Дети надежды

      Поздний вечер. Длинные тени от фонарей ложились на блестящую от дождя мостовую, вырисовывая на камнях полосатый узор, похожий на нотный стан. Ноябрьский воздух густел, становился ледяным и впитывал в себя запах невысказанной тоски.       Мойра бесцельно шла вперёд, кутаясь в пальто. Убегала от призраков, которых в то же время не могла не слушать.       Один из них пел ей красивую песню о самой первой жизни — простой и искренней, наполненной любовью и всем тем подлинным и незыблемым, что только может быть.       Запах вереска в поместье Кинросс, тепло руки Кеннета, смех Каллума, Дина и Эбигейл. Обыкновенная, человеческая жизнь, закончившаяся в семьдесят четыре года в кресле у камина, с тихим затуханием сердца. Мойра тогда ещё не знала, кто она, и это неведение являлось наивысшим благословением.       Другой призрак вселял в неё чувство погони за знанием. Во второй жизни Мойра со всей жадностью стремилась понять природу своего дара. И именно тогда впервые узнала о Чарльзе Ксавье, о мутантах. Ведомая надеждой, она летела к нему, чтобы наконец найти ответы... но встрече так и не суждено было сбыться.       Призрак третьей жизни дышал горьким пеплом.       Оксфорд. Мойра была так близко. Она видела Чарльза — молодого, яркого, уверенного в своей исключительности. Она сочла его высокомерным и, разочарованная в мутантах, в себе самой, бросила все силы на разработку «лекарства» от Х-гена и достигла цели. Но пламя, разожжённое Пиро по приказу Судьбы, оборвало её жизнь. И слова пророчества навсегда врезались в память: «Десять жизней, максимум одиннадцать…»       Не двенадцать.              Мойра свернула в сквер, присела на холодную мокрую скамейку и закрыла глаза, пытаясь усыпить память. Но город не давал ей этого. Ветер шевелил страницы брошенной старой газеты.       Взгляд упал на заголовок в нижнем углу: «Авиакатастрофа в Северной Атлантике: все пассажиры рейса 847 признаны погибшими».       Мойра пробежала глазами по тексту: «…поиски прекращены, на борту находилось 213 человек…»       Испуг сжал ей горло, сдавил виски: давление, вжимающее в кресло; рев, превращающийся в оглушительный скрежет; лютый холод, врывающийся в салон и вышибающий из груди последний крик. Острое, всепоглощающее ощущение падения, когда внутренности уходят в пятки, а мир переворачивается. Никаких мыслей. Минута до разрыва сердца.       — Двести четырнадцать.       Это она была тем пассажиром, которого официально никогда не существовало.              Газета выпала у неё из рук и шлёпнулась в лужу, чернила поплыли, превращая заголовок в бессмысленное пятно. Мойра схватилась за холодное дерево скамейки, пытаясь удержаться в настоящем, но её всё равно швыряло в прошлое, в тот падающий самолёт.       Отчаянно схватилась за теорию из одной занятной книженции: «Если вы думаете о кораблекрушении, вы найдете на скамейке старую газету со статьей о кораблекрушении».       Успокоиться не вышло, ведь это и было оно. Точь-в-точь. Жуткое, бессмысленное совпадение, предсказанное десятилетия назад, но выброшенное из памяти за ненадобностью.       Прошлое не просто жило в ней — оно проецировалось вовне, материализуясь в клочке бумаги, как насмешка. Все жизни Мойры сходились в этой точке, в этом ничтожном доказательстве того, что бегство невозможно. Ощущение полной беспомощности перед лицом абсурда, который когда-то был описан в книге, окутывало её ноябрьской прохладой, пронизывало до костей.       И лишь робкая мысль, спасающимся от дождя мотыльком, продолжала пульсировать в голове: «Она летела к нему».       Она летела к нему…