Герцогиня разбивает сердца

— Сестрёнка? — Элина заметила, как взгляд Изабеллы стал отрешенным и холодным, и сердце ее сжалось от страха. Неужели все вернется? Этот ледяной барьер, это безразличие? — Сестрёнка... Ты в порядке? Я... я тебя чем-то обидела? — Ах! Что? Нет, что ты, — Элизабет встрепенулась, отгоняя мрачные мысли, и ее лицо смягчилось ласковой улыбкой. — Как ты могла меня обидеть? Просто думала над кое-чем... — Правда? А над чем? — тут же просияла Элина, ее любопытство мгновенно пересилило испуг. — Не могу сказать, — тихо, но твердо ответила Элизабет. Личико Элины на мгновение вытянулось, но затем она бодро кивнула, приняв правила игры. —...Хорошо! Раз сестрёнка не желает говорить, то и я не желаю слышать! Просидев еще час за легкими, ни к чему не обязывающими разговорами, Элизабет заметила, как за окном сгустились сумерки. — ... Стемнело, — заметила она, подходя к окну. — Мне пора в свои покои. Увидимся завтра, Элина. — Она обернулась и улыбнулась сестре, на этот раз улыбка вышла более теплой и естественной. — Да-да! Обязательно! — Элина подпрыгнула на месте. — Мы можем завтра устроить маленькое чаепитие! Только вдвоём! — Хорошо, — согласилась Элизабет. — Только вдвоём. Выйдя из уютного гнездышка Элины, она погрузилась в холодную, безмолвную атмосферу родового замка. Длинные коридоры были пустынны и освещены лишь редкими факелами, отбрасывающими тревожные тени на каменные стены. Редкая прислуга, попадавшаяся на пути, почтительно отступала в сторону, но их взгляды скользили по ней, не задерживаясь, будто она была призраком. Никто не предложил проводить ее, никто не поинтересовался, не нужно ли чего. Эта невидимость была одновременно проклятием и благословением. Наконец дверь в ее покои с тихим скрипом закрылась. Элизабет прислонилась к прохладному дереву, на мгновение закрыв глаза, давая себе передышку. Затем, с облегчением, словно сбрасывая тяжелые оковы, она освободилась от неудобного парадного платья и надела мягкую ночнушку из тонкого батиста. Каждое движение было медленным, уставшим. Она подошла к туалетному столику, взяла в руки серебряную щетку и начала расчесывать волосы. Ритмичные движения успокаивали. Черные пряди, озаренные мягким светом лампы, рассыпались по плечам, словно шелковый водопад. Наконец, она погасила свет и утонула в мягкости огромной кровати. В тишине и одиночестве ночи тревожные мысли о принцах, императрице и своей судьбе снова поползли в сознание, но физическая усталость была сильнее. Под мерный стук дождя за окном Элизабет погрузилась в беспокойный сон, где образы прошлого и будущего смешались в причудливый, тревожный калейдоскоп. Новый день для Элизабет начался с мягкого, но настойчивого голоса Элины. — Сестрёнка, проснись. Отец велел собраться всем на завтрак. Кассион уже в столовой. —...Хорошо, — тихо ответила Элизабет, с трудом прогоняя остатки сна. —Не задерживайся, я подожду тебя за дверью. Дверь за Элиной бесшумно закрылась. «Семейный завтрак?.. Интересно, для кого он пытается устроить этот спектакль? Чтобы показать Императрице, какой он образцовый отец?» С помощью горничной Элизабет облачилась в изящное белоснежное платье. Фасон с завышенной талией подчёркивал её хрупкость, а длинные свободные рукава, собранные у плеч и на узких манжетах в мягкие складки, придавали образу лёгкость и воздушность. Сзади, от самой талии, юбка ниспадала мягкими волнами. Она не стала заплетать волосы, позволив им спадать тёмным водопадом по спине, и лишь вплела в одну из прядей изящную шпильку в виде цветка. Её туфли на низком каблуке почти не стучали по паркету, когда она вышла в коридор. Элина, дожидаясь её, лучезарно улыбнулась и, взяв сестру за руку, повела её по запутанным коридорам поместья. Элизабет с горечью осознала, что