Герцогиня разбивает сердца

Пройдя в кабинет герцога, нас встретила атмосфера, дышащая холодным величием. Все здесь было подчинено строгому порядку: темное полированное дерево массивного стола, стеллажи с аккуратно расставленными фолиантами, портреты суровых предков в золоченых рамах. Воздух был густ от запаха воска. Герцог, их отец, сидел в своем кресле, как монарх на троне, а его пронизывающий взгляд заставил Элизабет инстинктивно выпрямить спину. — Элина, Изабелла, — его голос, низкий и властный, плавно заполнил тишину. — У меня для вас новость. Скоро наше поместье удостоит визитом будущая императрица Магоро из Великой Империи вместе со своим братом. Я ожидаю, что вы приложите все усилия, чтобы наладить с ними прочные связи. Это вопрос крайней важности для нашего дома. — Но зачем, папа? — Элина, как всегда, сияла неподдельной, детской непосредственностью, совершенно не ощущая тяжести, витавшей в воздухе. Элизабет же, напротив, чувствовала каждую частичку этого давления. —Я вас поняла, отец, — ответила девушка быстро, почти автоматически, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В голове пронеслись обрывки воспоминаний о сюжете: герцог был не тем, кто терпит неповиновение. «Лучше не перечить. Малейшая провинность — и можно легко повторить судьбу Изабеллы из игры и оказаться в сырой темнице, забытой всеми». — Элина... — Герцог медленно перевел взгляд на сестру, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на снисхождение. — Хорошо. Раз ты меня поняла. Элина можете быть свободны. Элина, в твоих покоях тебя ждут подарки. От твоих подруг... и от второго принца. Элина на мгновение застыла в недоумении, ее брови грациозно поползли вверх. —Эмм... Но разве он не жених сестрёнки? — В этом нет ничего страшного, — герцог отрезал, и его взгляд, холодный и тяжелый, как свинец, вновь устремился на Изабеллу. Внутри всё сжалось от этого взгляда, по коже пробежали ледяные мурашки. — Верно, Изабелла? В его тоне не было вопроса — лишь требование подтвердить свою покорность. Словно пешка на шахматной доске, Элизабет не имела права на собственное мнение. —Да... — прошептала девушка, опустив глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них страх. Это короткое слово далось ей невероятной ценой, оставив во рту горьковатый привкус осознания своего полного бессилия в этом новом, жестоком мире. — Вот видишь, Элина, твоей сестрёнке ничего не жалко для тебя, — произнёс герцог, и его голос, только что звучавший как обледеневшая сталь, внезапно наполнился теплотой. Эта разница в обращении была более болезненной, чем пощечина; она ощущалась как пропасть между солнечным днём и ледяной ночью. Он проводил сияющую Элину до дверей тёплым, отеческим взглядом. И стоило лишь тяжёлой дубовой двери бесшумно закрыться, как его лицо вновь превратилось в холодную маску. Он медленно повернулся к Изабелле, и его взгляд, казалось, вымораживал воздух вокруг. — Изабелла, — его слова падали, как отточенные лезвия, — запомни раз и навсегда. Если ты снова посмеешь напакостить Элине, ослеплённая своей глупой ревностью, ты кончишь свои дни в темнице. Не позорь наш род. Не заставляй свою сестру тратить на тебя свои доброту и нервы. Ты меня ясно поняла? Горло сжалось так, что она с трудом протолкнула наружу тихий, почти беззвучный ответ: —Да... Ваша Светлость... — Можешь идти. Я занят. Не в силах вынести этот ледяной взгляд ещё мгновение, Изабелла, не поднимая глаз, сделала неуверенный поклон и быстро выскользнула из кабинета. Прислонившись спиной к холодной стене в пустынной галерее за дверью, она закрыла глаза, пытаясь заглушить гул в ушах и сдержать предательскую дрожь. Воздух, напоённый ароматом дорогого воска и старины, внезапно показался удушающим. «Возможно... я заслужила такое отношение... В конце концов, я всего лишь чужачка, укравшая чужое тело и жизнь...» — мысль пронеслась, острая и ядовитая. «А мои настоящие родители... те, что остались там... им ведь тоже, наверное, всё равно? Наверняка уже смирились. Ведь кому нужна бесполезная дочь, которая не смогла даже дожить до двадцати в собственном мире? Такая же неудачница и здесь...» Горечь подступила к горлу горячим комом. Она сглотнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. В роскошных стенах родового поместья она чувствовала себя более одинокой и ненужной, чем когда-либо прежде. Тишину, густую и тяжёлую, как смола, внезапно разорвал вихрь из бантов, смеха и звенящего шелеста платья. Откуда ни возьмись, выпорхнула