Мир, где я не понимаю слов

Глава 33 «» — Почему ты мне ничего не сказал?! — выкрикнула Шуянь, резко развернувшись к кронпринцу. Её голос дрожал от ярости, а пальцы впились в складки шёлкового рукава. Комната погружалась в сумрак — лишь пара масляных ламп на резном столике отбрасывала дрожащие блики на стены, увешанные свитками с пейзажами. За распахнутым окном догорал багряный закат, окрашивая черепичные крыши дворца в цвета запёкшейся крови. Кронпринц медленно поднял глаза. На его губах играла ленивая улыбка, будто он слушал капризы ребёнка. — Что не сказал? — протянул он, делая шаг ближе. Его ладонь скользнула по её плечу, пальцы запутались в распущенных волосах. — Ты о чём, любимая? Он придвинулся вплотную, уткнулся лицом в её шею, оставляя на коже горячие, настойчивые поцелуи. Шуянь резко оттолкнула его, и в её взгляде вспыхнула неприкрытая злоба. — Ты знаешь, о чём! Она… она говорила! — её голос сорвался на шёпот. — Эта немая девчонка — она произнесла слова! Как такое возможно? Кронпринц отстранился, небрежно провёл рукой по своим тёмным волосам. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на раздражение, но тут же скрылось за привычной маской высокомерия. — А, ты про это… Да, я тоже удивился, когда узнал. — Он пожал плечами, словно речь шла о пустяке. — Но какая разница? Она всё равно не станет моей женой. Так что неважно — говорящая она или нет. Его пальцы снова потянулись к ней, но Шуянь отступила, прижимая ладони к груди, будто пыталась удержать рвущееся наружу бешенство. — Если я действительно буду твоей женой, — произнесла она, чеканя каждое слово, — тогда избавься от неё. Сейчас же! Тишина повисла между ними, плотная, как парчовая занавесь. Где‑то вдали раздался звон колокольчиков — слуги готовились к вечерней трапезе. Кронпринц тяжело вздохнул, будто его утомляла эта сцена. — Сейчас не могу, — сказал он, опуская взгляд. — Но чуть позже я подойду к матушке. Она решит этот вопрос. Он снова шагнул к ней, и его губы коснулись её щеки, затем виска, затем уголка рта. Пальцы скользнули по поясу её платья, медленно развязывая шёлковый узел. — Всё будет так, как ты хочешь, — прошептал он, не отрываясь от её кожи. — Только не злись… Шуянь замерла, её дыхание участилось. В глазах ещё плескалась ярость, но уже смешивалась с чем‑то другим — тем, что заставляло её сердце биться чаще. Она закрыла глаза, позволяя его рукам продолжить своё движение, а губам — найти её губы. За окном окончательно стемнело. Дворец погружался в сон, но в этой комнате воздух был густым от невысказанных угроз, обещаний и страсти, которая, как ядовитый цветок, расцветала среди лжи. … Напряжение в воздухе нарастало. Вот снова я — и моя закадычная одноклассница. Только теперь это не школа, а запретный дворец. Мы стоим друг напротив друга. Я стараюсь держать лицо бесстрастным, но внутри бушует раздражение — гнетущее, нарастающее. Она смотрит на меня с явным пренебрежением, и от этого становится ещё тяжелее. Мне некомфортно находиться рядом с ней. Я всегда жду подвоха, жду толчка в спину. Никогда не могу угадать, что творится в её голове. Единственное, что я знаю наверняка: я ей никогда не нравилась. Её замыслы, её игры — всё это может в любой момент отразиться на моей судьбе. Она неизменно пыталась выставить меня в дурном свете. Но я не собиралась уступать. Если уж встал вопрос выбора — император или кронпринц, — я должна добиться того, чтобы стать женой кронпринца, а не наложницей. Во дворце слухи, хоть и наказуемые, множились как сорняки. Каждый знал обо всём и с удовольствием передавал новости из уст в уста. Так, по дворцу ползли разговоры: здоровье императора Тай‑хуа ухудшается. Он слабел с каждым днём. Император был уже не молод. За свою жизнь он дал жизнь шестерым сыновьям и пятерым дочерям. Сейчас младшему из его сыновей исполнилось двадцать лет. Судьба остальных наследников складывалась трагично: Первый сын умер ещё ребёнком. Второй погиб на