Кармен на корриде

      Мариса работает на кухне, занимается заготовками и распределяет запасы по дням. Пожилая Лилиана — экономка, седовласый Грандинетти — строгий майордом, наказывающий за неповиновение. В крошечной комнате Мерседес запоминает имена, должности, правила. Мариса болтает без умолку. Молодая, улыбчивая, неглупая, дотошная. В амигос набивается. Чувство насыщения после ужина вызывает тошноту. Хайно к столу не присоединился, коротал время на балконе и не попрощался. Мерседес беззвучно плачет лицом к стене. Ей предоставили одежду, еду, ночлег, надежду на жизнь. Для чего-то оставили. Неутешительное положение не даёт расслабиться и заснуть.       Поутру Мариса одевается в серую форму с белым фартуком. Второй комплект не предназначен для Мерседес. Она несёт траур на чёрном платье.       Имена всех гвардейцев не запомнить. Королевские покои охраняют Кайк и Бернат.       — Сеньор Буонанотте на физиотерапии, — докладывает Бернат.       Мерседес теряется и не знает, что делать. Лилиана сказала прийти к Хайно за распорядком дня и не сопроводила. Чужачка свободна в ратуше. Мариса предупредила, что у каждого слуги свой график приёма пищи.       — Белая дверь за поворотом. Гвардейцы предупреждены о Вас.       Игнорируя взгляды стражников, Мерседес с опущенной головой двигается по итальянским акцентам. Ратуша восхищает. Рабыню запустили в мавританский дворец. Здесь вершится правосудие, на торжественных приёмах заключают политические сделки, горничные ежедневно стирают пыль с геральдических символов и мифических персонажей. Мерседес с Бенито не посещали севильские музеи, Мерседес без Бенито оказалась в самом дорогом музее Андалусии.       Гвардейцы отходят от белой двери, позволяя постучать. «Да-да» незнакомым голосом пропускает внутрь. Современная комната отличается интерьером от королевских покоев. Спа-салон или оздоровительный комплекс из мадридских каталогов. Солнечные лучи пронзают беговую дорожку с поручнями, гимнастические мячи, глухие шкафы, маты, аппаратуру на столах. Комната экспериментов или лечения.       Массажист в нежно-розовой форме разминает ноги Хайно. Интимная атмосфера с учётом того, что король без костюма. Сеньор в белом халате и очках щёлкает компьютерной мышкой. На гимнастическом мяче балуется знакомая нинья. Мерседес нервно сглатывает, чувствуя себя лишней и обманутой.       — Привет, — сияющая Шохре садится на мяче.       — Сеньора, не стесняйтесь, проходите, не стойте у двери, — голос доктора, который ранее слышала Мерседес. — Если Вас что-то тревожит по части здоровья, Андриан делает лучший массаж. Не советую расслабляющий, заснёте моментально.       Хруст и глубокий стон. Адриан растирает бедро с внутренней стороны, лицо Хайно повёрнуто к окну.       — Завтракала? — на вдохе с продолжительным выдохом.       — Нет, — отвечает доктор, не сводя внимательного взгляда с Мерседес.       — Шох-х-хре. Проводи… на кухню. Потом… в покои.       — Примерно полчаса, — доктор сверяется с настенными часами. — Ладно, сорок минут. Нам долго идти до покоев.       — Идём? — Шохре подбегает с протянутой рукой.       Мерседес запоминает тёмно-синие шорты Хайно и бордовый халат на вешалке.       Пожилая кухарка Хульета накладывает большую порцию фриттаты с овощами и наливает свежесваренный кофе. Шохре ворует стручковую фасоль из сковороды. Оставшись наедине, Мерседес обнимает её, унимая нахлынувшее волнение.       — Всё хорошо. Ко мне хорошо относятся. Не обижают, немного ругают, когда я мешаюсь на кухне и ем из сковороды.       Тяжёлый груз падает с плеч. Пропавшая нинья не растерзана голодными бруто, не продана в сексуальное рабство, не накачена наркотиками, не удочерена педофилами. Шохре наслаждается проведёнными днями в ратуше — счастливыми за четырнадцать лет.       