Элина и, не дав Изабелле и вздохнуть, прижала её к себе в порыве безудержной, солнечной радости. Это объятие было таким стремительным и искренним, что Элина, казалось, просто не могла разглядеть в полумраке комнаты застывшее отчаяние в глазах сестры и влажные, солёные дорожки на её щеках, ещё не успевшие высохнуть. — Сестрёнка! — её голос звенел, как колокольчик, разбивая гнетущую тишину. — Бежим скорее! Пойдём посмотрим, что мне привезли! Там такие ларцы, такие шкатулки! — Она отпрянула назад, чтобы поймать взгляд Изабеллы, её собственные глаза сияли любопытством и восторгом. Но Изабелла резко, почти болезненно, отвернулась, делая вид, что рассматривает узор на ковре. Её плечи напряглись под ладонью сестры. — Сестрёнка? — в голосе Элины тут же послышалась тревожная нотка, радость померкла, уступая место интуитивному страху. Она бережно, как хрупкую фарфоровую куклу, повернула к себе сестру за подбородок. — Ты... ты плакала? Сердце Изабеллы упало в пропасть. Она видела, как потемнели глаза Элины, как её беззаботная улыбка сменилась дрожащей линией губ. — Нет! — вырвалось у неё слишком громко, слишком резко, отдаваясь фальшью в собственных ушах. Она закусила губу, пытаясь совладать с предательской дрожью в голосе. — То есть... Всё в порядке, солнышко, правда. Просто... просто голова болит. Мне бы просто отдохнуть немного... Молчание, повисшее между ними, было красноречивее любых слов. Элина не спускала с неё пристального взгляда, и по тому, как сомкнулись её пушистые ресницы, как легла тревожная морщинка между бровей, а губы сложились в обиженную думочку, было ясно с предельной, болезненной ясностью — она не поверила. Она видела сквозь тонкую стенку лжи и чувствовала ледяной холод отчаяния, исходивший от сестры. Прошла вечность, прежде чем Элина тихо вздохнула, её плечики безвольно опустились. В её сияющих глазах погас одинокий огонёк. — Хорошо... — прошептала она, и в этом одном слове слышалась вся гамма детского огорчения: растерянность, боль, и принятие. — Если сестрёнка так говорит... — Она сделала маленький, неуверенный шаг назад, словно отступая от запертой перед ней двери. — Но я... я буду ждать тебя в своей комнате. Я пока всё разложу. И... и сохраню для тебя самый красивый кулон! — Последние слова она произнесла с наигранной бодростью, в которой таилась мольба. И тогда, прежде чем уйти, она снова бросилась к Изабелле, обвила её хрупкие плечи руками и прижалась изо всех сил. Это было не просто «обняла». Это было объятие, в котором сплелись всё её детское «не уходи», «я здесь» и «я люблю тебя». Она вобрала в себя всё тепло, какое могла, словно пытаясь согреть ими заледеневшую душу сестры. А затем отпустила. И ушла. Не побежала, как обычно, а именно ушла, робко и тихо, шаркая туфельками по паркету, унося с собой весь свет и звук, оставив за собой лишь звенящую, оглушительную пустоту и тяжёлый, горький комок в горле у Изабеллы, который наконец вырвался наружу беззвучным, прерывистым рыданием. Элизабет смахнула предательские слезы с щёк грубым движением и, не видя ничего перед собой, почти побежала по бесконечным коридорам, пока не оказалась за тяжелой дверью своих покоев. Тишина и уединение, которых она так жаждала, обрушились на неё всей своей гнетущей тяжестью. Она прислонилась к резной двери, словно ища опоры, но холодное дерево не могло дать утешения. «Почему я? Почему это случилось именно со мной?» — вопрос, от которого сжималось горло, бился о стены сознания. «Я вела обычную жизнь... Порядочную. Не курила, не пила, старалась никому не вредить... Разве этого недостаточно?» Голоса её настоящих родителей, их разочарованные взгляды, эхом отзывались в памяти, сливаясь с ледяным тоном герцога. «Родители... они всегда были правы. Правы, когда называли меня бесполезной. Правы, когда видели во мне лишь вечную неудачницу и лицемерку...» Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из себя хоть каплю оправдания. «Но я же пытаюсь... Я правда пытаюсь исправиться, стать лучше, выжить в этом кошмаре! Что я делаю не так? Почему всё всегда оборачивается против меня?» Словно подкошенная, она оттолкнулась от двери и упала на роскошную, холодную кровать. Подушка с жадностью впитала новые, беззвучные слёзы. Всё её существо, каждый мускул, кричали от непосильной усталости и отчаяния. Она лежала в центре богато убранной комнаты, в теле знатной девушки, и чувствовала себя совершенно одинокой, потерянной и никому не нужной — ни в этом мире, ни в том.