the shadow of the mountains will not fall

      — Срочное заседание совета. Через десять минут, в малом зале, — сообщает Йен, просовывая голову в дверь комнат Лютика. Тот поднимает взгляд от своей новой баллады и вскидывает бровь. — Весть от Литты из Хагге.       — Уже иду, — откликается он, закрывая чернильницу, пока Йен снова прикрывает за собой дверь. Обри, как обычно устроившийся у камина, принимается за нелегкое дело — уговорить черно-белого кота слезть с его колен.       Малый зал находится на том же этаже, что и покои Лютика: просторное помещение, когда-то, кажется, бывшее классом. Сквозняки там злостные, и никто так и не смог понять, как от них избавиться — поэтому место пустует. Но зал просторнее кабинета Геральта, не такой людный, как большой, и, самое главное, всегда свободен — идеально подходит для общих заседаний.       По пути Лютик накидывает на плечи тяжелое меховое одеяло: весна еще ранняя, сквозняки действительно леденящие. Ведьмаков это не тревожит, а вот человеческие ноги страдают. Обри, шагающий рядом, ухмыляется; Лютик в ответ весело показывает ему язык.       Он приходит первым — не считая Эскеля.       Оставив Обри у стены, Лютик бесцеремонно усаживается Эскелю на колени и укрывает обоих одеялом. Не слишком достойно, зато тепло.       Тот тихо смеется и утыкается носом ему в шею.       — Привет, кошачья мята. Как продвигается вдохновение?       — Все пытаюсь найти рифму к «Филавандрелю», — вздыхает Лютик. — Безнадежно.       Эскель хмыкает.       — Попробуй зарифмовать «аэп Фидаиль».       — Никакой от тебя пользы, — заявляет Лютик, демонстративно показывая своему возлюбленному язык.       — А я и не обещал, — ухмыляется Эскель.       Через минуту заходят Трисс и Весемир, оживленно о чем-то беседуя. За ними — главы всех семи Школ. И в самом конце — Йен, хмурая, как грозовая туча, и Геральт — еще мрачнее; хотя уголки его губ слегка дергаются, когда он замечает Лютика, уютно устроившегося на коленях Эскеля.       Геральт занимает место во главе стола, даже не удостоив их двоих приветственными поцелуями — и именно это, пожалуй, сильнее всего убеждает Лютика в том, что дело серьезное.       Йен постукивает пальцами по столу — жест, который мгновенно притягивает все взгляды, — и произносит:       — Итак. Прошлой осенью Хенсельт из Темерии клялся всеми богами, что будет паинькой и больше не станет злить Волка. В обмен на это мы, напомню, не стали равнять Вызиму с землей, хотя его придворная чародейка была по уши замешана в той мерзости под Оксенфуртом.       Лютик гримасничает: он ненавидит вспоминать тот случай — особенно вид Эскеля, прикованного к каменной стене, без сознания и истекающего кровью из отравленной раны в животе. Эскель, конечно, давно поправился, но все равно — воспоминание не из приятных.       — Тогда он, насколько мы могли судить, говорил правду, — продолжает Йен. — Трейсе, Ивар, вы там были.       Главы Школы Кота и Змеи кивают.       — Ну, видимо, он передумал, — сухо констатирует Йен. — Час назад мне пришло срочное сообщение от Литты из Хагге. Сегодня утром к ней явился краснолюд от Брувера Гоога, нынешнего старейшины махакамских кланов.       Она бросает свернутый пергамент Эскелю; тот ловко подхватывает его и разворачивает так, чтобы и Лютик мог видеть. Бард быстро пробегается глазами по тексту, брови ползут вверх. Он прочищает горло и зачитывает вслух:       «Владыке Севера от кланов Махакама — приветствуем. Поскольку мы, народ Махакама, осведомлены о договоре, заключенном между вами и троном Темерии, согласно которому Темерия обязуется предоставлять нелюдям те же гарантии и защиту, что действуют на ваших землях, мы обращаемся к вам с просьбой соблюсти данный договор и его условия. Сей весной, когда вновь были открыты ворота, запертые на зиму, мы обнаружили на всех дорогах темерских солдат, объявивших себя нашими новыми стражами и владыками. Протесты наших купцов были встречены немедленным насилием; послания королю Хенсельту остались без ответа. Мы вновь заперли ворота и способны выдержать долгую осаду, но если эта невыносимая ситуация продлится, мы будем вынуждены выступить войной против Темерии. Просим вашей помощи.»       