Мерседес рисует пальцами бородку вокруг губ.       — Я знаю, — Шохре печалится при упоминании Федерико. — Но я понимаю. Я жила с ним и всё видела. Хайно пообещал, что меня не удочерят. Много родителей для одной меня.       В окно Мерседес замечает переодетого Адриана, мило беседующего в патио с Марисой. Он шепчет на ухо нежности, вызывая смущение. Красивая пара: жгучий сеньор с ослепительной улыбкой и рыжеволосая сеньорита, угощающая кусочками ананаса.       —…сегодня было не обязательно, — доктор прерывается на вошедших. — Умеренные нагрузки, Хайно. Умеренные. То ленишься, то переусердствуешь.       Сложив руки за спиной, отчитывает Хайно в кресле. Стеклянная дверь на балкон настежь открыта, в покоях работает вентилятор.       — По-завтрак… али? — тело наклонено влево, шея выгнута. Хайно в запахнутом халате, полосатых брюках и ботинках, на лице ремешки.       — Да, — Шохре отвечает за двоих.       — Ты опять… что-то… схватила? — он прищуривается, будто уличил непоседливую нинью в хулиганстве. — Я… не скажу Хульете. Кесада, своб-боден. Спасибо. За встречу.       — Удачи, — доктор накрывает левую руку на подлокотнике. — Увидимся. Звони, — поравнявшись с Мерседес, кивает: — До свидания, сеньора, Шохре.       Хайно смеряет служанок — или пленниц — задумчивым взглядом, не различая лиц.       — Поможешь?       Растерянная Мерседес не знает, за что браться. Шохре снимает вешалку с ручки шкафа.       — Поставь. Телефон. Заряжаться. Провод… в тумбочке. Розетка там, — указывает за спину.       В верхнем ящике пачка презервативов.       — Нижний, — уголок рта приподнимается в ухмылке.       На рабочем столе стопки бумаг, пять одинаковых шариковых ручек, книжка-ежедневник, рация, папки в кожаных переплётах, открытая коробка печенья в форме сердечек, тонкое серебряное кольцо.       — Застели… кровать.       Хайно помогает Шохре с рубашкой, самостоятельно просовывая правую руку в рукав.       — Сегодня… ты покидаешь… нас.       — Уже?       — Фортунэта… тебя ждёт. Тома́с проводит.       — Но, Хайно, — пуговица не попадает в петельку со второй попытки. — Мне страшно, — на глазах наворачиваются слёзы. — Я не… я не верю в Бога, не умею.       Взбивая подушки, Мерседес делает вид, что её нет в покоях.       — Фортунэта… очень… добрая. Она тебя… научит. Всему. Не только… вере. Разве я бы отдал… тебя… плохому человек-ку? Не надо. Верхнюю.       Шохре убирает руки от воротничка:       — Но почему я не могу остаться? Мне здесь нравится.       — Потому что… тебе необходимы. Уютный дом. Материнская любовь. Друзья. Ты теряешь… детство. В ратуше. Нинье не положено… ухаживать за больным стариком.       — А если меня кто-нибудь увидит из «Быков»?       Хайно встаёт, чтобы Шохре заправила рубашку в брюки.       — Это когда-нибудь… с-случится, но в этом… нет ничего страшного. Мой номер есть у… Фортунэты. Звони. И не спрашивай Фор… — приступ кашля. — Форту… Фортунэту о шрамах.       Шохре обнимает его под живот, прижимаясь щекой к груди.       — Спасибо, Хайно.       — Собирай чемодан и… не забудь Грис. Но если… оставишь, я… не против.       — Она мне нужна. Ты не плачешь.       Без разрешения Мерседес выходит на балкон встряхнуть покрывало. Центральный квартал не отличается привычками от Малаги. Шохре прощается с ней, как с Хайно. Они не были амигитас, виделись не так часто, но знали друг друга.       — Я ухожу в Санта-Паулу. Присмотри вместо меня за ним. Он не справится один.       Хайно в пиджаке просматривает текущие дела за рабочим столом. Король не выходит на публику без бабочки или с ослабленным воротничком, и Мерседес ясна причина — волосы.       — Будешь… печенье? — разламывает сердечко. Получив в ответ качание головой, предпринимает новую попытку разговорить немую: — На завтрак… пила кофе? Хульета варит… чудесный. Кесада мне… запрещает. Обычные радости дав… но ушли из моей… жизни. Поставь эти папки… на третью полку слева.       Хайно общительный. Для чего-то комментирует действия за чашкой чая, просит Мерседес уточнить букву в документе, переставить вентилятор и задвинуть шторы.       Время второго завтрака. Дворецкие и горничная подают блюда под клошами. Овсяная каша с яблоком, бокадийо с тунцом и томатом, сок.       Мерседес становится дурно. Спиной к Хайно она прячет на полках шкафа позеленевшее лицо. Усиленный запах фруктов, поджаренного тостада и подсоленных томатов вызывает тошноту.       — Когда-то… я любил кон лече… и вомбон. Яйца… мне нельзя. Коломбо составила дие…       Мерседес убегает в ванную комнату. В королевском унитазе остатки пищи со слизью. В зеркале обессиленная и бледная. Во рту металлический привкус, по количеству слюней она посоревнуется с Хайно.       «Нет ванны, нет перегородок. Слив, краны, — дотрагивается до поручня в стене. — Мыла ли его Шохре или для этого выделен специальный человек?»       — Ты в… в-в порядке? — обеспокоенно спрашивает Хайно, вглядываясь мутными глазами в лицо.       Мерседес стряхивает капли с платья и кивает.       — Налей… воды из… графина. И выйди подышать… на балкон.       Стыд за выходку и страх положения мнут пластиковый стаканчик. Люди на Пласа-де-Сан-Франсиско не догадываются, что в ратуше заперта жена свергнутого короля. «Быки» не взорвут две Пласас ради её спасения. Мерседес продолжает надеяться на Сесара. Не заметишь, как наступит вечер, а за ним последует ночь. Наложницы расстилают постель и ублажают правителей.       — Получше? — прислуга унесла посуду, вентилятор разгоняет остаточный запах еды. — Набери… Йоспе… и поставь на громкую связь.       Телефон не запоролен. Хайно доверительный и снисходительный. Уточняет у Йоспе количество людей на завтрашнем мероприятии. Правительство готовится к переговорам с Малагой о прекращении конфликта. Радостная новость не радует ту, чей муж стал поводом к действиям «Аистов».       — Он бы… не справился… в одиночку, — Хайно пытается утешить поникшую Мерседес. — Очень сложно… брать на себя от… ветственность за более чем… одного или двух… людей. Народ всегда. Замечает. Промахи. Он… не попросил… помощи. Я бы ему… помог. Наверное. Он догадывался. Времени… было предостаточно. Он упустил… шанс.       Майордом Грандинетти приносит конверт с печатью-аистом.       — Сеньор Буонанотте, сеньора, срочное письмо от сеньора Карраско. Курьер просил передать в руки сеньоре.       — С каких… по-о-ор Рауль пишет… письма? — Хайно откидывается на спинку кресла.       Мерседес вскрывает конверт. Быстро взглянув внутрь, нервно отбрасывает на стол. Плачет и дрожит от увиденного. Хайно высыпает фотографию трупа, подписанную «Щёлк!», и отрезанное ухо.       — Необдуманный. Поступок, — вернув содержимое, швыряет конверт в мусорное ведро. — Я отпускаю тебя… в патио. Соберись… с мыслями и духом, — вытирает рот платком. — Побудь столь… ко, сколько пос-с-считаешь нужным. Жду после… обеда. Я не одобряю. Иди.       Мерседес даёт волю чувствам. Плачет на скамье без истерики и всхлипов, закрыв глаза руками. Молодой садовник Луис не выдерживает и приносит спасительный стакан воды, предлагает помощь, доктора и сильное плечо. Мерседес молчаливо отвергает сострадание. «Аисты» не жалеют «Быков». За мужской помощью стоит женская расплата.       