be but sworn my love

Кейтлин делает вдох, выдох, пальцы барабанят по рулю. Она подключает телефон по блютуз к машине и нажимает воспроизвести на нужном плейлисте, через стереосистему звучит «No Sleep Till Brooklyn» Beastie Boys. — Ретро-рэп, — замечает Мэл с пассажирского сиденья, смотря на неё настороженно. — Просто позволь мне сделать это, — вздыхает Кейтлин и заводит машину. Букет цветов колышется у неё на коленях, пока она выезжает на улицу. Камелии, гвоздики, хризантемы — её любимые, из-за количества лепестков и их хаотичного, но всё же упорядоченного вида. Она бы бросила их на заднее сиденье, но знает, что родители потребуют фотографию цветов в вазе в её квартире, и если они будут не в идеальном состоянии, последуют разговоры. Типично для её родителей — купить ей цветы и ожидать, что с ними будут обращаться как с их собственными. Она была рада видеть родителей после спектакля. Они не виделись несколько недель, несмотря на то, что живут в одном городе, правда, на противоположных концах: ПАИ находится близко к воде, а её родители живут в своём просторном поместье дальше от берега, где больше места. Большинство семей актёров присутствовали на этом спектакле, планируя посетить бал Кирамманов после представления, так что Кейтлин вышла в зал вместе с остальными актёрами, смыв поддельную кровь и повесив костюм в своей гримёрке. — Ты была великолепна! — восторженно произнесла её мать, подходя на щёлкающих каблуках с распростёртыми объятиями, как только Кейтлин вышла из-за кулис. Они обнялись, но взгляд Кейтлин уплыл туда, где смех Паудер звонко отскакивал от стен, пока она возилась с Бензо — отцом Экко, и Вандером, а её старшая сестра была нигде не видна. — Возможно, мы обнаружили настоящую причину, по которой ты так скоро мчишься в Нью-Йорк: чтобы покорять Бродвей! — Я не настолько хороша, мама, — рассмеялась Кейтлин, отстраняясь, чтобы обнять отца. — Я рада, что вам понравился спектакль. — Хорошей шекспировской пьесы никогда не бывает много, не так ли? — сказал её отец, и букет цветов коснулся спины Кейтлин. Они разъединили объятия, и он вручил ей букет, поставив её перед сценой. — Мы должны сделать несколько фотографий! — Пап... — С мамой, давай же... Они сделали несколько снимков, от чего Кейтлин почувствовала себя так, будто снова на соревнованиях по фигурному катанию в начальной школе, с папиной камерой и той самой любовью к фотографии, что передалась ей от него, улыбаясь до боли в щеках, пока отец говорил ей держать, держать, держать позу. — А где Ромео? Вайолет, кажется? — спросила мать, оглядываясь. Грудь Кейтлин похолодела, словно парализованная взглядом Медузы. — У нас должна быть ваша совместная фотография. Вы же партнёры по сцене! — Ты совершенно права, Кэсс. И куда же она подевалась... — О... это не... она, наверное, проводит время с семьёй, нам не обязательно... — А вот и она! Вайолет! — Её мать начала отчаянно махать. — Мы должны представиться... Вай недавно вышла из-за кулис, всё ещё в той же обычной одежде, что и во время их проклятого разговора, болтая с семьёй — и вдруг растерянно обернулась на звук своего имени. Так они и стояли: Вай и Кейтлин, неловко переминаясь с ноги на ногу, краем глаза посматривая друг на друга и делая вид, что ничего не было, пока главы семей Кирамман и Лейнс обменивались любезностями, восторгались своими дочерьми и их выступлением и направляли их обратно к сцене. — Вы двое точно не были такими напряжёнными на сцене! — воскликнул отец Кейтлин, размахивая рукой и жестикулируя, чтобы они подошли ближе. — Ещё чуть-чуть! В кадр! — Ещё пару минут попритворяйтесь, девочки, — хмыкнул Вандер, держа в руках собственный телефон, уже готовый к съёмке. Кейтлин мысленно решила, что сейчас загадочным образом упадёт навзничь и ударится головой о жёсткий край сцены, но вместо этого медленно придвинулась ближе, прижимая букет одной рукой и нервно постукивая пальцами по обёрточной бумаге — её шуршание раздражало уши. Глаза Вай не могли оставаться на месте: она смотрела куда угодно, только не на Кейтлин, пока их широкие штаны — совсем на мгновение — не коснулись друг друга сбоку. Тогда Вай бросила взгляд на Кейтлин, проследила за её пальцами, теребящими букет, и снова подняла глаза. Чья-то рука скользнула ей за спину, ловкие пальцы нашли руку Кейтлин и мягко провели круг по выпирающим косточкам её запястья, прежде чем вернуться к её талии. Кейтлин выдохнула — её постукивание замедлилось и прекратилось. Она чуть наклонилась вправо, к Вай. — Вот так! — воскликнул её отец. — Не двигайтесь! Вспышка фотоаппарата ослепила на миг, и Кейтлин почувствовала отпечаток пальцев Вай на коже — такой же чёткий и неизгладимый, как чернильное пятно на плёнке. — Вы обе были великолепны, — сказал Вандер с вежливым кивком в сторону Кейтлин, и руки Вай тут же отпрянули от её тела так быстро, что Кейтлин даже засомневалась: не привиделось ли ей это. Вай отступила на шаг, засунув руки в карманы, и Вандер бросил на неё укоризненный взгляд. — Вай, где твои манеры? Вай подняла на неё глаза и сглотнула. Их взгляды встретились — и через грудь Кейтлин ударила электрическая искра. — Ты была великолепна, Кейтлин, — сказала Вай, уголки губ дрогнули в чём-то среднем между улыбкой и её отсутствием, и от этого Кейтлин захотелось вглядеться в её лицо глубже, найти что-то — что угодно, хоть намёк на большее, — но Вай уже отвернулась, не дав ей ответить. Теперь Кейтлин сидела в машине. Она ушла переодеваться в платье для вечеринки в честь завершения в своей гримёрке, пока её родители уехали чуть раньше, чтобы проследить за финальными приготовлениями. Песня сменилась — Мэл кивала в такт «Whatta Man» от Salt-N-Pepa, а Кейтлин смотрела прямо перед собой, поправляя бретельку платья на красном светофоре. Она не успела заметить Вай, выходя из зала, но видела, как Паудер и Экко вылетели оттуда, словно влюблённые в медовый месяц, нарядные и сияющие — значит, Вай тоже пойдёт. Верно? Её пальцы нервно отбивали дробь по рулю; тёплый воздух из вентиляции делал кончики липкими, а призрачное прикосновение Вай всё ещё обвивалось вокруг её запястья, как фантомная боль. И что бы она вообще сказала Вай, если бы увидела её сейчас? Наверное, ничего. Вай отвернулась бы так же быстро, как и в конце той фотосессии, так же быстро, как от двери, которую Кейтлин захлопнула перед её лицом два с половиной года назад. Это ведь нечестно, правда? Это Кейтлин уезжает — как и раньше. Даже если бы они могли просто поддерживать связь на расстоянии в сотню миль, но Вай, похоже, не горит желанием всё это исправлять. Всё или ничего — вот как всегда поступает Вай. И боль в её голосе тогда всё объяснила без слов: Пожалуйста. Останься. — Кейт, — голос Мэл. Кейтлин моргает, а Мэл кивает подбородком вперёд — машины медленно ползут вперёд по светофору. — Зелёный. Кейтлин нажимает на газ. — Прости. Мэл смотрит на неё сочувственно наклонная голову. — А я-то думала, ретро-рэп должен был помочь с этим? — Это для криков, — вздыхает Кейтлин. Такая музыка не для того, чтобы выкрикивать в неё всю злость — это то, что шепчешь себе под нос, прогуливаясь по кампусу, будто это просто факт жизни: ровный, плавный, прохладный тон. Он её успокаивает — по-своему странно. Только сейчас это не работает. Мэл перекидывает сумочку с левого плеча на правое, убирая преграду между ними — знак того, что Кейтлин теперь имеет всё её внимание. — Что случилось? — мягко спрашивает она. Кейтлин пожимает плечами, выдыхает и смотрит, как тёмная дорога расстилается впереди. — То же самое, наверное, — говорит она. Они добираются до дома её родителей вовремя, сворачивая на извилистые дороги, ведущие к поместью. Стоят в короткой очереди к парковщику и наблюдают, как за несколько машин впереди приезжают Джейс и Виктор, за ними — Стеб за рулём своего несвойственно ярко-красного пикапа, а следом — Лорис. Кейтлин здоровается с персоналом, которого уже знает по именам, отдаёт ключи, подзывает другого работника, просит поставить цветы в вазу и спрятать их подальше, щедро оставляет чаевые, а потом фыркает на потешную ухмылку Мэл. — Ты отлично выглядишь, — замечает Джейс, когда каблуки Кейтлин стучат по бордюру, выводя её на тротуар. Он и Виктор одеты почти одинаково — деловой кэжуал: на Джейсе поверх рубашки серый свитер. Мэл же сменила свою привычную золотую гамму на глубокий бордовый оттенок («Чтобы соответствовать крови в финале, конечно!» — сказала она Кейтлин), дополнив образ тяжёлыми золотыми украшениями и едва заметными швами на платье. Строго говоря, на такое мероприятие — просто закрытие сезона — вечерний наряд не обязателен, но появляться в поместье Кирамман на любом событии означало одеваться так, чтобы впечатлить: здесь почти всегда будут камеры, а кто осмелится явиться перед главами дома Кирамман во всём, кроме безупречного наряда? Сегодня вечером никаких камер нет. По крайней мере, тех, кого не наняли сами Кирамманы. Сердце Кейтлин наполняется теплом при этой мысли — её родители, похоже, прислушались к её жалобам на то, что за ней слишком пристально следят, что за каждым её шагом наблюдают. Сегодняшний вечер — для празднования, а не для пиара, даже если в глубине души она понимает, что часть этой секретности — ради слухов об эксклюзивности. — Они убьют меня, если я появлюсь в чём-либо, кроме вечернего наряда. — Кейтлин поправляет хватку на клатче и поправляет платье. Оно нежно-голубого цвета, по схожей причине — родители убьют её, если она наденет что-то другое, без бретелек, с ниспадающим драпированным полотном, прикрывающим лишь поясницу, и широкой лентой через шею, длина — чуть выше лодыжек. — Думаешь, они тебя пропустят в свитере? Джейс надувает губы. — Я одет хорошо. И на улице холодно. Виктор похлопывает его по спине, беря Джейса за руку. — Давай зайдём внутрь. Большая гостиная, где Кейтлин провела бо́льшую часть своих школьных дней в ожидании ужина, лишь чтобы оказаться за большим, пустым столом, была неузнаваема. Небольшой квартет играет тихую, камерную музыку в дальнем углу, пол усеян высокими столиками, персонал снуёт с лёгкими закусками, а стол с мясной нарезкой (Мэл находит Элору за рекордное время и устремляется к ней) расположен слева. Несколько сидячих столов выстроены по периметру, с копиями программы перед каждым стулом, и Кейтлин не совсем понимает, как они успели напечатать так много копий так быстро, но она уже усвоила, что неведение — блаженство. Её родители находятся в гуще медленно собирающейся толпы — родители и друзья, некоторых из которых Кейтлин узнаёт, а некоторых нет. Они общаются, смеются с преувеличенными жестами и бокалами шампанского в руках, словно это они сами играли Ромео и Джульетту. Они в своей стихии, — со вздохом предполагает Кейтлин, беря бокал с проплывающего подноса. И при других обстоятельствах она, возможно, даже попыталась бы им подражать. — Когда это закончится? — спрашивает она Джейса. Джейс усмехается, хватая свой собственный бокал. — Разве ты не самая внимательная хозяйка? Ты же знаешь, это заканчивается, когда твоя мать спрашивает, не хочешь ли ты остаться на ночь в своей старой комнате. Кейтлин наблюдает, как Экко и Паудер входят в комнату с широко раскрытыми глазами и тут же штурмуют стол с закусками, её же взгляд прикован к тому, что следует за ними по пятам. Ярко-розовая голова не появляется следом, и Кейтлин делает большой глоток из своего бокала. — Я лучше умру, — запоздало говорит она. — Она будет здесь, — говорит Джейс, читая её мысли. — Она была в списке подтверждённых гостей, — добавляет Виктор, возвращаясь с закусками для счастливой пары. — Быть студентом по финансированию Кирамманов означает помогать в их технологичных стремлениях управлять таблицей RSVP в Google. Кейтлин подпирает ладонью лоб, где пульсирует начинающаяся головная боль, и Джейс подталкивает её. — Смешайся с толпой, отходи в сторону, наблюдай и исчезай. Хорошие навыки журналиста, верно? — говорит он. — Верно, — говорит Кейтлин, истощение и сожаление тяжёлым камнем лежат в её сознании, словно пробивающий мокрую бумагу булыжник, и она неизбежно ловит взгляд матери. Тут же её подзывают, и это всего лишь на час или около того, не так ли? Всего час, в течение которого она должна отложить стеснение в груди, круговорот «а что, если» в мыслях, бесконечное желание найти решение, сделать вывод, разобраться с неопределённостью, пронизывающей её кожу. — Пожелай мне удачи. Общение идёт нормально. В основном это разговоры с родителями других актёров и некоторыми семейными друзьями, которые тоже видели сегодняшний спектакль, благодарности всем за добрые слова о её выступлении, а затем — погружение в молчание, пока её родители берут на себя разговор, а она вежливо улыбается. Было бы безнадёжно предполагать, что её родители воздержатся от разговоров о бизнесе сегодня, используя представление своей дочери как завязку беседы, но Кейтлин довольствуется тем, что слушает, освежая в памяти дела и устремления Фонда Кирамманов, поддерживает положенную светскую беседу и околачивается позади родителей так, как она научилась. Когда Вай входит, Кейтлин как раз занимается этим — объясняет логистику совмещения репетиций с работой над репликами, учёбой и работой одному из друзей её отца по медицинской школе, — и обрывает на полуслове, когда её взгляд ловит движущуюся фигуру в дверях гостиной. Она не опоздала — официального времени начала не было — перебрасывается шутками с Майло и Клэггором, а Вандер следует позади. Свободный пиджак и рубашка свисают с её плеч, не заправленные в брюки, а бордовый галстук небрежно завязан вокруг воротника. Сознание Кейтлин пустеет, всего на секунду. Даже если Вай выглядит так, будто ей совершенно всё равно, во что она одета, у Кейтлин всё равно перехватывает дыхание. Их взгляды встречаются, когда Вай окидывает комнату взглядом, её лицо теряет лёгкую улыбку и становится более сглаженным, холодным. Она отводит взгляд, прежде чем Кейтлин успевает предложить что-либо, хотя бы что-то отдалённо похожее на улыбку, оглядывает Кейтлин с ног до головы и направляется в сторону своих братьев и сестры. Хорошо. По крайней мере, она здесь. Что теперь? — Кейтлин? — спрашивает мать, вытягивая шею, чтобы поймать её блуждающий взгляд. Кейтлин сглатывает, прочищает горло. — Простите, — говорит она, приклеивая ту самую улыбку к лицу. — Вы говорили... точно. Да, прошло несколько лет с тех пор, как это стало слишком тяжело.