войне. Третий и четвёртый были признаны изменниками и казнены — их уличили в заговоре. О пятом принце старались не говорить вовсе, словно его стёрли из истории дворца. Так шестой принц, Хуэй‑сюань, стал кронпринцем и вскоре должен был унаследовать престол. «Стать наложницей едва дышащего императора… Не самая завидная перспектива», — думала я, изо всех сил стараясь быть лучшей в каждом испытании. Я знала: Шуянь наверняка готовит какую‑то каверзу к каждому испытанию. Но тревожило то, что она пока ничего не предпринимала. «Что же ты задумала?» — продолжала я ломать голову. Недавно позади остались два важных испытания: чайная церемония и проверка красноречия. На чайной церемонии я показала себя во всей красе. Движения были точны, дыхание ровно, внимание — сосредоточено. Я чувствовала, как напряжённо следят за каждым моим жестом придворные. Императрица Шэнь‑ли, наблюдавшая за происходящим с возвышения, в какой‑то момент задержала на мне взгляд, а затем едва заметно кивнула. Этот кивок стоил многого — он означал, что меня заметили. Испытание красноречия тоже прошло успешно. Мне удалось чётко, без запинки, изложить сложную притчу, а затем ответить на каверзные вопросы старших придворных. Голос не дрогнул, мысли текли плавно, аргументы были весомы. Но окончательные результаты объявят лишь в конце всех испытаний. А до тех пор — ждать, наблюдать и не терять бдительности. Особенно рядом с Шуянь. Я ждала подвоха от Шуянь во время танца с чашей — но и тут она не сделала абсолютно ничего. От этого моё сердце невольно дрогнуло. Ожидание её коварного хода выматывало даже сильнее, чем сами испытания. Перед последним испытанием императрица лично вызвала нас к себе. Для каждой из девушек отвели особое место — не просто ряд стульев, а изящные низкие кресла с резными ножками и шёлковой обивкой, расставленные полукругом перед небольшим чайным столиком из чёрного дерева. Мы с Шуянь оказались в первом ряду — буквально рука об руку, прямо напротив императрицы. Она восседала на возвышении под балдахином из парчи с золотыми нитями. Императрица Шэнь‑ли была невероятно красива: белоснежное лицо, тонкие губы, глаза — как тёмные озёра под изогнутыми бровями. Она окинула нас взглядом — неторопливым, оценивающим, — и в этом взгляде читалось недвусмысленное: «Вы для меня — лишь пыль под ногами». Рядом с её изяществом и холодной грацией я ощущала себя на множество рангов ниже. От неё веяло уверенностью, строгостью и величием — не показным, а врождённым, словно она родилась с этим воздухом власти. «Вот честно, я восхищена этой женщиной! От неё исходит такая энергетика… Такая сила. Я бы хотела приблизиться к ней хотя бы на шаг», — думала я, невольно замирая под её взглядом. В душе я мечтала быть такой же — несмотря на то, что она не скрывала ко мне явной неприязни. Если бы мы встретились в другой эпохе, в моём мире… Я бы хотела работать с такой женщиной. А ещё лучше — дружить! Меня восхищало в ней всё: не только ледяная сдержанность, но и голос — низкий, с едва уловимой хрипотцой, и речь — плавная, выверенная, будто каждое слово проходило через сито безупречного вкуса. Казалось, она могла заговорить кого угодно. И всё же что‑то внутри подсказывало: она не так холодна, как кажется. За этой фарфоровой маской безразличия скрывалось нечто — и мне отчаянно хотелось узнать, что именно. — Добро пожаловать, — произнесла императрица, и её голос, как всегда, звучал ровно, без тени эмоций. — Я пожелала лично увидеть тех, кто претендует на место рядом с наследником престола. Она сделала лёгкий жест рукой — и служанки тут же засуетились. Через мгновение на наших столиках появились чайные наборы: крошечные фарфоровые чашки с золотым узором, серебряные щипчики для сахара, миниатюрные ложечки. Воздух наполнился тонким ароматом жасмина — чай уже был заварен. Служанки начали разносить сладости: засахаренные фрукты, миндальное печенье, розовые пирожные с лепестками роз. Они подходили