Патио великолепно. Не мраморный двор Алькасара с сотней девственниц, а живое воплощение стиля и утончённости. Место для официальных встреч, детских игр и вечерних свиданий у фонтана. Цветущая азара вдоль дорожек пахнет шоколадом.       Это вселяет надежду на смирение.       К вечеру Мерседес узнаёт, где находятся королевская гардеробная, прачечная, мойка, во сколько меняются гвардейцы и что в Зал Заседаний вход прислуге запрещён. Она заводит новые знакомства и приносит Хайно носовые платки. Вопросы о Бенито не поднимаются, как и о заколоченной двери. Мусорное ведро в королевских покоях опустошено.       Надменный голос Освальда по рации меняет восприятие текущих событий. В перерыве между делами Хайно первым связывается с ним. «Мерседес» рассекречена. Освальд озвучивает страшные догадки. По мутным глазам и ремешкам на лице не определить, о чём думает Хайно, глядя на Мерседес.       «Теперь он знает. Не отвертеться. Будет называть по имени».       Однако Хайно обращается к ежедневнику, низко склонив голову над страницами. Листает, ищет. Когда он выдаёт ответ Освальду, сердце Мерседес совершает кульбит. В покоях вторая женщина. Женщина из ежедневника. И когда Хайно повторяет рассекреченное имя служанки, Мерседес понимает, что он любыми средствами и методами доберётся до правды.       «Не зря его ненавидит Сиксто и остерегался Бенито».       — Ты… задаёшься вопросом. Не так ли? — закрывает ежедневник. — Он… переживает… за тебя, но ты… не в опасности. Подумай. Над этим.       Она не думает. Считает часы до ночи и расплаты. По этикету в первый день принято преподносить себя в положительном свете.       На экране телефона высвечивается «Чики». Мерседес принимает вызов с разрешения Хайно и включает громкую связь.       — Встретилась с Bebé, — начинает торопливо. — Чёрт, не знаю зачем. Сжалилась, ноги привели к нему, наплевала на корриду.       — Не… понимаю. Повод? — Хайно хрустит печеньем.       — Да он… Плохо стало на корриде, убежал. Они были с Сиксто. Энано, я поступила тупо, заговорив с ним. Но меня… словно водой окатило. Я должна была побыть с ним, как… Давай, ругай меня, я уже заговариваюсь, как ты. Хотя нет, — резкая смена тона на командный: — Я буду ругать. Что вы с Раулем проворачиваете за моей спиной? В какую передрягу ввязываетесь и меня за собой тянете?       — О чём… говорили?       — Обо всём и ни о чём. Но он понял. Или не понял. Я доступно сказала. Зря. Очень зря. Тему не меняй. Что за жену Бенито вы скрываете? К чему цыганское воровство?       Чики вызывает у Мерседес противоречивые чувства. Она волнуется за последствия необдуманных поступков, как чика в пубертате, и отчитывает взрослых сеньоров хуже матери-основательницы Кастильской. Чики старше Мерседес на три года. Человека воспитывают улицы и окружение. Из Мерседес воспитали немую.       — Супруге… Бенито ниш… ничто не угрожает. Ты в этом… не участвуешь. Ос… на что-то намекал. Или спрашивал у тебя?       — Спрашивал, — Чики медлит с продолжением.       Хайно угощает Мерседес печеньем.       — Я ответила, что на севере. Энано, я не могла не подсказать. И без того много говна вылила на него.       Хайно не удивляет признание младшей сестры.       — С возрастом… мы меняем отношение… к недругам. Наберу. Завтра, — постучав пальцем, просит завершить звонок. — Острая Salsa.       Нагрянувшая темнота напоминает о послушании и незамедлительном вознаграждении. Мерседес ест печенье на балконе, прислонившись к холодной стене. Сладкие сердечки не вызывают тошноту. Близится треск нерушимой связи с Бенито.       Хайно в кресле, руки на подлокотниках. Мерседес проводит по левой.       — Не чувствую, — принятие с хрипом.       