На Диком Западе

Прошла неделя. Напряжение, о котором говорил Сокджин, не исчезло, а повисло в воздухе Сансет-Крика густым, липким предчувствием. Намджун, следуя своему обещанию, несколько раз объезжал восточные границы ранчо Сокджина. Он не находил ничего конкретного — лишь следы лошадей, сломанные ветки, чувство чужих глаз, впивающихся в спину. Это было хуже очевидной угрозы. Он как раз возвращался с одной такой объездки, когда у входа в салун «Последний привал» его остановил запыхавшийся подросток, один из подручных Сокджина. — Мистер Ким! — мальчишка чуть не схватил его за рукав, но спохватился и отдернул ладонь. — Мистер Ким, это срочно! Шеф… мистер Ким Сокджин… он поехал один к восточному водопою. Сказал, что слышал какой-то шум. А Билл говорил, что видел там тех бродяг снова! Он уже давно уехал! Ледяная волна прокатилась по жилам Намджуна. Все его чувства моментально обострились. Он не сказал ни слова, лишь резко кивнул, развернул лошадь и вонзил шпоры в ее бока. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди короткое, отрывистое ругательство. «Глупец! Самоуверенный, беспечный, прекрасный глупец!» Он мчался, не щадя ни себя, ни коня, по знакомой тропе, его взгляд метался по сторонам, выискивая любую аномалию. И вот, приблизившись к водопою, он услышал это — резкий, сухой звук выстрела, пронзивший полуденную тишину. Сердце Намджуна остановилось, а затем заколотилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Он пришпорил лошадь еще сильнее, выхватывая кольт из кобуры. На поляне у водопоя была картина, от которой у него кровь похолодела. Сокджин стоял, прислонившись к своему скакуну, одной рукой сжимая поводья, а другой — плечо. Между его пальцев сочилась алая, густая кровь, заливая светлую ткань рубашки. Лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Его собственный кольт лежал в траве неподалеку, выбитый, судя по всему, неожиданным ударом. Напротив него, с глупой ухмылкой на обветренном лице, стоял незнакомец. Высокий, тощий, с беззубым ртом и шрамом через все щеку — точь-в-точь как описывал Билл. В его руке дымился револьвер. — Ну что, красавчик-ранчер, — сипел незнакомец, — теперь поговорим по-мужски о твоих славных лошадках… Он не успел договорить. Громовой раскат выстрела Намджуна прокатился по округе, эхом отражаясь от холмов. Пуля со свистом прошла в дюйме от уха незнакомца, заставив того вздрогнуть и в ужасе отпрыгнуть назад. Намджун подъехал на середину поляны, не опуская оружия. Его лицо было каменной маской холодной ярости. Глаза, темные, как сама смерть, приковались к нападавшему. — Следующая пуля, — его голос был низким и ровным, без единой нотки эмоций, — будет между твоих глаз. Бросай оружие. Сейчас. Бродяга замер, оценивая ситуацию. Он видел профессиональную хватку, смертельную точность и непоколебимую решимость в глазах стрелка. Жадность боролась в нем с инстинктом самосохранения. Инстинкт победил. С проклятием он швырнул револьвер в пыль. — Убирайся, — прорычал Намджун. — И если я еще раз увижу тебя в этом округе, разговор будет короче. Незнакомец, не говоря ни слова, бросился к своей лошади, спрятанной в кустах, и через мгновение его уже не было слышно. Как только угроза миновала, вся ледяная собранность покинула Намджуна. Он спрыгнул с седла и в два шага оказался рядом с Сокджином. — Глупец, — выдохнул он, хватая его за здоровое плечо и заглядывая в лицо. Его пальцы дрожали. — Я же говорил тебе не ездить одному! Сокджин попытался улыбнуться, но получилось лишь болезненное подергивание губ. — А ты… как всегда вовремя, — прошептал он. — Просто царапина… — Это не царапина, — резко оборвал его Намджун, снимая с шеи свой платок и нажимая им на рану. Сокджин вздрогнул от боли. — Молчи. Экономь силы. Он помог ему сесть в седло, потом и сам вскочил на свою лошадь и, придерживая Сокджина за талию, чтобы тот не упал, помчался обратно к ранчо. Вся его ярость испарилась, сменившись всепоглощающим, животным страхом. Он чувствовал, как дрожит тело Сокджина, видел капли пота на его висках. — Держись, — тихо говорил он ему, и это было уже не приказом, а мольбой. — Держись, Сокджин. Прошу тебя. Они ехали, и в этой мучительной поездке Намджун наконец позволил себе признать то, что скрывал все эти недели, месяцы. Под слоем страха, оправданий и ложной холодности скрывалась простая и страшная правда. Правда, которая пришла к нему вместе со звуком того выстрела. Он боялся не за спокойствие в округе. Он боялся потерять его. Его свет, его глупые шутки, его настырную заботу, его тепло. Он боялся потерять человека, которого любил.

