Дети надежды

      Карандаш скользил по грубой бумаге, оставляя чёрно-белые следы одиннадцати прожитых жизней. За окном шумел ветер, бился о стекло, будто пытаясь прочесть мемуары грешницы. Мойра МакТаггерт не поднимала головы. С утра и до самого глубокого вечера она сидела за дубовым столом в своём уютном кабинете и превращала память в графику.       Пятая жизнь. В ней она приняла, что милосердие и надежда — оружие слабых. Ещё юная Мойра, сбежавшая из дома, нашла Чарльза на десять лет раньше срока. Она открыла ему тайну их общих, ещё не случившихся, поражений, и это знание переродило его. Он не стал строить школу для одарённых детей.       Мойра заштриховала тени под его глазами так густо, что бумага потерлась. Ветер за окном завыл, словно эхо тех давних сирен. Она выводила линию его скулы, тень, падающую от сурово сжатых губ, и пальцы её почти ощущали живое тепло его кожи.       Они создали Далёкую. Цитадель. Изоляцию, призванную защитить мутантов ценой самой их сути. И она, союзница и стратег Чарльза, смотрела, как свет в его глазах гаснет, сменяясь холодным расчетом. Она думала, что это цена силы. Но силы не хватило. Стражи всё равно пришли. И её последним воспоминанием той жизни остался лишь долгий взгляд на него — этого несгибаемого лидера, которого она сама выковала, — прежде чем травмы ввергли её в кому. Она умерла, не увидев финала, но уже зная его. Год спустя её Далёкая, её мечта о неприступной крепости, была стёрта с лица земли.       Шестая жизнь. Тысячелетие в будущем, где они с Росомахой были экспонатами в зоопарке Библиотекаря. Она изобразила клетку из света и данных и себя — с лицом, на котором застыло холодное понимание того, что их враг — не человек, не машина, а сама эволюция, извращённая чужой волей.       Седьмая и восьмая — кровавые мазки. Рваные, агрессивные линии. Она вырисовывала лица Трасков, которых уничтожила, и башни Дома М, которые видела падающими. Она чувствовала на губах привкус пепла и железа — вкус провала.       Девятая. Апокалипсис. Она нарисовала его орудием, молотом в своих руках. А рядом — себя, с телом, разорванным в клочья, и взглядом, полным фанатичной надежды, даже когда Война поднимал клинок, чтобы отправить её в новое рождение. В этой жизни она была ближе всего к победе. Её запах — едкий, как дым сгоревших миров.       Десятая. Кракоа. Мойра изобразила себя стоящей между Чарльзом и Магнето, правящей из тени. Это была жизнь, прорисованная двойным контуром. Жизнь великой лжи, и, рисуя её, Мойра чувствовала, как с души спадают невидимые оковы.       Одиннадцатая. Кирпичный цвет её нового тела, цвет ржавого металла и засохшей крови. Она набросала схематичный автопортрет: механический контур, лишённый души, с горящей точкой в груди — ненавистью. Это была её самая короткая и самая горькая жизнь, финальный аккорд её проклятия.       Мойра отложила карандаш. В комнате, залитой вечерними красками, лежала стопка рисунков — хроника её падений и взлётов. И с каждым штрихом, с каждым прожитым заново на бумаге моментом, она чувствовала, как тяжкий груз этих жизней поднимается с её плеч, уносится в вой ветра за окном. Она не забывала. Но теперь, превратив память в искусство, она наконец-то могла это отпустить.       И знала ясно: в любой жизни, всегда оставалась собой, хоть Стражи никогда не идентифицировали её, как мутанта.