границе ситуация ухудшалась — новости с каждым днём становились всё тревожнее. Но Ван Мин держался, стараясь выполнить своё обещание. Однако с каждым моим приходом его настроение становилось мрачнее. — Минь, — вдруг позвал он, когда я в очередной раз собиралась уходить. Он хотел взять меня за запястье, но сдержался — его рука лишь застыла в воздухе в миллиметре от меня. — Поможешь мне? Я хочу прогуляться. Пройдёшься со мной? В его голосе звучала уверенность, но меня не покидало чувство, что я уже слышала такой тон — и он не предвещал ничего хорошего. Тем не менее я одобрительно кивнула. Он поднялся, запахнул ханьфу, завязал ремень. Мы вышли на улицу. Он направился вперёд, а я последовала за ним. Он шёл медленно, не торопясь, словно приглашая меня встать рядом. Но что‑то мешало мне поравняться с генералом. Мы не спеша шли по вымощенной камнем дороге, затем вышли на тропу и направились к источнику. Там лекари набирали воду — эту дорогу я знала, несколько раз ходила сюда с другими девушками. Но на развилке Ван Мин свернул с тропы. Я пошла следом. Дорога извивалась, словно длинная змея, и вела нас вверх по склону. Я шла медленнее него — он двигался впереди. Его величественные плечи и спина казались огромными. На последнем подъёме он подал мне руку и помог подняться на вершину горы. Вокруг открылся великолепный вид: была видна и крепость, и бескрайняя степь. — Посмотри, отсюда видно всё, — сказал он. Голос его звучал строже, чем обычно. Я уже слышала эту интонацию и понимала, о чём он собирается говорить. — Там крепость, ты видишь? — он указал вдаль. Я кивнула. — Видишь, горят огни и дымится чёрный дым? Сейчас там сражаются мои воины. Каждую минуту, не жалея жизни, они защищают мир на этой стороне. У них слаб дух, почти не осталось сил после изнурительной битвы. Я помню, что обещал тебе, но ты сама видишь: без меня на фронте ничего хорошего не выходит. Я не могу отсиживаться, понимая, что там гибнут люди. Прошу, пойми. Я тяжело вздохнула. Теперь я видела, почему он рвётся туда. Прикусила губу, опустила голову, нашла блокнот. Иди. Ты там нужнее. — Спасибо, что ты понимаешь это, — сказал он. — Я вернусь, и мы увидимся, обещаю. Я смотрела вдаль. Его слова тронули меня. С одной стороны, я понимала, как эгоистично поступала, заставляя его остаться — возможно, просто потому, что сама этого хотела. С другой — он был ранен, а мастер просил меня уговорить его пройти лечение. Держать его я не могла. Он взял меня за руку и притянул к себе, крепко обняв. Я слышала биение его сердца. Объятия были самыми нежными. От него всё ещё пахло травами и благовониями, дыхание оставалось спокойным. В тот момент на душе стало так тихо и ясно, словно я оказалась там, где всегда должна была быть. Я лишь приподняла на него глаза. — Снимите вуаль, — попросил он. Я отстранилась и отвернулась, не позволив ему прикоснуться к лицу. — Хорошо, ещё не время. Так хотелось увидеть, как ты выглядишь сейчас… Я разомкнула объятия, хотя в них мне было так хорошо. Он улыбнулся — так, как когда‑то давно, хоть глаза его и хранили тень грусти. Погладил меня по плечу. — Я пойду. Мне правда пора. Я стояла как вкопанная, не в силах повернуться или сделать хоть шаг. Он уходил — снова, как и в первый раз. Сперва до меня доносились его шаги: твёрдые, размеренные, они постепенно затихали, сливаясь с шелестом ветра. Потом наступила тишина — и лишь тогда я осмелилась поднять глаза. На склоне горы, внизу, копыта лошадей выбивали сухую пыль. Отряд собирался в путь: воины проверяли упряжь, подтягивали ремни, перебрасывались короткими фразами. В их движениях читалась усталость, но и решимость — та самая, что заставляла их снова и снова подниматься в бой. Я осталась на вершине. Одинокая фигура на фоне бескрайнего неба. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая горизонт в багряные и золотые тона. Вдалеке, у крепости, уже загорались сигнальные огни — тусклые точки, мерцающие в сгущающихся сумерках. Каждый из этих огоньков был чьим‑то сердцем, чьим‑то дыханием, чьей‑то молитвой. И среди них — его огонь. «Он там, — думала я, — рядом со мной, даже если между нами — версты и судьбы». Эта мысль принесла странное утешение: хоть я не могла быть рядом, хоть не имела права задержать его, я всё же видела его путь — пусть издалека, пусть сквозь дым и расстояние. … Когда последние лучи солнца погасли, я наконец спустилась. Особняк лекарей встретил меня полумраком и тихими стонами раненых. Я обошла палаты: их стало меньше. Те, кто мог двигаться, ушли на фронт — остались лишь те, кому дорога была не по силам. Я поставила свежие снадобья у изголовья больных, проверила повязки, шепнула пару ободряющих слов. В каждом взгляде — благодарность и вопрос: «Когда же и мы сможем встать в строй?» Вернувшись в свою комнату, я замерла на пороге. На моём столе лежал букет — алые хризантемы, перевязанные грубой нитью. Кто‑то принёс их, пока я была наверху. Я подошла, осторожно взяла цветы, прижала к груди. Их прохладный аромат смешался с запахом трав и дыма, а сердце вдруг сжалось — не от боли, а от странного, щемящего тепла. Будто кто‑то шепнул: «Ты не одна». Поставив букет в вазу, я огляделась. Мои помощницы, не дождавшись меня, мирно спали на своих местах. Я тихо потушила свечу, легла на кровать и уставилась в темноту. Ночь выдалась бессонной. Мысли кружились, как листья в осеннем вихре: то вспыхивали яркими образами его улыбки, то гасли в тени тревожных предчувствий. Я ворочалась, пыталась уснуть — но перед глазами вновь и вновь возникали сигнальные огни, его фигура на фоне заката, его рука, застывшая в воздухе, так и не коснувшаяся моего запястья. Утро пришло резко, будто удар колокола. Первые лучи солнца пробились сквозь ставни, и я, вздрогнув, поднялась. Тело было тяжёлым, глаза — сухими, но время не ждало. Я умылась холодной водой, затянула пояс, собрала волосы. В зеркале мелькнуло бледное лицо с тенями под глазами — но это не имело значения. Пора было работать.