↠↢

Расставание было тяжёлым и для Кейтлин. Она улавливала отголоски того, каким оно было для Вай, в основном через язвительные взгляды, которые Паудер бросала на неё, когда Кейтлин навещала Джейса и Виктора в инженерном корпусе, и через разговоры, которые переходили от Паудер к её друзьям и, наконец, к ней. Вай всегда всё переживает тяжело — у неё и Кейтлин один и тот же механизм преодоления: закапывать эмоции глубоко и отвлекать себя чем-то другим, но если Кейтлин делает это тихо, то Вай — громко, бросаясь с головой в боксёрскую команду, изнуряющие тренировки в зале до отказа и хмурясь на всё, что движется. В этом смысле они — полные противоположности. Кейтлин справлялась, замыкаясь в себе, запираясь в своей комнате, следя за тем, чтобы абсолютно никто не узнал, что она чувствовала, будто что-то разъедает её грудь, её разум, мешая сосредоточиться на учёбе и практически на всём остальном. Она сделала то, что должна была: заблокировала номер Вай, удалила её из списков подписок, зашла так далеко, что заблокировала её даже в Spotify и в их учебной почте, зная, что это не совсем необходимо, потому что она была уверена, что Вай больше никогда с ней не свяжется. Начало было самым ужасным — так всегда и бывает. Она замечала пробелы в своём расписании, которые раньше заполняла временем с Вай, удаляла посты и комментарии, пробиралась сквозь жизнь, окружённую туманом, тогда как Вай была её маяком, всегда сияющим, всегда ведущим её домой. Её оценки не упали — если остальная её жизнь рушилась, это была единственная вещь, которую она отказывалась испортить, — но когда месяцы слились в один, и она внезапно обнаружила себя по другую сторону, она перечитывала свои статьи и эссе за предыдущие месяцы и находила их безжизненными, потускневшими, словно её стиль письма сократился до чего-то, напоминающего труп. Пережёвывание их последних разговоров не принесло бы ей никакой пользы, даже если она и желала, чтобы всё сложилось иначе, даже если она представляла, как рука Вай обвивается вокруг её талии ночью, даже если ей нестерпимо хотелось нажать кнопку «разблокировать», позвонить Вай, как она всегда это делала, рассказать ей подробности своего дня. Вначале ей было просто грустно, потому что между ними всё было хорошо, не так ли? Вай была первым человеком, кому она когда-либо говорила «я люблю тебя», первым человеком, который заставил её почувствовать, что у неё есть что сказать и без ярлыка «Кирамман» в конце. Позже, поняв, что грусть не принесёт ей никакой пользы, не подтолкнёт её двигаться дальше, она стала злиться и злиться ещё сильнее, расстраиваясь, потому что Вай должна была выбрать другой подход, должна была понять её лучше, должна была быть рядом, когда Кейтлин нуждалась в ней больше всего. В конечном счёте, вопрос свёлся к тому, почему Вай не боролась за них, пока не дошло до этого? Она выбирала другие маршруты до занятий, удлиняя свой путь, чтобы избежать воспоминаний о том, как Вай провожала её, шутила, и их смех звенел среди деревьев. Она сменила места для учёбы, перебравшись на противоположную сторону третьего этажа библиотеки, оставаясь в своей квартире, отказываясь от привычных кафе, пока не была уверена, что Вай никогда туда не вернётся. Она вводила номер телефона Вай в терминалы для оплаты картой, наблюдая, как на тусклых экранах копятся баллы, и тихо вздыхала, когда они резко падали, что означало, что Вай использовала свои баллы. И это работало несколько недель: будучи на совершенно разных специальностях в разных частях кампуса, столкнуться с Вай было маловероятно, но ПАИ — это маленький кампус с небольшим количеством студентов. Рано или поздно они должны были столкнуться. И они действительно столкнулись. Первый раз был не слишком жестоким — просто разминулись на дорожке по пути на пару. Одного взаимного взгляда было достаточно, чтобы осознать, кто перед ней, — и день Кейтлин оказался окончательно испорчен. Она опустила голову, проходя мимо, но успела заметить встречную гримасу Вай. Мысли о Вай пропитали оставшуюся лекцию, нависли над ней, когда она сидела за партой (призрак рук Вай, обвивающих её плечи, шепчущий: «Пойдём спать»), преследовали, пока она готовила ужин (фантомный запах китайской еды дурманил её чувства), пока принимала таблетки (Вай держит их между пальцев, глаза распахнуты — будто что-то вдруг поняла впервые). Были и куда более жестокие моменты. Разойтись с Вай, когда та явно была на свидании. Увидеть её, пока сама Кейтлин сидела в библиотеке с девушкой, с которой у неё так ничего и не вышло. Оказаться пойманной в тот нелепый миг, когда она держит дверь для какого-то случайного человека — и вдруг это оказывается она. И были дни, когда Вай просто не замечала, что Кейтлин рядом. И Кейтлин каждый раз пользовалась этим, чтобы позволить себе посмотреть чуть дольше — будто доказывая самой себе, что она справилась лучше, что пережила разрыв быстрее, стала сильнее... Но если отбросить всё её витиеватое самооправдание и назвать вещи своими именами, это всегда сводилось к одному: она просто стояла и смотрела. Топталась на месте. Ждала. Неужели она всё это время просто ждала, когда Вай вернётся? Она никогда бы не призналась в этом, возможно, до самого своего смертного одра, если бы не её неточная таблица и пари Вай с её братьями и сестрой. Но чувство, что внутри неё есть какая-то незакрытая щель после расставания, было всегда. Как сообщение «продолжение следует» в конце истории. Как знак «уступи дорогу». Как жёлтый свет светофора — не стоп, не езжай, а зависни где-то между. Есть две фигуры, составляющие символ паузы, прямоугольные блоки, обращённые друг к другу — параллельные, симметричные, противоположные, синхронные — и разве это не всегда были они? Кейтлин подносит к губам бокал шампанского, который она берегла, и упирается локтями в высокий столик под ней, потирая кончиками пальцев тёмно-синюю скатерть. Это ощущение странно похоже на те моменты, когда она замечала Вай в общественном месте и просто смотрела, наблюдая, как та разговаривает с Лорисом и Стебом, погружённая в беседу, прислонившись к своему собственному высокому столику через зал, скрестив одну руку на груди. Она выглядит так непринуждённо, так хорошо, кивает и жестикулирует во время разговора, всегда такая выразительная и яркая. В уголке её рта играет улыбка, и Кейтлин хочет прикоснуться туда своими губами и увидеть, как она расползается. Что она делает? Что они делают? Что ей делать дальше? Она думала об этом всю ночь и не приблизилась к решению, ни к такому, которое устроило бы их обеих, ни к такому, с которым была бы счастлива Вай. И даже если бы они нашли его, что будет с ними? Попытка начать снова была бы проще, если бы эта фраза уже не передавала суть проблемы — что это «снова», а не что-то новое. Кроме того, Вай не стала бы этого рассматривать, не после всего, не с... не с ней. Кейтлин проглатывает шампанское и вздыхает, взгляд задерживается на Вай, пока рядом не появляется кто-то. Ей только недавно удалось вырваться из водоворота общения и следования за родителями, как утёнок за уткой, и вот её мать снова занимает место рядом с ней, на этот раз без отца или кого-либо ещё. Кейтлин знает: ей даже не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что мать прекрасно осознаёт, что она слушает, что её появление не нуждается в объяснениях. И всё же... Её мать говорит, как бы между прочим: — Ты влюблена в Вайолет. Кейтлин бросает последний, долгий взгляд на Вай и смотрит на понимающее, выжидающее выражение лица матери, затем вздыхает и ставит бокал. — Я знаю. Потому что так оно и есть, не так ли? Кейтлин всегда была амбициозной, целеустремлённой, черта, полученная от воспитания и её натуры, но стала бы она бороться так сильно за чувство, меньшее, чем любовь? Стала бы она тратить празднование пяти месяцев упорной работы на погоню за взглядом женщины, которая более чем определённо расстроена ею? Стала бы она проводить последние недели, убеждая себя против этого факта, в то время как всё её тело кричало в возражение всё это время? Разве сердцу не хочется того, чего хочется? Разве Вай не говорила ей это? Разве она не знала всё это время? Она влюблена в Вайолет Лейнс. О, боги. Это ужасающе и в то же время волнующе. Её мать облачена в сине-серое платье, которое расширяется на плечах и скромно доходит до основания шеи, золотые серьги свисают с её ушей и просто кричат: «Я дорогая! Посмотри на меня!» Эти голубые глаза, совпадающие с её собственными, всегда могли читать Кейтлин как открытую книгу. Конечно, именно её матери предстояло сказать ей это — ей даже не нужно спрашивать, откуда она знала. — Что я тебе говорила по поводу того, чтобы приводить будущих невесток домой? — спрашивает мать с лёгкостью, и, когда челюсть Кейтлин напрягается, прекращает притворяться. — Видишь ли, я в своё время в школе много раз читала Ромео и Джульетту и не припоминаю реплик «пожалуйста, останься» и «я не могу» в финальной сцене. — Уверена, Сало снесёт нам за это головы на последнем занятии, — говорит