Ненадолго воцаряется тишина.       — Подписано, похоже, всеми старейшинами подгорных кланов, — спустя мгновение добавляет Лютик. — Не только Хугом.       — Значит, все-таки стираем Вызиму в порошок, — рычит Ивар.       — Похоже на то, — соглашается Реннес. — Белый Волк?       Геральт издает низкий, угрожающий звук глубоко в груди.       — Это уже третий раз, как Хенсельт из Темерии переходит мне дорогу, — произносит он наконец. — Первые два раза я оставил его в живых. В третий — расплата за все. Вопрос: сначала Махакам или Вызима?       Следует короткий гул обсуждений — Лютик даже не пытается вникнуть, потому что к единому мнению, похоже, прийти никто не может. Тогда Трейсе стучит по столу, привлекая внимание:       — Махакам — как разведывательная вылазка. Разберемся, что там на самом деле происходит. После — Вызима.       — Разумно, — кивает Реннес, и главы остальных Школ согласно вторят ему.       Геральт тоже кивает.       — Завтра — в Хагге, — решает он. — Не всей армией: по пятеро от каждой Школы. Выберите тех, кто умеет держать себя в руках, и проинструктируйте до ужина. Я поведу, со мной Эскель. Йен останется поддерживать портал; предупреди Литту, что мы идем. Весемир, Лютик — командование крепостью на вас.       — Белый Волк! — чеканят ведьмаки, и Лютик — вместе с ними.

×××

      — Что, блять, Хенсельт вообще творит? — возмущается Лютик, пока они с остальными членами малого совета спускаются в кабинет Геральта. — Он ведь должен понимать, что его действия повлекут за собой кучу последствий. Гнев Владыки, например.       — Безумен, как и его дочь? — предположительно тянет Йен. — Или же горе свело его с ума — я такое уже видела.       — Мф, — пыхтит Лютик. — Все равно полный идиотизм, и мне это не нравится.       — Никому не нравится, кошачья мята, — отзывается Эскель. — Особенно потому, что это, скорее всего, закончится завоеванием Темерии.       — Зараза, — вздыхает Геральт, и Лютик смеется, поворачиваясь, чтобы поцеловать своего Волка в щеку.       — Знаю, ты это ненавидишь, — говорит он, когда все рассаживаются вокруг стола в кабинете, разворачивают карту Темерии и прижимают края свинцовыми фигурками отрядов. — Но под твоим правлением Темерии все равно будет лучше, чем под рукой Хенсельта. Ты ведь не дурак, в конце концов.       — Если повезет, — добавляет Весемир, — нам не придется иметь дело с темерской армией. Достаточно будет открыть портал прямо в Вызиму и убрать Хенсельта с его советниками. Кого бы мы ни поставили вместо него, тот сможет отозвать войска и снять осаду Махакама без нашего вмешательства.       Геральт выглядит чуть менее угрюмым — хотя лишь самую малость.       — Цинтра взбунтуется, — замечает он.       Лютик морщится.       — Мхм. Да. Есть и такой риск. И Визимир из Редании, хотя хочется надеяться, что он все еще слишком напуган, чтобы высунуться из Третогора.       — И должен быть, — холодно откликается Йен. — Он знает, что это и его последний шанс.       — Но полагаться на благоразумие Визимира нельзя, — размышляет Лютик. — Нужно иметь резервный отряд на случай, если тот отреагирует как-то не так. И отправить кого-нибудь к Калантэ — объяснить, что Белый Волк не собирается прорываться до Цинтры.       — Хм, — отзывается Геральт, несколько раз постукивая пальцами по столу. — Не Ламберт.       Все фыркают, едва сдерживая смех.       — Весемир, Гухарт, Оукс и Зофья — готовятся к Цинтре. Ламберт поведет войско, если придется вторгаться в Реданию.       — Погоди, — вставляет Лютик, широко распахнув глаза. — Если Весемир будет в Цинтре, а вы с Эскелем — в Темерии…       Геральт чуть улыбается.       — Вы с Цири остаетесь здесь и держите порядок, — подтверждает он.       Лютик чувствует, как заливается краской. Знает, что Геральт любит его и доверяет — все-таки он уже полтора года как консорт, — но одно дело титул, и совсем другое — остаться ответственным за всю крепость.       — Мы с Цири?       — Ей почти тринадцать, — отвечает Геральт. — Достаточно взрослая, чтобы учиться делу — править.       С этим, пожалуй… трудно спорить. Сам Лютик уехал в Оксенфурт в четырнадцать, и был далеко не самым юным студентом. А Цири за последние месяцы и правда повзрослела: тренируется со стажерами и следит, чтобы наставники не забывали новые правила.       — Мы не подведем тебя, — обещает он.       Геральт улыбается шире.       — Знаю.       Лютик потом еще долго носит в груди это теплое, тихое чувство — весь оставшийся день, пока крепость готовится к войне.

×××

      — Споешь нам что-нибудь боевое сегодня, кошачья мята? — негромко спрашивает Эскель, когда ужин подходит к концу.       — Боевое так боевое, — соглашается Лютик, поднимаясь с места. Он тут же берет первые аккорды «Падения Хагге» — сейчас это кажется более чем уместным.       Зал мгновенно смолкает, а затем раздается одобрительный рев ведьмаков, и многие начинают отбивать ритм подошвами своих сапог — тяжелые каблуки звучат лучше любого барабана. Лютик поет «Хагге», «Месть», следом — «Оду», а после принимает заказы. Сегодня все просят лишь веселые, шуточные песни — никаких любовных баллад, и уж точно никаких трагедий.       Заканчивает он последней версией «Гусиной песни» Цири, обновленной с учетом прошлой недели, когда та выкинула очередной феерический розыгрыш с участием гуся. Почти весь зал катается со смеху.       Геральт, усмехаясь, прижимается носом к его шее.       — Ты же понимаешь, что только подливаешь масла в огонь, — выдыхает Эскель сквозь слезы от смеха.       — Ага, — согласно кивает Лютик. Цири, свернувшаяся клубком в кресле, колотит кулаком по подлокотнику, захлебываясь хохотом. — Я поощряю креативность, нестандартное мышление и настойчивость. Все это очень полезные качества для принцессы.       — Угроза, — ворчит Геральт, целуя его в плечо.       — Самая настоящая, — с довольной ухмылкой отвечает Лютик, откидываясь назад в полном доверии своему возлюбленному.       Геральт мурлычет и снова утыкается носом ему в шею. Ведьмаки постепенно начинают расходиться — каждый знает, что завтрашний день будет долгим.       Спи, пока можешь — почти что ведьмачья пословица.       Эскель поднимается и обходит стол, подхватывая Цири на руки прямо с кресла, и прижимает к груди, как маленького детеныша. Та сразу же начинает извиваться — тело гнется под немыслимыми (по мнению Лютика) углами; в итоге она оказывается вниз головой, руки почти касаются пола. Эскель держит ее лишь за одну лодыжку.       — Дядя Эскель! Пусти меня! — хрипит Цири сквозь смех.       — Хм, — только и отвечает он, поворачиваясь, чтобы она не ударилась о стол, и аккуратно отпускает.       Цири, будучи ведьмачьей ученицей едва ли не с самых пеленок, ловко перекатывается и встает на ноги, хихикая. Эскель приподнимает бровь и хищно улыбается.       — Маленьким угрозам пора спать, — рычит он, чуть приседая, будто собирается прыгнуть.       — Спокойной ночи, тетя Йен! — выкрикивает Цири и со смехом уносится из зала, а Эскель, нарочно отставая, пускается за ней в погоню.       Лютик закрывает лицо ладонями и смеется до боли в боку.       — Пошли, — выдает он наконец, отдышавшись. — Пожелаем ей спокойной ночи.       — Хм, — соглашается Геральт. — Взрослым угрозам тоже пора спать.       Он тут же поднимает Лютика на руки, когда тот встает из-за стола.       — Я даже и не подумаю сбегать, — весело замечает бард. — Спокойной ночи, Йен.       — Доброй ночи, цветочек, — улыбается Йен, откинувшись на спинку кресла с бокалом вина в руке.       Геральт не отпускает его, пока они не добираются до самой вершины башни, к комнате Цири. Та уже в постели — укутана с головой, а Эскель сидит рядом, мягко перебирая ее волосы. Лютик опускается к изножью кровати, Геральт садится с другой стороны. Цири зевает и толкает Лютика ногой, спрятанной под одеялом.       — А у кого я буду в учениках? — спрашивает она. — Ну, официально. Как Юлита у госпожи Эмилии.       Геральт глухо урчит, Эскель издает задумчивое ворчание.       — Пусть будет Эскель, — решает Геральт после короткой паузы. — Настоящая работа все равно на нем.       Эскель усмехается.       — Давно пора было это признать, Волк, — дразнит он.       — Моя надежная правая рука, — нежно отвечает Геральт и, наклонившись через Цири, целует Эскеля — мягко, почти целомудренно.       — Фу-у, — тянет Цири. — Иди будь милым где-нибудь в другом месте, папа.       — Как скажешь, детеныш, — усмехается он и целует ее в лоб. — Спи спокойно.       — Спокойной ночи, папа, — бормочет Цири, ерзая в подушках. — Спокойной ночи, дядя Эскель. Спокойной ночи, Лютик.       — Сладких снов, волчонок, — вторит Эскель и тоже касается губами ее лба. Лютик похлопывает ее по ноге и улыбается.       — Спи крепко, малышка, — говорит он, и тут же пискливо взвизгивает, когда Эскель подхватывает его на руки.       Цири сонно хихикает.       — Вы все ужасно глупые, — сообщает она напоследок, когда Геральт тихо прикрывает за ними дверь.       Он только пожимает плечами и довольно хмыкает.

×××

      Эскель укладывает Лютика на кровать, и тот тут же начинает стягивать с себя одежду — настолько быстро, насколько позволяет ловкость. Как бы ни сложился завтрашний день, впереди, скорее всего, будет несколько ночей, когда рядом не окажется кого-то из них двоих — а значит, сегодня он намерен выжать из них двоих все соки.       Похоже, Геральт думает так же: стоит Лютику стянуть штаны и белье, как тот набрасывается на него с почти хищным нетерпением — прижимает к подушкам и проводит языком по всей длине члена. Лютик пищит. Геральт самодовольно ухмыляется. Эскель смеется в голос.       — И каков на вкус наш жаворонок? — интересуется он.       — Хорош, — мурлычет Геральт, облизывая Лютика снова, но на этот раз чуть ли не задумчиво. — Хм.       Он чуть шире разводит колени барда, устраиваясь поудобнее, ладони крепко охватывают бедра Лютика.       — Трахни меня, Эск.       Эскель издает сдавленное, изумленное рычание, а Лютик жалобно стонет и пытается приподнять бедра — безуспешно, конечно.       — Это… было бы очень кстати, — выдыхает он. — Да. Определенно.       — От такого предложения не отказываются, — хрипло усмехается Эскель, сбрасывая остатки своей одежды и на ощупь шаря по тумбочке в поисках баночки с маслом. В это время Геральт с блаженным упорством продвигается вниз по члену Лютика — мучительно медленно, дюйм за дюймом.       Лютик вроде как собирался сегодня быть поактивнее, но трудно отрицать — в том, чтобы просто лежать, запуская пальцы в мягкие, серебристые волосы Геральта и смотреть вниз, вдоль его тела, есть своя роскошь. Спина — бледная, с россыпью шрамов, а ниже поясницы — Эскель, густо смазанными пальцами медленно разрабатывает задницу Геральта. Лютик сосредотачивается на том, чтобы не заорать в голос каждый раз, когда горячий рот Геральта с жадностью опускается на его член.       