к каждой девушке, ставили перед ней блюдо — и двигались дальше. Когда очередь дошла до меня, служанка замерла, едва сделав шаг в мою сторону. Её взгляд метнулся к императрице, та едва заметно качнула головой — и девушка, не произнеся ни слова, прошла мимо. Моё сердце пропустило удар. Я почувствовала, как жар приливает к щекам. Почему? Шуянь, сидевшая рядом, едва заметно улыбнулась — уголком рта, так, чтобы никто, кроме меня, не заметил. Императрица, будто не замечая этой маленькой драмы, продолжила: — Чай — это не просто напиток. Это испытание. Умение держать себя, контролировать эмоции, соблюдать ритуал… Всё это говорит о внутренней дисциплине. Я сжала пальцы под столом, стараясь не выдать волнения. Значит, это тоже часть проверки? Взяв чашку, я медленно подняла её, соблюдая все положенные жесты. Чай был горячим, ароматным, но я едва ощущала вкус — мысли крутились вокруг одного: Что это значило? Почему мне не дали сладостей? Императрица наблюдала. Её глаза, как два тёмных зеркала, не выдавали ни намёка на то, о чём она думает. — Эти сладости я сделала своими руками. Прошу, угощайтесь, — проговорила императрица с едва уловимой усмешкой, словно знала что‑то, недоступное остальным. Её пальцы, украшенные кольцами с нефритом, легко коснулись края блюда. В этом жесте читалась не просто любезность — вызов. Шуянь горделиво выпрямилась. Медленно, с нарочитой грацией, взяла одно из печений — миниатюрное, в форме цветка с засахаренными лепестками. Аккуратно откусила. На её лице промелькнуло неподдельное удивление, а в глазах вспыхнул огонёк восхищения. Было видно: вкус превзошёл ожидания. Я невольно сглотнула, сдерживая слюну. Аромат — медово‑миндальный, с нотками кардамона — плыл по комнате, дразня обоняние. Печенья выглядели как произведения искусства: золотистая корочка, изящная форма, капли глазури, похожие на утреннюю росу. «Да по ним же видно, как это вкусно! Чёрт… Почему на моём столе нет ни одного? Я сейчас захлебнусь слюной от этого аромата…» — мысленно возмущалась я, но тут же одернула себя. Это провокация. Нельзя показывать слабость. Спина осталась прямой, взгляд — нейтральным. Я послушно подняла чашку, сделала маленький глоток чая, соблюдая все правила: запястье изогнуто, локоть чуть отведён, губы едва касаются края фарфора. Как учила мадам — не смотреть в глаза, не произносить ни слова, пока не обратятся напрямую. — Шуянь, как тебе нравится? — голос императрицы прозвучал мягко, но в нём таилась скрытая ирония. — Да, ваше величество. Очень вкусно! Благодарю, — ответила Шуянь с почтительным поклоном, но в её глазах читалась триумфальная искра. Она знала: этот момент — её маленькая победа. Я продолжала молчать, словно так и должно быть. Пальцы крепко сжимали чашку, но снаружи — ни тени волнения. — Лиминь? — вдруг произнесла императрица, и её взгляд, холодный и пронзительный, устремился на меня. Я медленно подняла глаза, склонила голову в почтительном поклоне: — Благодарю, ваше величество, вечер прекрасен. Ваша мудрость и гостеприимство делают его ещё более незабываемым. Императрица едва заметно приподняла бровь. Уголок её губ дрогнул в полуулыбке — то ли одобрительной, то ли насмешливой. — Ты всегда отличалась красноречием, — заметила она, и в её голосе прозвучало нечто среднее между похвалой и предостережением. — Но слова — лишь оболочка. Истинная ценность человека проявляется в делах. Она небрежно махнула рукой, переключая внимание на других девушек. — Скоро четверо из вас войдут в императорскую семью. Я надеюсь, вы не посрамите честь своих родов и достойно пройдёте последнее испытание. В комнате повисла напряжённая тишина. Служанки бесшумно скользили между креслами, пополняя чай, но никто уже не прикасался к сладостям. Все понимали: это не угощение — экзамен. Проверка на выдержку, на умение скрывать желания, на способность оставаться невозмутимой, даже когда перед тобой то, чего ты жаждешь больше всего. Шуянь осторожно положила