Кейтлин, качая головой. Мать хмыкает. — Это также не похоже на сцену, которую бы разыграла пара с безответной любовью. Кейтлин снова смотрит на Вай; Лорис и Стеб отошли, и теперь она ведёт менее оживлённый разговор с Вандером и Паудер, её взгляд отрешённый. Нет. Возможно, нет. Её молчание подпитывает того самого слона в комнате, или между ними. Мать наклоняется ближе и спрашивает: — Так почему же эта взаимно влюблённая пара весь вечер ведёт себя так, будто находиться в пяти футах друг от друга — это смертный приговор? Лгать не стоит, особенно не её матери, которая выведает правду несколькими хорошо продуманными вопросами, но у неё нет особого настроения разжёвывать трёхлетнюю историю, о которой её мать не знает ничего. — Я переезжаю в Нью-Йорк, — говорит Кейтлин, отрывая локти от стола. Мать кивает. — У неё есть семейные обязательства, чтобы остаться здесь. По нескольким причинам начинать эти отношения на расстоянии не лучшая идея. Она считает, что у меня нет веской причины уезжать. Я понимаю её ситуацию, но не её аргументы против моих. — И каковы её аргументы? Кейтлин сглатывает. — Я могу найти удалённую работу в журналистике вместо этого, поговорить с тобой и отцом о границах, расторгнуть аренду и остаться здесь. — На скатерти осталась небольшая вмятина от того места, которое она яростно тёрла, и она разглаживает её по столу. — В первом случае я бы разорвала связи с Таймс на неопределённый срок, не говоря уже о том, что я планировала это годами. Я не могу просто бросить работу по щелчку её пальцев. — Ты всегда с нетерпением ждала наших рождественских каникул в Нью-Йорке, — замечает мать, задумчиво. Квартет наигрывает тихую музыку из угла, тихий гул голосов гостей плывёт по залу. В какой-то момент её отец произнесёт тост за актёров и команду, они будут аплодировать, и это станет сигналом, что вечер подходит к концу. Но ещё нет, пока взгляды и матери, и дочери обращаются к Вай и её семье, а затем возвращаются друг к другу. — Одно из моих самых больших сожалений — что я не поехала за твоим отцом в Европу для аспирантуры, — начинает мать, внезапный факт, от которого Кейтлин резко поворачивает к ней голову. — Не было причин не делать этого, кроме моей гордости. Я считала, что в политике нет подходящего карьерного пути за пределами родной страны, особенно если нельзя занимать должность. Вместо этого мы оба оказались в самые тяжёлые годы нашей карьеры без поддержки, и в итоге я всё равно последовала за ним туда годы спустя. Забрав тебя с собой. Кейтлин полагает, что никогда не спрашивала об этом. Не то чтобы они с родителями говорили о чём-то, кроме будущего Фонда Кирамманов, никогда — о структуре его становления. — Почему ты поехала? Ты уже была сенатором. — Общественная, притворная причина была в том, что я хотела заняться филантропией с бóльшим количеством представителей старших денег в Кембридже, — усмехается мать, качая головой. Её взгляд падает на мужа, беседующего с кем-то из их персонала, и её глаза словно светлеют. — Настоящая причина была в том, что твой отец уже сделал один шаг. Пришла моя очередь сделать другой. Он уже приезжал в Штаты на бакалавриат, вернулся в Великобританию на медицинский по причине — его дом никогда не был здесь, — я не могла позволить ему сделать это снова. Я не могла удерживать тебя от него, или его от тебя — нашу семью от того, чтобы быть вместе. — Жертва, — отмечает Кейтлин. — Компромисс, — поправляет мать. — Сейчас я ни за что на свете не променяла бы это. Между ними опускается тишина, тяжёлая грузом мыслей Кейтлин, порождая тысячу осознаний. — Вайолет кажется замечательной девушкой, — говорит мать, кивая в сторону Вай. — Дополняет тебя весьма хорошо, на сцене и за её пределами. Я понимаю, почему Сало взял двух абсолютных тёмных лошадок на главные роли. — Помимо его заблуждений, — ворчит Кейтлин. — Возможно. — На лице матери мелькает намёк на улыбку, вот он и пропал. — Так что же мешает тебе выбрать её? Вот оно. Этот разговор. Хорошо. Кейтлин сжимает край стола и готовит себя. — У меня достаточно средств, чтобы самой заплатить за расторжение аренды. Но... у тебя и отца глаза по всему городу, — говорит Кейтлин, выпаливая ту речь, которую она тысячу раз прокручивала в голове. — Мне никогда не удавалось успешно хранить секреты. Все, кроме неё. Я просто хочу чувствовать себя самостоятельным человеком, а не продолжением тебя и него. — Мы делаем это, чтобы обезопасить тебя... Кейтлин качает головой. — Я хочу сражаться в своих битвах сама, а не быть защищённой от них. — Она вздыхает и поворачивается к матери. — Мне двадцать два. Тебе не кажется, что пришло время мне самой выбирать, самой всё познавать? — Ты никогда не станешь достаточно взрослой, чтобы избежать моей помощи, — говорит мать, цокая языком, и когда Кейтлин уже собирается протестовать, повторять свою точку зрения и начинать раздражаться, мать выдыхает и кивает. — Полагаю, настал день, когда моя мать перестала следить за моим каждым шагом. — Я приму твою помощь, — говорит Кейтлин. — Я просто... я просто хочу, чтобы некоторые вещи оставались приватными. Я хочу чувствовать, что у меня есть некоторая самостоятельность. Что вы доверяете моим решениям. — Мы ведь растили тебя так, чтобы ты могла управлять этим... — мать делает неопределённый жест рукой в сторону их поместья, их наследия — ...самостоятельно, когда-нибудь. Пауза, затем ещё один, покорный кивок. — Я откажусь от своего... вмешательства. И я поговорю с твоим отцом — ты же знаешь, какой он, со всем тем насилием и болезнями, что он видит в этой богом забытой больнице каждый день. Это шокирующая новость, но Кейтлин старается не показывать этого на своём лице. — Умоляю, поверь, что я делаю всё возможное, чтобы избежать этого насилия. — Ах, да, верю. Ведь я слежу за всем, что ты делаешь, — с умилением вздыхает мать, получая от дочери резкий взгляд. — Шутка, я шучу, — усмехается мать. — Я понимаю. Я сдержу своё слово. Кроме того, я никогда не хотела, чтобы ты чувствовала, что тебе есть что скрывать. Что-то в Кейтлин щёлкает и встаёт на место, и если бы её мать была тем человеком, что обнимается, она, возможно, кинулась бы к ней. Но она этого не делает. Вместо этого она встречает взгляд матери и кивает, всего один раз, и чувствует, как что-то успокаивается и затихает, когда мать кивает в ответ. Одно препятствие преодолено, её мать говорит: — А твои карьерные перспективы? — Полагаю, это самая большая проблема, — говорит Кейтлин, опуская взгляд, снова пощипывая скатерть между пальцами. — Я сделала слишком много — работала слишком усердно — чтобы отказаться от этого. Это всё, чего я хотела всю свою карьеру. И я недостаточно глупа, чтобы верить, что меня будет ждать что-то, соответствующее моим точным потребностям, в этой и без того конкурентной сфере. — Что ж, — пожимает плечами мать, — ты искала? Кейтлин замирает. Что ж. Нет. Нет, не искала. Она отстёгивает клатч и достаёт из него телефон, заходя на безнадёжно устаревший сайт, на котором размещены все вакансии Нью-Йорк Таймс, сайт, который она знает слишком хорошо. Она пролистывает все технические вакансии, отдел кадров, пока не добирается до отдела новостей — новых вакансий нет. Что ж. Вот и всё, не так ли? Раздражённо фыркнув, она наобум пролистывает до своего текущего отдела, рекламы, ради всего святого, и резко останавливается. Там, жирными буквами: Отдел рекламы: Редактор, возможна удалённая работа. Мысль приходит к ней сама собой, пока она смотрит на телефон. Это другая должность, у неё позиция писателя, а не редактора, но... если профессор Шула уже собиралась написать рекомендательное письмо, чтобы перевести её из отдела в отдел, разве она не может написать его, ходатайствуя о смене должности вместо этого? Это не то, на что она нацеливалась — она хотела писать новости ради событий, ради потенциального открытия в журналистских расследований и политической журналистике. Но это всё ещё в Таймс, и это всё ещё работа. И что говорила её мать о компромиссе? — Есть, — выдыхает Кейтлин, и голос её прерывается на этом факте. Её мать спрашивает: — Тогда, полагаю, твой последний вопрос: готова ли ты её принять? Кейтлин щиплет скатерть, раз, другой, затем отпускает её и вместо этого барабанит пальцами по столу, бросая взгляд на Вай в другом конце зала. Та всё ещё поглощена разговором с сестрой и отцом, всё ещё до боли прекрасна, и, чувствуя, как её собственные глаза смягчаются, а дыхание замирает в горле, Кейтлин, конечно же, понимает, что всё ещё безнадёжно влюблена. — Это не первая наша попытка, — говорит Кейтлин, для контекста. — Всё это время, все наши отношения — это просто учёба, работа, учёба, работа, работа и ещё раз работа, и, боги, хотя бы раз я хочу найти в себе смелость выбрать её. Её мать не отвечает — не обязана. Кейтлин знает, что пошло не так в первый раз, теперь знает это лучше, знает себя лучше и знает точно, что ей нужно сделать. — Мне нужно сделать несколько звонков, — выдыхает она, больше для себя, чем для кого-либо, хватает свой клатч и устремляется прочь.

