Герцогиня разбивает сердца

Проснулась она от надоедливых солнечных лучей, настойчиво пробивавшихся сквозь щели тяжелых штор. Глаза, опухшие и тяжелые после вчерашних слез, отзывались тупой болью, и мысль о том, чтобы встретиться с кем-либо, казалась невыносимой. Так и прошел третий день в этом теле — в полном уединении, в тишине, нарушаемой лишь собственными горькими мыслями. На четвертый день, в теле Изабеллы — злодейки из проклятой яндэрэ-игры, чья первоначальная судьба была сгинуть в темнице от голода, — она почувствовала, что больше не может оставаться в заточении. Нужно было двигаться, хоть какое-то действие, пусть и формальное. Решив переодеться, она с неохотой поднялась с кровати и с помощью безмолвной горничной облачилась в светлое платье с завышенной талией и пышной юбкой, искусно подобранной по бокам, что создавало иллюзию собранности и изящества. Не имея ни сил, ни желания устраивать сложные прически, она оставила чёрные волосы распущенными, накинув на них изящную шляпку, и взяла в руки маленький зонтик, украшенный шелковыми бантиками — словно доспехи, за которыми можно было скрыть свое истинное состояние. Она неспешно дошла до беседки, чувствуя, как солнечный свет, смягченный шелком зонтика, ласково касается ее кожи. В тени ажурного сооружения она сложила зонтик и тихим, лишенным эмоций голосом приказала служанке подать сладостей. Минут через тридцать горничная появилась с подносом, на котором дымился ароматный чай и аккуратной горкой лежали круглые, румяные печенья. Никаких извинений за опоздание, лишь холодная, отточенная формальность. Но Элизабет не стала тратить и капли душевных сил на выговор. Просто легким кивком отослала прислугу, оставшись наедине с чашкой чая и давящей тишиной, нарушаемой лишь щебетом птиц. Она отломила кусочек печенья, но вкус казался пресным, будто пепел на языке. Это была не прогулка для удовольствия, а лишь еще одна попытка доказать самой себе, что она еще жива. Тишину беседки нарушило негромкое шуршание крыльев. На резных перилах беседки бесцеремонно устроилась ворона. Её оперение отливало маслянисто-синим блеском, а чёрные бусины глаз изучающе уставились на печенье в руке Элизабет. В прошлой жизни у неё был необычный друг — такая же ворона, нахально воровавшая у неё булочки из церкви и отвечавшая на её монологи гортанным карканьем. Поэтому вместо испуга или брезгливости на лице Элизабет промелькнула тень усталой улыбки. — Что, тоже захотелось? — тихо спросила она, отламывая кусочек печенья и протягивая его на ладони. Птица, не испытывая ни малейшего страха перед человеком, деловито спрыгнула на стол, клюнула угощение и, отлетев на безопасное расстояние, принялась его трапезничать. Так они и завтракали вместе — молчаливая девушка и вольная птица, в странном, но умиротворяющем молчаливом согласии. Элизабет нравилась эта спокойная атмосфера и её своеобразная компания. В этом безмолвном общении не было осуждения, притворства или тягостных ожиданий. К беседке по гравийной дорожке бесшумно подошёл Кассион. Он уже собирался окликнуть сестру, но замер, увидев редкое зрелище: на лице Изабеллы, обычно искажённом надменностью или злостью, сейчас лежало выражение безмятежной, почти печальной улыбки, обращённой к чёрной птице. Он заметил, как её пальцы осторожно гладят перья на спине вороны, и как та, вопреки своей дикой природе, позволяла это. Он не стал подходить и нарушать этот хрупкий покой. Это было не впервые, когда эта ворона навещала его сестру. В последнее время птица появлялась с завидной регулярностью, словно чувствуя её тоску. Казалось, одно её присутствие, эта странная, немая верность, поддерживала Изабеллу куда лучше, чем все увещевания лекарей и притворные уговоры семьи. Развернувшись, Кассион так же тихо удалился, оставив сестру наедине с её единственным настоящим другом. Когда последнее печенье исчезло, ворона, словно исполняя некий ритуал прощания, плавно вспорхнула и устроилась на плече Изабеллы. Её тёплое, удивительно плотное тельце стало неожиданно тёплой тяжестью, а гладкая голова с нежностью прикоснулась к её щеке, словно стирая невидимую слезу. Элизабет замерла, а затем медленно, почти с благоговением, провела пальцами по глянцевым перьям на спине птицы. В ответ та издала тихое, гортанное ворчание. Минуту спустя, получив свою порцию тишины и ласки, ворона расправила крылья и бесшумно улетела, растворившись в золотистом мареве дня. На плече осталось призрачное ощущение тепла, а на душе — странное, щемящее чувство светлой грусти. Элизабет медленно поднялась, встряхнула крошки с платья, взяла зонт и, раскрыв его над головой, словно создавая свой собственный, отдельный мирок, покинула беседку. Тихий шелест гравия под ногами сопровождал её мысли, которые невольно обратились к будущему. «Скоро прибудет великая императрица Магоро... Интересно, какая она?» — в голове возникали образы, сотканные из домыслов и обрывков рассказов прислуги: властная правительница, окружённая ореолом недосягаемости, или же юная девушка, несущая на своих плечах бремя целой империи. Эта встреча висела на горизонте тёмной, но неизбежной тучей, обещая новые испытания. И в тишине опустевшего сада это ожидание казалось особенно гулким.