не сможет ориентироваться в поместье сама. В просторной столовой за большим дубовым столом их уже ожидали трое. Во главе, с невозмутимым и холодным выражением лица, восседал Герцог. По правую руку от него сидел Кассион, всем видом показывая полнейшее безразличие, а по левую — располагалась сама Императрица, чьё присутствие наполняло комнату едва уловимой напряжённостью. Элизабет и Элина молча заняли места рядом с Кассионом. — Наконец-то вы соизволили присоединиться к нам, — раздался ледяной голос Герцога. — Вы заставили ждать Её Величество. Подобная беспечность не должна оставаться безнаказанной. Прежде чем Элизабет успела найти слова для ответа, Императрица мягко, но властно вмешалась: — Пожалуйста, не придавайте этому значения. Теперь, когда все здесь, мы можем начинать. — Её взгляд скользнул по Элизабет, и она едва заметно кивнула, давая знак слугам. Горничные, словно тени, приступили к сервировке, разнося по столу блюда с изысканными яствами, контрастирующими с гнетущей атмосферой. К столу один за другим понеслись изысканные блюда: свежие салаты с зеленью, сочная курица, запеченная в печи с травами, и целое созвездие изящных десертов, манящих сладким ароматом. На протяжении всего завтрака Элизабет ощущала на себе пристальный, изучающий взгляд Императрицы. Та скользила глазами то по сияющей Элине, то задерживалась на ней самой, будто пытаясь разгадать скрытую за бесстрастной маской тайну. Вскоре, словно придя к какому-то внутреннему заключению, Императрица обратилась к Элине с лёгкой, светской беседой. Элизабет не вслушивалась. Слова растворялись в гуле фарфора и приглушённых голосов, не достигая её сознания. Она механически пробовала поданные яства, не ощущая их вкуса. Едва сдержав приливе тоски, она тихо, но твёрдо попросила разрешения выйти из-за стола. Получив кивок отца, больше похожий на отмахнувшись, она удалилась, чувствуя, как тяжёлая ноша сковывавшей её атмосферы постепенно ослабевает с каждым шагом. Её ноги сами понесли её прочь от шумного особняка — вглубь сада, к старой белоснежной беседке, что стояла на отшибе, утопая в зелени плетистых роз. В этом месте ей становиться спокойней. Сев на прохладную каменную скамью и откинувшись на резные перила, она поручила сопровождавшей её горничной принести чаю и печенья. Двадцать долгих минут одиночества, наполненных пением птиц и шелестом листвы, стали лучшим лекарством. Когда служанка вернулась с подносом, Элизабет, не желая новых взглядов и разговоров, мягко, но недвусмысленно отослала её, дав какое-то незначительное поручение. И едва горничная скрылась из виду, как в беседку, словно тень, спустилась её знакомая ворона. Птица, совершенно не смущаясь, деловито подпрыгнула к тарелке, выбрала самое большое миндальное печенье и принялась методично его расклёвывать. Элизабет наблюдала за ней, и на сердце мало-помалу становилось спокойнее. Она медленно протянула руку и стала гладить птицу по глянцево-чёрным перьям на спине. Ворона издала тихое, урчащее карканье, выражая удовольствие. — ...Может, дать тебе имя? — тихо прошептала Элизабет, и в её голосе впервые за этот день прозвучала теплота. Ворона, словно и впрямь понимая её, прильнула головой к ладони девушки, всем своим видом демонстрируя согласие. — ...Тогда ты будешь... Камилией. Согласна? Пернатая слушательница торжественно кивнула своей блестящей головой и, как будто скрепив тем самым договор, вернулась к своему печенью. А Элизабет закрыла глаза, подставив лицо солнцу, и наконец-то погрузилась в долгожданную тишину, нарушаемую лишь щебетом птиц и размеренным постукиванием клюва Камилии по фарфору. В этом мгновении не было ни герцогов, ни императриц, ни тягостных обязанностей — только покой и чёрная птица, ставшая немой хранительницей её одиночества.