↠↢

Вай всегда была защитницей, но вот себя защищать не очень-то получалось. Если бы у неё был выбор — спасти себя или другого, в любой ситуации она выбрала бы другого. И разве это плохо — быть самоотверженной? Не то чтобы у неё вовсе не было инстинкта самосохранения; она умеет драться, знает, как выжить, не станет бросаться в беду без причины. По крайней мере, так ей казалось. Так какого чёрта она здесь делает? Живот почти пуст — тем, что Кирамманы называют «лёгкими закусками», не наешься. Шампанское она не любит, поэтому чередует воду с лимоном и разбавленный фруктовый пунш. Пиджак неудобно сидит на плечах — он всегда был ей тесноват. А взгляд прикован к Кейтлин, стоящей в другом конце зала. У неё не было особой причины приходить. Конечно, она подтвердила участие, и праздник неплохой, и, наверное, важно было появиться, ведь она, чёрт возьми, главная героиня, но строгой обязанности не было. Она не произносит речь, и уж точно она предпочла бы сидеть в своей квартире, хандрить и пытаться собрать в кучу собственные осколки, разбитые той самой ослепительной, ужасно прекрасной девушкой в паре десятков шагов от неё. Но да, возможно, она себя не защищает. Возможно, так она нажимает на синяк. Кейтлин выглядит потрясающе, как всегда. Платье идеально облегает её фигуру, а открытая спина заставляет Вай тихо ругаться каждый раз, когда она бросает на неё взгляд. Та снова убрала волосы в полупричёску, нанесла лёгкие голубые тени, а на краю бокала остался след от элегантного цветного блеска для губ. Она уже минуту разговаривает с матерью, взгляд у неё задумчивый, глубокий. Она постоянно смотрит на Вай, а Вай каждый раз тут же отводит глаза. Было глупо думать, что Кейтлин останется. Она уезжает не для того, чтобы бросить Вай, но даже не рассматривала возможность остаться ради неё. И, наверное, было глупо надеяться, что между ними есть что-то, что стоит спасать, потому что они не встречались и, возможно, даже не приблизились к этому. Теперь же Вай лишь позволила себе влюбиться в неё, как последняя дура, и опозорила их обеих в самой важной сцене спектакля. — Понятия не имею, как тебе удалось получить роль в театральной постановке, — раздаётся низкий хриплый голос, который она узнаёт мгновенно, — учитывая, что на сцене ты вовсе не играла. — Это оскорбление? — парирует Вай, даже не оборачиваясь. — Нет, просто наблюдение, — говорит Вандер, потягивая виски, и Вай не уверена, где он его раздобыл. Он занимает место рядом с ней за высоким столиком. — По крайней мере, с ней ты никогда не играла. Он указывает бокалом в сторону Кейтлин. Вай фыркает и отхлёбывает своей воды с лимоном просто чтобы занять себя, и морщится от вкуса. Что за одержимость у богатых добавлять всякую хрень в совершенно нормальную воду? — Я бы купил тебе цветов, если бы знал, что в твоей квартире есть ваза, — добавляет Вандер. На нём его привычная куртка, которую Вай воровала в детстве зимними вечерами, и рубашка под ней, а также его самые лучшие джинсы, которые всё равно выглядят так, будто их пять раз волокли по грязи. — Теперь я понимаю, что просто надо было предположить, что ты одолжишь её у неё. Вандер, как и вся её семья, отлично знаком с Кейтлин. Сначала это было плюсом, пока не стало минусом. Теперь она не уверена, что они думают, кроме Паудер. Не то чтобы она бегала в Заун после каждого нового витка в отношениях с Кейтлин и докладывала обо всём Вандеру, но она не знает, что он уловил, услышав от её братьев и сестёр, что они «помирились». — Ты закончил? — с раздражением спрашивает Вай. — Мог бы продолжать, — пожимает плечами Вандер. — Но, пожалуй, хватит. Вай стонет, подпирая подбородок ладонью. — Я что, правда настолько очевидна? — Вы обе, — говорит Паудер, бесшумно появляясь рядом с Вай, словно призрак. Она, как и Вай, видимо, не поняла уровень формальности мероприятия, несмотря на то, что в приглашении указано «дресс-код отсутствует». Её розовое летнее платье с рюшами развевается вокруг. — Вся эта история с влюблённостью очевидна всем, кроме вас двоих. Как дела, папа? — Нормально, Пау. Тобиас Кирамман вон там предложил мне хорошего виски. Паудер фыркает. — Уже знакомишься с роднёй, а? Удивлённое выражение лица Вандера обращается к Вай. — Разве всё уже настолько серьёзно? Прежде чем Вай успевает ответить, Паудер смеётся и говорит: — О, да. Мы уже давно миновали тот этап. — Эй, нет, — протестует Вай, но её уже перебивают. Вандер вздыхает и поворачивается к Вай лицом. — Слушай, — говорит он медленно. — Ты взрослая, я верю, что ты можешь сама принимать решения. Она кажется хорошей девочкой... сейчас. Но ты уверена, что хочешь продолжать это после того, что случилось? — Неважно, — Вай сдувает прядь волос с глаз, вопреки словам Вандера, словно капризный подросток. — Ничего не будет. Взгляд Паудер резко обращается к ней с тревогой. — Что? — Она переезжает в Нью-Йорк через семнадцать дней. — Ну и что? Ты же искала работу в... а. — Паудер смотрит на сестру, и, кажется, до неё доходит. — Ты ничего не нашла? — Не совсем. — Вай переминается с ноги на ногу, бросая взгляд на Кейтлин в другом конце зала. Та всё ещё разговаривает с матерью, выражение лица почти не изменилось, пальцы беспокойно теребят скатерть. Боги, даже сейчас какая-то часть Вай хочет броситься туда, чтобы успокоить её, взять её руку в свою. — В смысле, варианты есть, но остаться здесь — лучше, а она на это не пойдёт. — Ах, я это помню, — говорит Вандер, с теплотой глядя куда-то вверх. — Первый же общий ужин, на который ты её привела, да? Она сказала, что её работа мечты — в городе. — Ага, — коротко отвечает Вай. Выражение лица Кейтлин, когда та рассказывала ей о работе, стоит у неё перед глазами, будто свежие чернила на бумаге, и она мотает головой. — Неважно. Всё в порядке. У меня есть работа, которую предложила Бабетта, а у неё — своя. Точка. Она это ахуенно ясно дала понять. — Выражайся прилично, — говорит Вандер. — Прости. — Что ж, позволь перефразировать, — Вандер отпивает виски и продолжает. — Судя по всему, ты уже сделала шаг, и это, должно быть, тебе дорого обошлось. Если на этот раз она того стоила, что мешает тебе поехать с ней? — Потому что это должна быть она, разве нет? — Вай размахивает руками. — Это ей следует остаться. Она уезжает только из-за работы и потому что не может поговорить с родителями. Она может найти другую работу и... — Это её работа мечты, Вай. Она годами об этом мечтала, разве нет? Ты не можешь ожидать, что она всё это бросит. — Я бы так поступила. — Правда? — бросает вызов Вандер, и Вай тут же хмурится. — Насколько я понимаю, ты и сама не готова бросить свою работу, а тебе её только что предложили. — Ха! — смеётся Паудер, отхлёбывая фруктового пунша (эй, разве это не стакан Вай?). — Попала. Вай бьёт её локтем с сестринской силой — то есть с такой, что Паудер отпрыгивает в сторону. Вандер продолжает: — Так что ты можешь представить, что тебя просят отказаться от работы, которую ты искала годами? — Это другое, — спорит Вай, но она никогда не была сильна в защите, не так ли? — Работа — не главная причина, по которой я остаюсь. Она просто помогает. А она уезжает только из-за неё... — Погоди, — перебивает Вандер. — А какая главная причина? — Ради вас, — говорит Вай, как будто это очевидно. — Ради тебя, Паудер, Майло, Клэггора и Экко. Я должна быть здесь, на случай если что-то пойдёт не... — Да ладно тебе! — с раздражением восклицает Паудер. — Ты что, блядь, шутишь? Вай... Вандер снова говорит: — Выражайся прилично. — Прости, пап, но ты же понимаешь... Вай, это та хрень, которую я всё это время пыталась вбить в твой толстый череп. — Паудер хватает её за руки с таким напором, что даже Вандер расширяет глаза, а её старания следить за языком сходят на нет. — С нами... — она жестом указывает на себя, Вандера и затем на весь роскошный зал, — ...всё будет в порядке. Сейчас не десять лет назад — сейчас это сейчас. Ты можешь выбрать себя, идиотка. — Я и выбираю себя. Я хочу видеть, как вы заканчиваете колледж, быть рядом для ваших успехов. Вы уже так многого добились, Пау... — Есть телефоны, есть машины... — Ты можешь сказать то же самое про всю эту историю с мной и Кейт... — Тогда почему ты так не делаешь? — спрашивает её Паудер с недоверием, вскидывая руки. — Будьте на расстоянии. Это даже не далеко — что, два с половиной часа? Это же не навсегда. — Мы уже через это проходили, — фыркает Вай, потому что она перебирала этот вариант в уме несчётное количество раз, уверенная, что Кейтлин пришла к тому же выводу. — Если мы хотим сделать всё правильно на этот раз, отношения на расстоянии — не выход. Бывшие, пережившие болезненный разрыв, пытающиеся воссоединиться в двухстах милях друг от друга? Нет, это не сработает. Особенно когда уже есть решения... — Возможно, тогда ты права, — вздыхает Вандер, и в его тоне сквозит сарказм. — Отношения на расстоянии требуют общения и понимания, чего ты с ней сейчас не делаешь. — Вай с шумом выдыхает, ум лихорадочно работает. — Позволь спросить тебя, Вайолет. Ты хочешь, чтобы получилось? Ответ возникает в ней быстрее, чем она ожидала. — Да. Да... конечно. — Готова ли ты сделать всё необходимое, чтобы всё получилось? Кажется, да. Разве не это она говорила Кейтлин? Что ради неё она готова отказаться от работы мечты, от города, о котором грезила целый год. Так в чём же проблема? В том, что Кейтлин на это не пошла? Возможно, так и было раньше — до того, как Вандер, как всегда, каким-то образом вложил в неё крупицу здравого смысла. Доводы Кейтлин имели смысл. И самой Вай было бы тяжело отказаться от такой мечты, а Кейтлин всегда была человеком, живущим по плану: выбросить всё на ветер означало бы вновь ввергнуть её в тот человеческий ураган, который Вай уже однажды наблюдала. Возможно, она была слишком сурова к ней. Так что, если обстоятельства Кейтлин остаются прежними, и Вай поедет с ней, что она потеряет? Прежде чем она успевает ответить, Паудер снова поворачивается к ней. — Если отношения на расстоянии с ней — не вариант, а с нами — вариант, то это нормально. — Она хватает руки Вай и сжимает их. — С нами всё будет хорошо, я обещаю. Неужели ты думаешь, что мы с Экко не справимся тут без тебя? — спрашивает она, вызывающе ухмыляясь. — Я уже говорила тебе, что не стану снова выбирать её вместо вас, — говорит Вай. Паудер закатывает глаза и стонет. — Ради всего святого, придурок. Ты её любишь? Взгляд Вай скользит к Кейтлин в другом конце зала, и она видит, как та отступает, торопливо уходит с той лихорадочной поспешностью, которую Вай видела лишь однажды — в тот день, когда та призналась своим родителям. Только на этот раз её мать, вернувшаяся к мужу, выглядит довольной, и совсем не похоже, что что-то не так. Ноги Вай сами рвутся броситься за ней, а руки приподнимаются, словно пытаясь дотянуться. — Очевидно же, — вздыхает Вай, вместо всего этого. — Очевидно... блядь, да, люблю. — И я знаю, что ты любишь нас. Ты не выбираешь между нами, не в этот раз, — говорит Паудер. — Ты никогда не простишь себе, если снова позволишь ей уйти. Я не позволю тебе это сделать. Ты счастлива с ней, ты будешь счастлива с ней, так что позволь себе быть счастливой, вместо того чтобы пытаться спасать то, что не нуждается в спасении, и пинать то, что в нём нуждается. Ту, что нуждается. Она указывает в направлении, куда скрылась Кейтлин. Если Вай когда-либо сомневалась в том, как Паудер относится к её отношениям с Кейтлин, сейчас сомнений не осталось. Поехать с Кейтлин — уйти из семьи — это нормально, даже если это не совсем уход. Отказаться от работы. В Нью-Йорке наверняка есть вакансии, и не то чтобы у Кейтлин не хватило бы денег содержать их обеих, пока Вай не найдёт работу. Даже в боксёрской команде Нью-Йоркского университета скоро должны открыться вакансии начального уровня, раз уж они новая команда. — Было жаль, когда вы расстались. Она была