***

Дорога до ранчо показалась Намджуну вечностью. Каждый вздох Сокджина, каждое его болезненное движение отзывалось в нем острой болью. Он не отпускал его ни на секунду, крепко держа за талию. Наконец, они добрались до главного дома. Поднялась суматоха. Кто-то побежал за доктором, кто-то помог снять Сокджина с лошади и отнести в дом. Намджун не отходил от него ни на шаг, его пальцы были испачканы кровью, а на лице застыло выражение суровой решимости. Доктор, седовласый старик, который повидал на своем веку всякое, осмотрел рану. — Повезло, — проворчал он, промывая пулевое ранение. — Кость не задета, чистое сквозное. Но потерял крови немало. Покой и уход, теперь главное. Когда перевязка была закончена и доктор ушел, дав Сокджину успокоительное, в спальне воцарилась тишина. Сокджин лежал на кровати, бледный, но уже пришедший в себя. Его глаза, чуть затуманенные болью и лекарством, нашли Намджуна, который стоял у окна, не в силах смотреть на его перевязанное плечо. — Намджун, — тихо позвал Сокджин. Тот медленно повернулся. В свете солнца его лицо казалось изможденным, а в глазах бушевала буря из облегчения, остаточной ярости и чего-то еще, более глубокого и уязвимого. — Я сказал тебе не ездить одному, — голос Намджуна был хриплым. — Я сотню раз говорил. — Знаю, — Сокджин слабо улыбнулся. — Но если бы я послушался, ты бы не примчался ко мне как герой из романа. И не смотрел бы на меня сейчас так, как будто готов прикончить меня сам, лишь бы я больше не рисковал. Намджун подошел к кровати и опустился на колени рядом. Он не мог больше держать дистанцию. Он взял здоровую руку Сокджина в свои, сжимая ее. — Когда я услышал тот выстрел... — его голос сорвался. Он закрыл глаза, снова переживая тот ужасный миг. — Когда я увидел тебя... и кровь... я... Он не мог говорить дальше. Вся его железная выдержка, все его защитные стены рухнули в одно мгновение, рассыпались в прах перед лицом возможной потери. Сокджин смотрел на него, и его улыбка смягчилась, стала нежной и понимающей. Он высвободил свою руку и медленно, давая Намджуну время отстраниться, коснулся его щеки. Кожи Намджуна коснулось прохлада его пальцев. — Я испугал тебя, — прошептал Сокджин. — Прости. Это простое признание, этот тихий шепот переломили что-то в Намджуне. Он наклонился вперед, положив лоб на край кровати рядом с плечом Сокджина. Его плечи напряглись. — Я не могу... — он говорил в одеяло, его голос был глухим и разбитым. — Я не могу пережить это снова. Бояться, что каждый выстрел, который я слышу, может быть направлен в тебя. Жить с этой мыслью. Сокджин медленно провел пальцами по его темным волосам, сбивая с них дорожную пыль. — Я не хочу быть поводом для твоей тревоги, Намджун. Я хочу быть твоим утешением. Намджун поднял голову. Его глаза блестели. Он смотрел на Сокджина — на его усталое, но прекрасное лицо, на губы, изогнутые в слабой, но стойкой улыбке, на глаза, полные безграничного терпения и чего-то, что очень походило на любовь. И в этот раз он не отстранился. Он медленно, почти нерешительно, наклонился и коснулся его губ своими. Это был не страстный, а скорее вопрошающий поцелуй. Поцелуй-признание, поцелуй-намек. В нем была вся накопленная за месяцы тоска, весь его страх и вся надежда, которую он так тщательно подавлял. Это длилось всего мгновение, но в нем перевернулся весь их мир. Когда Намджун отстранился, дыхание его сбилось. Он смотрел на Сокджина, ожидая испуга, отторжения, чего угодно. Но Сокджин просто смотрел на него, и в его глазах была безмерная нежность. Он снова потянулся и провел большим пальцем по его губам. — Наконец-то, — выдохнул он с облегчением и счастьем. — Я уже начал думать, что мне придется получить еще одно пулевое ранение, чтобы ты наконец перестал притворяться. Намджун рассмеялся. Коротко, с надрывом, но это был настоящий смех, смех освобождения. Он снова опустил голову, чувствуя, как то напряжение, которое он носил в себе вечность, начинает понемногу растворяться. Они не говорили о будущем. Не говорили о том, что будет завтра. В этой тихой комнате существовало только «сейчас». И этого было более чем достаточно.