Он закрывает глаза от прикосновения к правой. Поглаживает большим пальцем её указательный.       Синдром Гийона.       Доктор Кесада констатирует поздние признаки. Хайно отказался от операции в 90-х, испугавшись полной потери чувствительности до локтя из-за рассечения связок. Операционное вмешательство предотвратило бы атрофию мышц. Поздно сожалеть.       Пальцы переплетаются. Мерседес принимает роль послушницы.       — У тебя… короткие… волосы.       Хайно всматривается, наклонив голову набок. Расплывчатый контур, неясные губы. Чёрное платье забирает детали неизвестного лица. Мерседес могла бы быть кем угодно. Хайно различает людей по голосам, запаху, прикосновениям. Перед ним новая личность, не сумевшая скрыть секрет.       Катаракта.       «Перезрелая» на левом. Полная слепота. «Незрелая» на правом. Снижение зрения на семьдесят процентов.       — Помоги. Раз… деться.       Мерседес тянется к пуговицам на груди.       — Манжеты.       Она проводит по запястьям, проверяя чувствительность. Первые три пальца на правой руке касаются предплечья. Поперхнувшись, Хайно опускает голову. Слюна течёт на брюки. Переступить личные границы — продемонстрировать заинтересованность к стыду. Мерседес расстёгивает ремешки на затылке. Хайно делает несколько глубоких вдохов со свистом и кашляет от переизбытка кислорода. Вдова, невольница, прислужница без статуса наложницы вытирает рот платком. Приглаживает седой бакенбард на щеке. Немая говорит поступками.       Мерседес ухаживала за старой матерью, ей не впервой раздевать немощного. Хайно ниже среднего роста, крепкий, упёртый и моментами самостоятельный. За десятилетия не смирился с дееспособностью. Мерседес возится с тугой шнуровкой, освобождает от носков и брюк. Помощь в передвижении, помощь в раздевании и одевании, помощь в гигиене — в шестьдесят лет хуже, чем в младенчестве. Под рубашкой на груди и животе поседевшие волосы, под рубашкой на спине изогнутой позвоночник и шрам под лопаткой.       — Полумёртвый. Был. Живым, — неутешительный факт.       Мерседес подсаживается к нему на кровати и наклоняется к губам. Запах железа изо рта.       Гальванизм.       Лицо собирали по кусочкам. В Мадрид прислали слепки из Севильи. Шинирование не дало результатов. Хайно мог стерпеть боль в позвоночнике, но не железные спицы и имплантацию рта.       — Ты здесь… не для этого, — он говорит так тихо, что сам не слышит. — Ты… беременна, верно?       Мерседес отворачивается. Смотрит на искривлённую спину со слезами. Она скрыла новость от Бенито, потому что сомневалась в реакции. В семье не планировалось, не обсуждалось пополнение. Бенито не хранил в тумбочке презервативы.       — Потом… осознаешь. Какое это счастье, — Хайно снимает искусственный нос.       На спине надпись подушечкой пальца: «Enano». Немая спрашивает без вопроса.       — В семье… меня… называют… Энано. Чики называет. Настоящее. Имя.       На спине надпись подушечкой пальца: «Muñecita».       — Мои предпочтения… не совпадают. С предпочтениями Рауля. Ты… далеко не, — запрокидывает голову, — Muñecita. Но ты… мне приятна. Я даю. Другие… прозвища.       Она укладывает его к окну и укрывает одеялом до груди. Жёлтый свет от ламп усиливает атмосферу палаты для умирающего. Хайно без маски похож на «Прокажённого» короля Балдуина. Того тоже любили подданные. Умер в двадцать четыре года от лепры. Победил Саладина.       — Я не против. Если ты… останешься. Если… ты не против. Остаться.       Это вселяет надежду на доверие.       Утром Мерседес наденет на него костюм, а Хайно посочувствует токсикозу.       Дверь в соседнюю спальню заколочена досками, на двери в коридоре висит замок.       Тридцать процентов зрения и три пальца, чтобы увидеть.