тебе полезна, до всего этого, — добавляет Вандер, пока мысли Вай выходят за пределы, которые она считала непреодолимыми. Он допивает виски и с удовлетворением вздыхает. — Мне всегда нравилась эта девочка. А Вай всегда — всегда, кого она, чёрт возьми, обманывает, конечно, всегда — любила эту девочку, ту самую, что сейчас ускользает. Она делает последний глоток этой божественно отвратительной воды с лимоном и с силой ставит стакан на стол. — Сейчас вернусь, — говорит Вай, кивает и, прежде чем броситься прочь, добавляет для обоих. — Спасибо. Когда эта чёртова комната успела так заполниться? Вай петляет между гостями, преодолевая десятки футов, что разделяли её и Кейтлин за параллельными высокими столиками, туфли отбивают дробь по узорчатому гранитному полу. Сердце колотится, она достигает коридора, в котором скрылась Кейтлин, и, спотыкаясь, бежит по нему, сворачивает за угол, затем тихо ругается, понимая, что Кейтлин могла пойти куда угодно. — Да бля, — шепчет она, вращая головой. Куда, чёрт возьми, она делась? Очевидно, в какое-то укромное место. Раньше она жила здесь, так что, возможно, в свою спальню? Личные апартаменты должны быть наверху, но парадная лестница была обратно в гостиную — может, здесь есть потайная, более приватная лестница? Святые угодники, — думает Вай, нащупывая в заднем кармане телефон, — может, просто позвонить ей? — Она в саду, — раздаётся голос позади, заставляя Вай подпрыгнуть и резко обернуться. Боги, у всей семьи Кирамман есть какой-то ген, позволяющий появляться бесшумно? Кассандра Кирамман стоит позади неё, в дверном проёме, ведущем в коридор, — непринуждённая и... прислонившаяся к косяку? Выглядит довольной? Кассандра поднимает руку и указывает. — Прямо по этому коридору, налево, потом направо, когда дойдёшь до входа в оранжерею. О, слава богу. Вай бежит по коридору и смотрит налево — действительно, в самом конце находится вход в оранжерею с витражными окнами. Она поворачивается к Кассандре и с некоторым изумлением говорит: — Спасибо. Кассандра кивает. — Кейтлин повезло, что у неё есть ты, — говорит она с лёгкой улыбкой и уходит, прежде чем Вай успевает что-либо спросить. Когда Вай добирается до сада, Кейтлин и правда там, стоит к ней спиной, с мобильным у уха, разговаривает вполголоса. Сад — и чего, чёрт возьми, вообще ожидала Вай? — абсолютно прекрасен, даже ночью. На мощеной террасе, к которой ведут ступеньки, из крошечных промежутков между камнями прорастают растения, а вдоль стен стоят старинные скамейки. На ветвях деревьев, обрамляющих пространство, растут разнообразные цветы, фиолетовые лепестки опадают, когда пробегает ветерок, а лунный свет очерчивает контуры каждой детали, словно белые блики на картине. И всё же — взгляд Вай останавливается только на ней, всегда на ней. Кейтлин что-то бормочет в трубку и отключается, её плечи поднимаются и опускаются в глубоком вдохе. Вай сходит с последней ступеньки, и звук, кажется, застаёт её врасплох; Кейтлин оборачивается с широко раскрытыми глазами, которые быстро сменяются выражением удивления и облегчения. — Привет, — говорит Вай, внезапно теряя дар речи. Это, кажется, выводит Кейтлин из оцепенения. — Привет, — отвечает она, внимательно следя за тем, как Вай делает несколько шагов вперёд. Так, что сказать дальше? Сразу перейти к делу? Я поеду с тобой, я никогда не хочу никуда идти без тебя, я не знаю, смогла бы вообще? — Ночь так себе, — выдавливает она наконец, внутренне содрогаясь от собственных слов, но продолжает. — Твои родители точно умеют устраивать вечеринки. Кейтлин фыркает, затем вспоминает себя и на мгновение прикрывает рот. — Это сложно назвать вечеринкой, — говорит она, размахивая рукой с всё ещё зажатым в ней телефоном. — Будь это вечеринка, был бы целый красный ковёр с вызовом папарацци, артисты и вдвое больше обслуживающего персонала. А это... это скромно. — Вот откуда все твои фотки в Инстаграме с GettyImages, да? — Именно так. — Тут Кейтлин, кажется, осознаёт, что они непринуждённо беседуют, а напряжение, что следовало за ними по пятам, словно бездомный пёс, осторожно рассеялось. Вай наблюдает, как вздрагивает горло Кейтлин, как та делает шаг вперёд. — Послушай, Вай... — Кейт... Они говорят одновременно и гримасничают, разом замолкая. — Ты первая... — Прости, я настаиваю... И снова. — Давай ты, Кексик, — наконец говорит Вай, засовывая руки в карманы. — Ты была здесь первая. — Эм... ладно, — говорит Кейтлин, несколько раз моргая, затем делает вдох и выдох. Между ними повисает тишина — острая, напряжённая, как мгновения перед падением ножа, которое не остановить. Проходит несколько секунд, и тогда Кейтлин произносит: — Помнишь день прослушивания... эм... ты говорила что-то о моих идиотских таблицах? Вай чувствует, как её брови сходятся. — Да. А... к чему это? — Вообще-то мои таблицы очень мне помогли, знаешь ли, — говорит Кейтлин с жаром, словно долго обдумывала это. — Просто из-за одной ошибки... это не отменяет всех остальных случаев, когда они держали мой учебный процесс под контролем. — Да, Кейт, — почти нежно произносит Вай, качая головой. — Это важно?.. — Верно. Эм... ну, оказывается, в Таймс их тоже оценили, — немного смущённо говорит Кейтлин, поднимая телефон для убедительности. — Так что... так что я поискала информацию внутри компании, и не думаю, что это было так уж идиотски, особенно когда всё было очень правильно организовано и это действительно помогло... короче. Их вакансии доступны для публики, но я нашла детали в одной из наших таблиц, собеседования ещё не проводились, и нет ничего, что мешало бы мне перейти на другую должность внутри отделов... — Эй, погоди... — И я знаю, что это совершенно несвоевременно, но это лучшее решение, которое я смогла придумать, логичное и удовлетворяющее все потребности, не все желания, если нужно что-то другое, у меня ещё есть пространство для манёвра... — Кейтлин, — перебивает Вай, и до неё медленно доходит озарение. — Притормози. Что это значит? — Я кое с кем поговорила. — Кейтлин вдыхает, выдыхает, пальцы теребят край чехла телефона. На её губах на мгновение появляется лёгкая гримаса недовольства, но тут же исчезает. Она говорит: — В Таймс есть открытая вакансия в рекламном отделе. Удалённая. Святые угодники. Чёрт возьми, погоди. Это значит... Дыхание Вай застревает в горле. — Но ты ненавидишь рекламу, — говорит она. Кейтлин сглатывает. — Ненависть — слишком сильное слово. — Тогда не любишь. Кейт, ты не можешь... Но Кейтлин уже продолжает. — Мне пришлось бы заново проходить собеседование, что вообще не проблема, учитывая, что я сохраню свою изначальную должность, но Шула и так собиралась написать мне рекомендательное письмо, чтобы перевести меня в новостную журналистику, так что она была не в восторге, что я позвонила на её личный номер так поздно, но согласилась перенаправить его на эту позицию, что позволит мне избежать собеседования. И... и я поговорила с родителями, они... ну, моя мать... она сказала, что обсудит это с отцом... но она согласилась прекратить вмешательство и гиперопеку, и у меня достаточно средств, чтобы оплатить штраф за расторжение аренды, так что... так что, как я сказала, я знаю, что это совершенно безумно — делать это, не будучи уверенной, но если ты всё ещё заинтересована, я... Вай-час-назад прибила бы себя за то, что она сейчас скажет. — Ты отказалась от новостной журналистики? — спрашивает она, челюсть у неё буквально отвисает. Кейтлин хмурится. — Ну, да. Не было открытых вакансий в... — Ты не можешь так поступить! — восклицает Вай, и замешательство, отразившееся на лице Кейтлин, лишь подстёгивает её. — Новостная журналистика была твоим призванием, ты собиралась заняться расследовательской работой с этой всей ерундой со связями с общественностью и... — Я это знаю, — отрезает Кейтлин, просто чтобы заставить Вай замолчать. — У меня будет возможность перейти в будущем, вакансии открываются. В новостной журналистике не было мест, мне пришлось переключиться на что-то другое. И тут до Вай доходит, осознание взрывается в груди, когда нервы наконец-то догоняют. — Ты... не переезжаешь? Кейтлин качает головой, челюсть сжата. — Нет, если ты не хочешь. Не если это значит... не быть с тобой. Пауза — тяжёлая, мучительная. Затем ещё одна. Глаза Вай, наверное, расширились до предела, заставляя веки жечь, а во рту пересохло от приоткрытых губ. Кейтлин выглядела встревоженной, её прелестный ротик был поджат, а великолепные лазурные глаза с надеждой смотрели, поблёскивая. И тут — лицо Вай озарила улыбка до ушей. — Ах ты, глупая, шикарная, ничего не видящая дурочка, — выдохнула Вай — и ринулась вперёд, целуя её. Кейтлин, кажется, не сразу осознала, что происходит, отшатнулась и замерла, но уже через мгновение снова приблизилась, прикоснувшись ладонью к щеке Вай, в то время как та впутала пальцы в её волосы. Её губы были горячими и ненасытными против губ Вай. Боги. Блядь. Какая-то часть пазла в сознании Вай сдвинулась, преобразилась и встала на место. И, боги, целовать её — они целовались сотни раз, но сейчас всё чувствовалось иначе, по-настоящему, будто всё, что их разъединяло — расставание, переезд — было преградой для вот этого, ясного поцелуя, а теперь эта преграда исчезла. Вай отстранилась и посмотрела на неё, увидев в Кейтлин надежду, но, возможно, ещё большее замешательство, чем прежде. — Кейт, — проговорила Вай, запыхавшись, — ты же знаешь, что я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе это сделать, да? Эти дивные глаза расширились до размеров блюдец, и Кейтлин будто пережила короткое замыкание. — Что? — выдавила она, весьма красноречиво. — Ты... ты любишь... — Я пришла сюда, чтобы сказать, что поеду с тобой, — выпалила Вай единым духом, чтобы избежать другой части темы. И это уже не казалось нелепым — поехать с ней, оставить всё позади, особенно когда та самая любовь, которую она знает как свои пять пальцев, была прямо перед ней. — Я не принимаю ту должность. Я поеду с тобой. — Но... — рука Кейтлин всё ещё лежала на её щеке, она быстро моргала и терялась, — но нет, ты не можешь, твоя семья... — С моей семьёй всё будет в порядке, — сказала Вай. Чёрт побери, если бы она не лгала Паудер: она так, до чёртиков, хочет быть здесь, наблюдать, как они растут, поддерживать в трудные минуты... но ведь всё обойдётся, правда? — Ты была права, они уже взрослые. А ещё я поговорила с Паудер, и... они у меня всегда будут, а вот на счёт тебя мне нужно быть уверенной, что ты со мной. — Но твоя работа в спортивном отделе... — Она не значит для меня так же много, как Таймс для тебя. Я найду что-нибудь ещё. Кейтлин качает головой, медленно, затем быстрее. — Я знаю, как много для тебя значит твоя семья. Если я останусь, у тебя может быть и то, и другое. — А я знаю, как много для тебя значит переезд в Нью-Йорк. — Вай отводит прядь волос за ухо Кейтлин, и та вздрагивает. — Ты так много работала ради этого. Я не могу позволить тебе принести это в жертву ради меня. — Ты того стоишь, — выдыхает Кейтлин, всхлипывая. Она проводит большим пальцем по щеке Вай и печально улыбается. — Конечно, ты того стоишь, Вай, и я всё равно буду работать там, просто удалённо... — Но ты не будешь счастлива. Не по-настоящему. — А ты была бы? Никогда в жизни не думала, что услышу эти слова от тебя. Вай колеблется, а Кейтлин с пониманием следит за её взглядом, и её рука опускается на её шею. Она думала об этом, в этой суматохе. Она надеялась продержаться хотя бы в Зауне и Пилтовере до тех пор, пока Паудер и Экко не закончат колледж, не устроятся где-нибудь с хорошей работой и стабильностью, потому что если у них не будет последнего, Вай могла бы позаботиться о них. Это была её цель и смысл всего до примерно десяти минут назад. Майло и Клэггор заканчивают в следующем году, так что осталось бы, что, три года, прежде чем она смогла бы поехать с Кейтлин? Пока