Лютик старается не стонать слишком громко, но получается плохо — Геральт отвечает тем же, и само ощущение отдающейся по всему телу вибрации сводит Лютика с ума; стоны Геральта, в свою очередь, выбивают из Эскеля низкое рычание — и пальцы его в этот момент погружаются глубже, двигаясь ловко и с таким развратным умением, что Лютик только чудом держится на грани. Серьезно, ну как тут может устоять обычный человек — когда перед глазами такая картина?       В какой-то момент Геральт наконец поднимает голову и хрипло рычит:       — Эскель.       — Да, точно, — чуть рассеянно выдыхает тот. Он вынимает пальцы, обхватывает Геральта за бедра и медленно, до боли размеренно входит в него. Геральт издает вокруг члена Лютика нечто среднее между стоном и рычанием — не передать словами, — а Лютик срывается в крик и захлебывается в оргазме.       Геральт, конечно, не останавливается ни на секунду. Лютик дрожит, задыхаясь от переизбытка ощущений, но даже и не думает просить остановиться — боги, нет, он бы хотел, чтобы это продолжалось вечно.       — Блять, ты прекрасен, кошачья мята, — вырывается у Эскеля. — И… ах, Волк, как же внутри тебя хорошо…       Геральт стонет. Лютик стонет громче. Эскель делает глубокий вдох — будто смакуя густой запах похоти и любви, что витает в воздухе, — и начинает двигаться — неспешно, ровно и неумолимо, словно прилив. Геральт подается навстречу каждому толчку, позволяя раскачивать его глубже на член Лютика, а тот только сдавленно всхлипывает, дрожит и поет.       У волков есть зубы, и — о боги! — язык,       Чтоб пожирать добычу — таков их инстинкт.       Но прежде, чем взять свое до конца,       Они дразнят часами — игра хитреца!       Эскель смеется — коротко, почти удивленно, — а Геральт издает какой-то совершенно неописуемый звук, все еще с членом Лютика глубоко в глотке, и этого более чем достаточно: Лютик снова кончает — с хриплым, отчаянным криком, что разносится эхом по комнате.       Геральт, слава богам, на этот раз проявляет милосердие — выпускает его из своего умелого рта и утыкается щекой в бедро Лютика. Бард гладит его волосы, горячие плечи и что-то шепчет вполголоса, не разбирая слов, просто зная, что все, что слетает с губ, — чистая правда.       Он называет их прекрасными. Великолепными. Божественно красивыми. Мои волки, мои очаровательные, прелестные волки…       Движения Эскеля сбиваются, он тянется вперед, обхватывая рукой член Геральта — тот выпускает голодный, ошарашенный стон, впиваясь зубами в ляжку Лютика, и кончает. Эскель держится еще каких-то три резких толчка, прежде чем с низким рычанием тоже срывается, прижимается к Геральту сзади, вонзаясь зубами в его плечо, и остается так — пока дыхание не выравнивается.       Они долго лежат, дрожа и лениво касаясь друг друга — липкая кожа, спутанное дыхание, тихие звуки покоя.       — Думаю, можно согласиться, что у Геральта самые лучшие идеи, — наконец произносит Лютик, все еще слегка охрипшим голосом.       Геральт усмехается, Эскель фыркает.       — Потому он и Владыка, разве нет?       — Именно, — соглашается Лютик.       Геральт ворчит что-то невнятное и тянет барда к себе вниз, утаскивая с подушек — и обнимает, как огромный, довольный кот, устраивая голову у него на макушке. Эскель берет влажную ткань, лениво протирает всех троих, швыряет ее на груду одежды на полу и ложится позади Геральта, тихо, почти по-кошачьи урча.       Лютик засыпает в тепле и безопасности между своими волками.