недоеденное печенье на край тарелки, будто демонстрируя самообладание. Но её пальцы чуть дрожали. Я же продолжала пить чай — медленно, размеренно, как будто ничего не произошло. Внутри бушевал ураган, но снаружи — лишь спокойная поверхность, как у озера в безветренный день. Пусть думают, что я равнодушна. Пусть верят, что мне всё равно. Но я знаю: это только начало. … После чаепития, едва придворные разошлись, кронпринц Хуэй‑сюань решительно направился в личные покои матери. Воздух во дворце будто сгустился — каждый шаг по мраморным плитам отзывался глухим эхом, а тени от кованых светильников дрожали, словно предчувствуя бурю. Императрица Шэнь‑ли восседала за резным столом из чёрного дерева, изучая свиток с донесениями. Её пальцы, унизанные нефритовыми кольцами, замерли над строками, когда дверь с тихим скрипом отворилась. — Ты женишься на Фа Ли Минь! — отрезала она, не поднимая взгляда. Голос звучал как удар веера по столу — коротко, властно, без намёка на обсуждение. — Это моё последнее слово. Хуэй‑сюань шагнул вперёд, сжимая кулаки. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, вспыхнула редкая для него искра настоящего гнева. — Но матушка! У меня есть возлюбленная! Вы же обещали, что я буду с ней! — в его голосе прорвалось раздражение, почти непозволительное для наследника. Императрица медленно подняла взгляд. Её лицо, безупречное, как фарфоровая маска, не дрогнуло. Лишь уголки тонких губ чуть опустились, выдавая раздражение. — Возьми её наложницей! В чём проблема? — произнесла она с ледяной небрежностью, словно обсуждала смену сезона. — Я не хочу так! — кронпринц сделал шаг ближе, голос зазвучал твёрже. — Я хочу, чтобы она была моей супругой. Законной императрицей! — Ты маленький неблагодарный щенок! — голос императрицы вдруг зазвенел, как клинок, вынутый из ножен. Она резко встала, и тень от её высокого головного убора упала на лицо сына, придавая сцене ещё больше драматизма. — Если я сказала, что ты женишься на Ли Минь, значит, так и будет! Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, затем продолжила, уже тише, но от этого ещё более угрожающе: — Как только ты станешь императором, мы избавимся от неё. Её место займёт твоя Шуянь. А сейчас — встал и пошёл отсюда! Не нервируй меня! Когда дверь за кронпринцем захлопнулась, Шэнь‑ли опустилась в кресло, но её спина осталась прямой, как древко императорского знамени. Пальцы непроизвольно сжали край свитка, и бумага затрещала. «Если бы я только могла избавиться от этой девчонки…» Фа Ли Минь. Имя звучало в её мыслях как набат. Та, что раз за разом избегала смерти: отравили — выжила; сбросили со скалы — уцелела; лишили разума — сохранила ясность. «Яо Бо… Надо было уничтожить его ещё тогда, когда он спас её после падения. Выслать из столицы — это милость, которую он не заслужил». Каждый шаг Ли Минь рушил её планы. Но теперь появилась новая помеха — Ван Мин. Его влияние на двор, его близость к наследнику… Он тоже вносил хаос в тщательно выстроенный порядок. Её взгляд скользнул по письму, лежащему на столе. Послание было кратким, но от его содержания кровь закипала: «Пятый принц уже приближается к столице». «Проклятый… Даже после того, как его имя стёрли из хроник, он возвращается. Будто призрак, который не желает упокоиться. Что он задумал? Зачем явился?» Шэнь‑ли встала, подошла к окну. За резными ставнями догорал закат, окрашивая крыши дворца в цвета запёкшейся крови. Это зрелище лишь усилило её раздражение. «Почему всё идёт не по плану? Почему каждый, кто должен быть пешкой, вдруг решает играть свою партию?» Она вспомнила чаепитие. Ли Минь — молчаливая, сдержанная, но в её глазах читалась непокорность. Шуянь — улыбающаяся, но за этой улыбкой таилась жажда власти. Даже служанки, казалось, переглядывались с намёком на тайное знание. «Ли Минь не должна стать наложницей императора. Это разрушит всё. Её присутствие во дворце — как заноза, которую невозможно вытащить».