Вай почувствовала бы, что может уехать без сожалений? Это бы не сработало, правда? — Видишь? — Кейтлин всё ещё улыбается ей, но улыбка полна боли. — Я не позволю тебе оттолкнуть их, когда непонимание ценности твоей семьи было главной проблемой в прошлый раз. — Сейчас не прошлый раз, — говорит Вай, отступая на шаг, разрывая каждую точку, где они соприкасались, и Кейтлин хмурится. — Сейчас не прошлый раз, я знаю, ты понимаешь. Ты показала мне, что понимаешь. Тебе не нужно быть мученицей и отказываться от всего, ради чего ты так чертовски много трудилась... — Скажи слово, и я это сделаю, — выдыхает Кейтлин, сокращая дистанцию, которую Вай создала между ними. — Мне не важна работа, не важно, что я оставлю позади, какое бы будущее мне ни было уготовано. Скажи слово, и я откажусь от всего, чтобы быть с тобой. — Я не хочу, чтобы ты так поступала, Кейт... — Ты сама просила меня об этом всего шесть часов назад... — Больше нет. — Вай качает головой, проводя рукой по волосам, а несчастный взгляд Кейтлин следит за её каждым движением. — Мне терять нечего. Я уже всё обдумала, это намного проще... — У тебя же нет предложения о работе в Нью-Йорке. Я не сомневаюсь, что ты сможешь его найти, но по крайней мере, если я останусь, у нас обоих будут реальные, конкретные варианты. — Кейтлин скрещивает руки на груди и потирает предплечья, и, боги, Вай так хочет обнять её, согреть, удержать здесь, обезопасить. На лице Кейтлин появляется странное выражение, но её слова лишь отчасти ему соответствуют. — Если бы был способ сохранить твою нынешнюю работу, пока я уеду... — Она привязана к ПАИ, я так не думаю. Слушай, кому-то из нас придётся выбирать, — говорит Вай, начиная расхаживать взад-вперёд, пока это странное выражение на лице Кейтлин становится всё явственнее. — Кому-то из нас придётся чем-то пожертвовать, и это должна быть я... — Нет, не жертвовать, — вдруг говорит Кейтлин, и осознание заливает её лицо с быстротой прорвавшейся плотины. — Найти компромисс. Для Вай это не имеет никакого смысла, по крайней мере, в контексте их разговора. Кейтлин выдыхает и делает шаг к ней, беря руки Вай в свои. — Нам не обязательно прорабатывать все детали прямо сейчас, — говорит она, большие пальцы гладят костяшки Вай, огрубевшие за годы ссадин. — Но у меня есть идея. В этих поразительных голубых глазах вспыхивает нервозность, совершенно нехарактерная для Кейтлин, для той девушки, что распланировала свою жизнь наперёд, и ничто, никогда её не меняло — до сих пор, пожалуй. Она смотрит на Вай так, будто та держит ответ на всю их проблему, и будто Кейтлин стоит на краю чего-то опасного, а Вай и есть эта пропасть. И затем... Кейтлин тихо смеётся. — Знаешь, я всё-таки сходила на бранч с друзьями и... пожалуй, немного открылась им? Как ты мне и говорила? — Да, ты упоминала, — говорит Вай, брови на секунду сходясь. — На прошлой неделе, да? — Да, — говорит Кейтлин, и следы её смешка ещё дрожат на губах. Она дышит часто, пульс бешено бьётся в яремной впадине. — И всё это время я отрицала это. Конечно, я знала, но отрицала... снова... и снова... — Отрицала что... — Я люблю тебя, Вай. — Слова, сформированные губами Кейтлин, поражают её саму, а разум Вай почти перестаёт работать. — Я хочу, чтобы ты знала это, прежде чем я скажу что-либо о... — Не говори, если не имеешь этого в виду, — выдавливает Вай, страх вспыхивает в груди, потому что какого чёрта. То, что Кейтлин говорит, что хочет быть с ней, — одно дело, она не ожидала, что та ответит взаимностью... — Не только потому, что я сказала. Я пойму, если... — Я серьёзно. — В выражении Кейтлин вспыхивает огонь, и если у Вай и были сомнения, теперь они исчезли. — Я хочу, чтобы у нас получилось, и я люблю тебя. Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо думала, что смогу, я люблю тебя так долго, я... я не думаю, что была секунда за все эти годы, когда бы я не любила тебя, хотя бы чуть-чуть. Как только я научилась любить тебя, я так и не поняла, как остановиться. Последняя крупица решимости, что удерживала Вай от возвращения к своей буквально бывшей, рассыпается в прах, словно у неё вообще был шанс, словно она не давала трещину с того момента, как Вай увидела её в том зале пять месяцев назад, с той лекции три года назад. Потому что, святые угодники, Кейтлин любит её? Потому что Кейтлин была готова отказаться от всего, прямо как Вай изначально (глупо) просила. Потому что... — Правда? — умно спрашивает её Вай. Кейтлин кивает, слегка улыбаясь. — Правда. — Ты не врёшь? — Клянусь, любовь моя. Я никогда не смогла бы солгать тебе. Что ж. Вай уже говорила это однажды, не так ли? — Да ладно. Ты же знаешь, что я тоже люблю тебя, Кейт, — говорит ей Вай, не в силах сдержать улыбку, растягивающую её губы, а облегчённый, полный рождающейся радости вздох, срывающийся с губ Кейтлин, столь же совершенен и целителен, как ветер, шелестящий в листве садовых деревьев. — Я... ты думаешь, я когда-нибудь переставала? У меня не было ни единой мысли, к которой бы не прицепилась мысль о тебе. Та золотистая улыбка, что Вай так любит, появляется на губах Кейтлин. — Да? И Вай уверена, что её лицо озаряется точно таким же выражением. — Да. И тогда Кейтлин захватывает её губы — не как сокровище, которое нужно забрать, не как рука, скользящая в сумочку, а как фотография, как момент слишком драгоценный, слишком ценный, чтобы позволить ему ускользнуть, как попытка запечатлеть мгновение навеки в хрупких нитях времени — Кейтлин целует её так, будто слово «любовь» слишком просто. Их носы соприкасаются, лбы сталкиваются на мгновение, но затем кажется, будто Кейтлин предлагает свои губы Вай, наклоняет голову, погружаясь в жар, вспыхивающий с каждым движением их губ. Что-то распрямляется в ткани того, что уготовила им судьба, и Вай знает, боги, конечно же знает, она всегда это знала, что это не что иное, как чистая, абсолютная правда. И в голову ей приходит незваная мысль, с именем Кейтлин, написанным повсюду, словно заголовки и газеты будут транслировать эту простую истину — о, мы вернулись. — Это правда происходит? — быстро спрашивает её Кейтлин, прежде чем их губы снова встречаются. — Это реально? Вай обвивает руками талию Кейтлин и притягивает её к себе, а руки Кейтлин обвивают её шею. — Я думаю... я знаю, что да. Боже, Кейт, ты не представляешь... — Я хочу этого, — выдыхает Кейтлин прямо в её губы. — Я люблю тебя. Я хочу тебя. Я была серьёзна, у меня даже был черновик письма моему менеджеру по найму и всё остальное... — Я знаю, детка, — говорит Вай, почти смеясь, пока улыбка сводит ей щёки. — Я знаю. Конечно, я люблю тебя, идиотка. Слова, кажется, пронизывают обеих дрожью, и Кейтлин склоняет голову к Вай и вдыхает её запах. Кейтлин говорит, слишком тихо, слишком неуверенно: — Я хочу, чтобы у нас получилось, Вай, со всем, что произошло... — У нас получится, — говорит ей Вай, и знает, что говорит правду, в тот же миг. — Мы справимся. Обещаю. Ты сказала...? — Компромисс, — снова говорит Кейтлин, её руки холодны на затылке Вай, но, боги, ей всё равно, потому что, чёрт возьми, она знает, что сказала «да», но это всё равно кажется чуждым и абсолютно безумным — это правда происходит? Кейтлин говорит: — Что, если я уеду, а ты останешься? — Прежде чем Вай успевает возразить, Кейтлин качает головой. — Не навсегда. Даже не ненадолго. Если я правильно помню... прости, погоди... Кейтлин отстраняется всего на мгновение, щёлкает по телефону и листает его перед ними обеими. Она заходит в помеченную папку со своими письмами и тыкает в единственное там письмо, щурясь. Секундой позже она быстро вдыхает и поворачивается к Вай с торжествующей ухмылкой. — Когда меня рассматривали на полную ставку после стажировки и я выразила интерес к новостной журналистике, мне сказали, что есть очная и гибридная позиция, — объясняет Кейтлин, и её слова ускоряются вместе с волнением. — Я выбрала очную из-за обстоятельств с родителями на тот момент, но в итоге меня всё равно определили в рекламу, так что я забыла об этом... открытых вакансий в новостной журналистике нет, но Шула и так собиралась это обойти. Я не думала, что это будет вариантом, потому что ты хотела, чтобы я осталась, но с компромиссом... разве она не может просто изменить должность, на которую я прошусь в письме? Это не кажется совершенно невозможным. На самом деле, это выглядит настолько разумно, что Вай не может придумать никаких «но» или «если». Вай спрашивает: — Гибридная... то есть, что, ты будешь там только часть времени? — По сути, да, — говорит Кейтлин, бросая телефон на ближайшую скамейку. — В идеале это были бы первые три дня недели в офисе, а последнюю половину недели я проводила бы здесь. Не то чтобы у Вай были возражения, но... — Ты будешь платить аренду за целый месяц, чтобы жить там только половину времени, Кейт. Кейтлин отвечает ей кривой ухмылкой. — А как ты думаешь, кто платит за мою аренду, дорогая? Эта чёртова ласка... у Вай всё равно не нашлось бы слов для ответа. — И тогда ты сможешь сохранить работу, быть здесь со своей семьёй, приезжать ко мне иногда, мы можем делить поездки поровну, если ты не против... — И к тому времени, когда ты будешь готова перейти в расследовательскую журналистику... это через что, три года? — спрашивает Вай, а Кейтлин наклоняет голову из стороны в сторону, прикидывая. — Паудер заканчивает через три года, и я видела работу в городе, для которой нужен трёхлетний опыт. Я... я не буду навязываться, но я переехала бы насовсем, если... — Да. — Смех вырывается из уст Кейтлин, чистый, как золото. — Конечно, да, Вай. Я знаю, что это отношения на расстоянии на несколько дней в неделю, но... — Всё будет хорошо, — перебивает Вай, и в голове возникают слова Вандера. — Мы будем разговаривать... общаться. Я знаю, мы справимся. Кейтлин кивает, успокаивая себя той самой улыбкой, что готова растопить всё сердце Вай. — Ты остаёшься, я уезжаю, мы видимся, и эти разъезды — не навсегда. — Кейтлин произносит это как окончательный приговор, как гениальное уравнение. — Я знаю, что это значит иногда быть вдали от семьи — и это меньше времени, чем я бы хотела проводить в Нью-Йорке — но мне всё равно. Не совсем. Не когда дело касается тебя. Должно быть, Вай спит. Она спит, да? Если бы она не держала Кейтлин так идеально, она ущипнула бы себя. Такой компромисс даже не кажется таким уж плохим, особенно когда она вступала в этот разговор с установкой «всё или ничего». Это работает. Это сработает. Это всё, что она искала, и, чёрт возьми, это работает... — Блядь... мы правда это делаем? — спрашивает её Вай. Это даже не требует вопроса — Кейтлин уже кивает с той великолепной, ослепительной улыбкой. — Мы это делаем. — Мы пытаемся снова? — Мы пытаемся снова. — Святые угодники, — выдыхает Вай, опьянённая чистой эйфорией. — Чёрт с ним — давай сделаем это, детка. Кейтлин смеётся этим великолепным смехом, который одновременно является визгом радости, и бросается на неё, их губы сталкиваются в чрезмерно рьяном порыве. От силы её прыжка Вай пошатывается и вращается вокруг оси, чтобы восстановить равновесие, а Кейтлин хихикает прямо ей в губы, рука придерживает затылок Вай, пока та притягивает её ближе, словно они были в разлуке долгие годы... Неужели они действительно были в разлуке три года? Нет, Вай так не думает. Кейтлин никогда по-настоящему не покидала её — ни её разум, ни её душу. Не по-настоящему. Она не знает, сколько они простояли здесь, целуясь на непрочных ногах, пока платье Кейтлин всё ещё развевается вокруг её ног, а мурашки бегут по рукам, когда Вай проводит по ним ладонями. Но когда Кейтлин хрипло шепчет ей в губы: — Боже, я так тебя люблю, — и снова целует её, разве может её это хоть сколько-нибудь волновать? Ромео Монтекки умер от поцелуя. С каждым прикосновением губ Кейтлин к её губам Вай чувствует родство с ним, которое никогда не думала, что поймёт.

↠↢

Кажется, им не надоедает повторять эти слова до самого конца вечера, пока Кейтлин твёрдо решает не вести Вай в свою детскую спальню, а вместо этого везёт их в свою квартиру. Они говорят это, разыскивая спрятанную вазу с цветами Кейтлин во время их побега с поместья Кирамманов. Они шепчут это в тишине машины, держась за руки через центральную консоль, а Вай оставляет поцелуй на каждой костяшке Кейтлин на красном свете. Они смеются над этим, влетая в квартиру Кейтлин и спотыкаясь о вещи Вай с прошлой ночи. Вай вдавливает эти слова в изгиб ключиц Кейтлин, вбивает их ритм бёдрами в её плоть, пока подбородок Кейтлин взмывает вверх и она издаёт три прерывистых, почти что вздоха. Это не их обычный секс. Конечно, они и раньше занимались любовью не торопясь, но не так чувственно, никогда не без грубости. Но петли и изгибы десяти букв, трёх слов, слишком хрупки, чтобы обращаться с ними без бережности, и сейчас не тот момент. Не тогда, когда чувства так новы, не тогда, когда это не первый их круг на этой карусели, не тогда, когда всё, чего хочет Вай, — это поклоняться Кейтлин как богине, как женщине, которую она любит. Так что Вай поднимает Кейтлин, чтобы с точностью снять с неё её чертовски дорогое платье, поворачивает её и целует вниз по этой открытой, подтянутой спине, за которой наблюдала весь вечер, стаскивая платье вниз по мере своего движения и смотря снизу вверх на Кейтлин, когда та поворачивается, её руки скользят вверх по бёдрам Кейтлин, опьянённо, страстно. Она укладывает Кейтлин и целует её до кончиков пальцев, беря их в рот, когда Кейтлин надавливает на её губы. Она послушно раскрывает Кейтлин двумя, тремя, четырьмя пальцами, пока та выгибается под ней, а Вай шепчет: — Вот так, любовь моя. Всё хорошо, — и Кейтлин трепещет под ней, а ногти рисуют мозаики на её спине. Вай входит в неё медленно, выверенно, оттачивая каждый дотошный толчок. Её пальцы погружаются глубоко, словно накатывающие волны, наращивая грохот и жар, пока Кейтлин не разбивается о песок. — Идеально, детка, — шепчет она прямо в её ухо, пока ноги Кейтлин сползают с её бёдер. — Вот так, моя девочка. Пальцы Кейтлин впиваются в волосы Вай, притягивая её для поцелуя. В её раскрытый рот Кейтлин вкладывает что-то, похожее на три слога, и Вай срывается в это бездонное падение. — Мой Ромео, — бормочет Кейтлин в грудину Вай, пока они укладываются, измождённые, но довольные. Её ноготь оставляет лёгкие царапины под ключицей Вай, и кожа приподнимается, образуя сердце, пронзённое стрелой — банально и очаровательно. Вай тихо смеётся и смотрит на неё сверху вниз: на растрёпанные волосы, на чуть приоткрытые идеальные губы, на обнажённую спину, усеянную родинками, словно созвездие, которое ей хочется соединить своими поцелуями. — Моя Джульетта, — бормочет она в такт, переплетая пальцы с изящной рукой Кейтлин. Кажется, будто у них впереди целая вечность. Возможно, это первый раз, когда они по-настоящему это чувствуют — грядущий крах их прежних отношений, правила в начале их договорённости, осознание предстоящего переезда Кейтлин. Теперь, когда Вай смотрит на Кейтлин, на пространство между ними, она видит лишь чистый лист. Конечно, испещрённый следами их прошлых отношений и отточенный месяцами новой близости, но всё же чистый. У них есть время, и они начинают снова. На этот раз — правильно. И Вай позволяет себе падать. Но на этот раз всё не так, как в прошлый, когда она теряла себя в стремительном падении к земле, когда всё вокруг было лишь Кейтлин, и только она. Нет, на этот раз Кейтлин с ней, ныряет вниз головой рядом, доверяет ей, рука об руку. Словно они вместе, а не друг против друга. Так что, отбросив всю эту поэтическую хрень, от которой у Вай раскалывается голова, она буквально позволяет себе рухнуть на подушки, когда Кейтлин переворачивает их, вздрагивает, когда та раздвигает её, позволяет себе быть мягкой и податливой, потому что Кейтлин держит бразды правления. Она в безопасности, о ней заботятся, и Кейтлин не уйдёт, не в этот раз, и она это знает, и позволяет себе упиваться тихим «Блядь», срывающимся с губ Кейтлин, когда Вай стоит на коленях, её спина выставлена напоказ, а пальцы впиваются в простыни, и, господи, чёрт возьми, ей это нравится. Кейтлин раскрывает её страпоном, входя в неё, осыпая поцелуями её спину с благоговением, которое Вай считала уделом молитв. Она прогибается навстречу Кейтлин и стонет, снова берёт её пальцы в рот, когда Кейтлин протягивает руку и проводит ими по её раскрытым губам, потому что теперь она может это делать, потому что Кейтлин говорит ей: — Я здесь, дорогая, я никуда не денусь, — и Вай верит ей. Она тяжело дышит, умоляет, и Кейтлин мягко опускает её с высоты, собирает в свои объятия, целует в щёку. Это чувствуется привычным, обыденным, домашним. Это чувствуется любовью. Она так и говорит. — Я люблю тебя, — говорит она Кейтлин, после того как полотенце было взято с её прикроватной тумбочки, после того как Кейтлин аккуратно повесила своё платье, чтобы не помялось, и вместе с ним — пиджак Вай. После того как Кейтлин заняла своё теперь, видимо, официальное место большой ложки, обвив ногами Вай, глядя друг на друга с головами на одной подушке. Она знает, что звучит слегка бредово, измотанная эмоциями дня и сексом, заставляющим сон струиться по её венам, и она принимает это. Кейтлин мурлычет, улыбается, поднимает руку, чтобы провести ногтями ото лба Вай назад, тем самым движением, от которого Вай так зависима; Вай закрывает глаза, прижимается ближе. Сон накрывает её прежде, чем звуковые волны ответа Кейтлин достигают её ушей, но она и так его знает.

↠↢

Утром, когда день только начинается и Вай понимает, сколько света просачивается сквозь блэкаут шторы Кейтлин, первые слова, что она слышит, — не «доброе утро». Ну серьёзно, куда делись «привет», «как ты»? Кейтлин говорит: — Будь моей девушкой. Её лицо накрывает рука. Кейтлин лежит на соседней подушке, их лица на одном уровне, ноготь обводит черты Вай, обнаруживая, что её волосы аккуратно зачёсаны назад — именно так, как она любит спать, потому что пряди выбиваются, и ей кажется, что по лицу ползёт жук. Сама Кейтлин выглядит так, будто не спит уже довольно долго, кожа гладкая, но ещё не освежённая утренним ритуалом, не подкреплённая тем фактом, что Вай знает: они так не спят, как из прежнего опыта, так и из-за того, что она просыпалась раз или два за ночь, чтобы перевернуться и притянуть Кейтлин ближе. Вай готова поспорить, что та проделывала это несколько минут или больше, просто размышляя, глаза изучали черты Вай, в голове постоянно прокручивая ситуации. Слова доходят до сознания, но всё, что может Вай, — это медленно кивнуть, глаза тяжёлые. Сон ещё не выпустил её из своих когтей. — Я просто думаю об этом, — говорит Кейтлин, что подтверждает все догадки. — Я не хочу торопить события, но, полагаю, мы уже шагнули на эту ступень. Просто... вчера было слишком много, и я верю, что план сработает с высокой вероятностью, но я готова к этому, независимо от того, что произойдёт, и хочу, чтобы это желание было непоколебимым. Я не хочу быть чрезмерно рьяной или наивной; я хочу, чтобы у нас получилось. Пока Вай моргает, позволяя информации усваиваться и всё ещё просыпаясь, Кейтлин добавляет: — И доброе утро. Вай фыркает, но тихо и мягко, не так заразительно, как обычно. — Да, Кейт? Кейтлин качает головой, улыбка пробивается сквозь её задумчивое выражение. — Да. Вай заставляет себя проснуться, протирает глаза, выковыривая засохшие комочки в уголках, прежде чем перебросить эту руку через плечи Кейтлин. Кейтлин размышляет. Кейтлин всегда размышляет. Кейтлин не размышляет только тогда, когда Вай трахает её до беспамятства, так что, возможно, ей стоит поставить себе новую цель (ведь она, чёрт возьми, девушка Кейтлин, и с радостью вернёт себе это звание) разгружать её мысли, даже когда Вай не вгоняет их в небытие. — Доброе утро, — начинает она, голос немного хриплый, и улыбается, когда улыбка Кейтлин растёт. — Да, в ответ на твой вопрос, дорогая, ты это знаешь. — Ты говорила что-то о том, что мы движемся в обратном направлении, — вздыхает Кейтлин, поворачивает ладонь и проводит подушечкой большого пальца по обнажённой скуле Вай. — Я люблю тебя, а потом отношения. Это линейно. Вай начинает потягиваться, широко разводя руки. — Мы лесбиянки, это не имеет значения. — Как скажешь, любовь моя. Это первый раз, когда спросили Вай, а не наоборот. Не то чтобы это так уж важно. В прошлый раз, когда они определяли свои отношения, это не было большим событием, и не должно быть им сейчас. Но она не может не покрасоваться немного от того, что именно ей выпало сказать «да». Она возвращается в исходное положение, и мягкая рука Кейтлин ложится на её щёку, яркие голубые глаза любопытны, полны надежды. — Я понимаю, — говорит Вай, придерживая затылок Кейтлин, пальцы перебирают короткие волоски, что всегда выбиваются из её хвостов. — Мне тоже страшно. Всё произошло быстро, и у нас не было времени всё осмыслить. Но я не собираюсь отказываться от вчерашних слов, и мы можем обсудить детали сейчас. — Я тоже, — говорит Кейтлин, но затем движение её большого пальца замирает. — Думаешь, это правда сработает? — А ты? — Думаю, да. — Нет ни малейшего колебания, и это зажигает огонь внутри Вай. — Я имела в виду то, что сказала после нашего разговора о расставании. В этот раз у нас получится лучше. Я думаю, то, что мы обе были готовы пожертвовать всем, но остановились на компромиссе, хорошо это иллюстрирует. Вай злилась на Кейтлин за то, что та ставила работу выше всего, включая её саму — прошлой ночью Кейтлин была готова отказаться от работы мечты в городе мечты ради Вай. Кейтлин злилась на Вай за то, что та не пошла за ней, оставила Кейтлин в неведении, когда это было важнее всего — прошлой ночью Вай сама разыскала её, захотела всё обсудить, пошла за ней, оставив позади то, что считала своим истинным предназначением. И, конечно, были другие проблемы — Вай погрузилась в мир, в центре которого была лишь Кейтлин, Кейтлин перерабатывала и не имела иного выхода, отталкивала друзей и семью и поддавалась стрессу — и, возможно, всё это не исчезло полностью, но теперь оно стало прозрачным там, где было непроницаемым. Вай хотела выбирать то, что делает её счастливой и комфортной, и теперь у неё есть всё: её семья, пока они не встанут на ноги, работа, Кейтлин. Кейтлин хотела Нью-Йорк, Таймс, независимость и Вай, и она получает это — и с её друзьями, в курсе последних событий, у неё есть система поддержки, на которую можно опереться. — Я не была уверена насчёт части с расстоянием, поначалу, — признаётся Вай, и Кейтлин кивает. — Я не думала, что нам стоит начинать отношения в таком формате. Не когда мы пытаемся снова. Но то, что мы будем видеться еженедельно, поможет, и даже так я думаю, мы справимся. Это не идеально — ничто никогда не будет идеальным. У Кейтлин будет только половина недели в Нью-Йорке, и эта половина недели в разлуке одновременно не является худшим в мире, но и кто захочет так часто разъезжать, и в те недели, когда поездку совершает Вай, она будет отсутствовать дольше, чем ей обычно комфортно, но это работает. Компромисс, а не жертва. — Но три года? — шепчет Кейтлин, словно если произнести это громче, это станет пугающе. — Думаешь, это выполнимо? — Есть разница между «выполнимо» и «идеально», — говорит Вай. — Ничего, что это не идеально, но это не значит, что мы не справимся. Мы знаем друг друга уже три года, что значат ещё три? — Я просто надеюсь, мы понимаем, во что ввязываемся, — вздыхает Кейтлин. Вай хмурится на неё, и Кейтлин продолжает. — Переезды... что они делают с отношениями... Когда я переехала сюда, мы с моей лучшей подругой из начальной школы были так уверены, что будем поддерживать связь, но затем жизни меняются, и у нас так много всего для обсуждения, что теряется на полпути, а затем социальные круги меняются, и тогда... всё сходит на нет. С нами будет иначе, ведь мы будем видеться регулярно, но это... это непросто. — А кто сказал, что я хочу простого? — спрашивает Вай, и челюсть Кейтлин расслабляется, тень воспоминаний в её глазах исчезает, и снова остаётся лишь она. — Ты — то, чего я хочу, Кейт, и всё, что с тобой связано. Если это значит прилагать больше усилий, чем обычно, чтобы сохранить это, я сделаю это. С тобой это не работа. Улыбка озаряет лицо Кейтлин, тёплая, приветливая и такая, такая довольная. Она говорит: — Я согласна. У меня нет сомнений — я просто... пытаюсь разложить по полочкам все «а что, если». Вай уже слишком хорошо знает структурированную натуру Кейтлин. — Я знаю. И мы можем продолжать обсуждать это. Кейтлин придвигается ближе, и жар внезапно приливает к её щекам. — Не могу поверить, что возвращаюсь к своей бывшей, — стонет она, пряча лицо. Вай проводит рукой по глазам, и на её губы прорывается горьковатый смешок. — Боже, согласна. — Не то чтобы я была не рада, — добавляет Кейтлин, прижимаясь к груди Вай, — но я уверена, мы обе клялись, что этого никогда не случится. — Скажи мне это год назад, и я бы дала пощечину. — В том-то и дело. Несмотря на это, Вай просовывает руку между их телами и приподнимает подбородок Кейтлин, секунду любуясь её раскрасневшимся лицом, прежде чем прикоснуться губами к её губам. Кейтлин вздыхает в поцелуе, поднимает руку и проводит ею по шее Вай, приподнимаясь. Один игривый укус Вай её нижней губы — и Кейтлин уже двигается, наклоняет голову, углубляет поцелуй, пока их рты сливаются воедино, подходят так идеально, будто поцелуй с кем-то другим оставил бы бесчисленные пустоты. Кейтлин проводит языком по шраму на верхней губе Вай, и та хватается за её талию, чтобы удержаться. — Я никогда не перестану наслаждаться твоими поцелуями, — говорит Вай, когда они разъединяются, с Кейтлин, полураспластавшейся на ней, и её собственной спиной, упёршейся в подушки. — Я вообще никогда не забывала тебя. — Неужели? — дразнит Кейтлин, её губы странствуют, скользя по каждой косточке ключиц Вай, через её плечо, вдоль линий бицепса и трицепса. — Насколько я помню, я была «холодной сукой, что пришла с морозом». — На улице не хватало снега, поэтому внутрь запихнули ещё и холодную суку, вообще-то. Кейтлин мурлычет, опускаясь рядом с ней, одеяло спало до талии, обнажая ту самую великолепную спину. Она прижимает щёку к подушке, и Вай видит лишь озорной блеск одного глаза. — Ты подошла к этому творчески. Несмотря на себя, а сегодня, кажется, это происходит часто, Вай кичится. — Ты тоже. Тупорылый мотоцикл? Кивок, шуршащий звук волос Кейтлин о шёлковую наволочку. — Я всегда ненавидела эту штуку. Вай громко смеётся. — Врунья. Я видела, как ты смотришь на меня, когда я на нём, и раньше, и сейчас. — Тогда, полагаю, я тоже так и не смогла тебя забыть. — Солнце становится ярче с проплывающим весенним облаком, и оно окрашивает ресницы Кейтлин в королевский синий. — Никто не был тобой. Ни один. Каждый раз, когда я видела тебя, чувства возвращались мгновенно. — Именно так, сестрёнка. Кейтлин стонет, зарываясь лицом глубже в подушку. — Никогда не повторяй этого снова. Вай смеётся, и ухмылка, проступающая в уголке губ Кейтлин, стоит того, чтобы прожить эти три года снова, и снова, и снова. Она продевает руку в волосы Кейтлин, закладывая их за ухо. Она спрашивает: — Когда у тебя первое занятие? Всё-таки понедельник. Кейтлин бормочет в знак протеста (совсем не похоже на Кейтлин-одержимую-учебой-Кирамман) и говорит: — В одиннадцать. Можешь посмотреть время, любовь моя? Вай тянется к прикроватной тумбочке, куда Кейтлин позаботилась поставить их телефоны на зарядку перед сном. — Девять. У меня занятия только в час. — Хорошо. — Рука внезапно появляется на бицепсе Вай и с неестественной силой тащит её обратно в кровать, в то время как Кейтлин всё ещё уткнулась лицом в подушку. — Твоя семья не будет против, если я задержу тебя ещё ненадолго? — Они писали мне, — говорит Вай, устраиваясь в кровати поудобнее и открывая семейный групповой чат. Там несколько сообщений с прошлого вечера и этого утра: координирование поездок вскоре после того, как Кейтлин и Вай уехали, подтверждение, что все добрались домой благополучно, минутное размышление, ответит ли Вай, пока Паудер не заключает: «она, наверное, всё ещё исповедуется в любви. просто оставьте её до утра». — Я просто скажу им, где я. Они уж точно знают, где она, но просто для спокойствия. Кейтлин говорит: — Я уверена, они привыкли к твоим исчезновениям. Как, впрочем, и к исчезновениям Паудер. Вай замедляется, кладя телефон обратно на тумбочку. Они и правда привыкли к этим выходкам — Вай и Паудер исчезали в случайные моменты их детства, чтобы исследовать, составляя карту Зауна и Пилтовера в своих головах и оскверняя безымянную башню с часами ПАИ. Но она никогда не рассказывала об этом Кейтлин — возможно, та просто сделала вывод, исходя из их характеров. Есть причина, по которой Кейтлин не знает многого о её детстве, но, возможно... возможно, стоит рассказать. Кейтлин готова это услышать, и, возможно, Вай готова рассказывать. Она поворачивается и ложится рядом с Кейтлин. Её рука скользит по пояснице, отводит волосы, а губы прикасаются к плечу. Кейтлин в ответ мурлычет, поворачивается и смотрит на Вай тем самым взглядом — от которого чувствуешь себя единственной девушкой на свете. Взглядом, что лучиками морщит уголки глаз и озаряет изнутри всю Кейтлин. Она невероятно прекрасна. Вай готова была бы остаться в этом моменте навсегда. Буквально навсегда. Три года? Это пустяк, если она будет просыпаться рядом с самим воплощением красоты половину этого времени, рядом с девушкой, которую любит так сильно, что аж больно. — У тебя есть время? — спрашивает она её, прижимая губы к родинке прямо ниже лопатки. Кейтлин кивает и бормочет: — Для тебя — всегда. Вай утыкается носом в плечо Кейтлин, притягивая её к себе. — Позволь рассказать тебе одну историю.

═

Легкий ветерок шепчет в листве деревьев, скользя между ветвей так же стремительно, как тихий шепот от губ к уху. Он шелестит листьями и тревожит сухую траву на земле. Солнечные лучи пробиваются сквозь частокол ветвей над головой — они избирательны и теплы, словно свет, проходящий через кофейный фильтр, и в то же время нетерпеливы и прямы, как точка пульса. Кейтлин с силой выдыхает — резкий, неслышный свист сквозь сомкнутые губы. Она зажмуривается, позволяя внутреннему напряжению покинуть её тело, а разуму — погрузиться в полную сосредоточенность, которая заглушает всё остальное. Полной тишины нет: ветер всё так же играет в листве, а в траве копошатся мелкие букашки. Но её ум становится острее, и в этот миг ничто другое не имеет значения. Совершенно. Она не вдыхает. Вверх взлетает очередная мишень — её палец рефлекторно жмёт на курок. Выстрел. Нагретый ствол, отдача, бьющая в плечо, и бумажная мишень, смятая попаданием в самую сердцевину. Сразу за ней — следующая, в нескольких футах слева. И снова выстрел. По её губам расплывается улыбка, и Кейтлин на мгновение позволяет себе почувствовать гордость, прежде чем подняться, перезарядить винтовку и двинуться к следующей мишени. Это чувство никогда не приедается. Ну, или почти никогда. Ведь она бывала на этом семейном стрельбище с его заранее заданной программой бесчисленное количество раз. Она знает наизусть интервалы между мишенями, точки их появления и наилучшую стойку для выстрела. Но каждый выстрел — особенный. И Кейтлин, что стоит сейчас у прицела, — каждый раз немножко другая. Плывущий, едкий запах пороха. Хруст листьев под её ботинками. Лёгкость знакомого ритуала и хобби, в котором она преуспевает. Боги, как же она это любит. В этом одна из проблем жизни в Нью-Йорке. Там недостаточно места для такого стрельбища, стрельба там — это всегда тесные помещения с людьми в каждом отсеке, и там используют пистолеты, а не винтовки. Кейтлин предвзята к винтовкам, может обращаться с пистолетом, но искусство винтовки всегда будет её покорять. И ей нравится применять свою сосредоточенность, знание местности и владение оружием, а не стоять в душной комнате с мужчинами вдвое старше, пытающимися поправить её стойку, когда её стойка лучше чем у них. Поверьте, она пробовала. Так что уж дома-то она оторвётся по полной, чёрт побери. В конце концов Кейтлин возвращается к началу маршрута. Напевая себе под нос, она аккуратно разбирает, перезаряжает и чистит винтовку, а её ботинки отстукивают ритм по полу деревянной хижины, построенной специально для этих целей. По сути, она здесь единственная хозяйка — вся эта земля принадлежит семье Кирамманов, и посторонних сюда обычно не пускают. Отец проявляет к стрельбищу некоторый интерес, но не такой, как у неё. Поэтому Кейтлин делает всё, чтобы содержать его в порядке: обходит участки, меняет мишени и собирает стреляные гильзы. Она пылесосит паутину с перил крыльца, когда раздается тёплый голос: — Эй, Кейт! Боги, улыбка, возникающая на её лице, слишком знакома и никогда не наскучит. Кейтлин поворачивается и практически роняет пылесос на пол, сбегает по ступенькам и приветствует Вай поцелуем, руки забрасываются на её плечи, а руки Вай обвивают её талию. Год отношений, а Кейтлин всё ещё замечает, как подпрыгивает (образно говоря) словно чрезмерно восторженный кролик, когда воссоединяется с Вай. Ну. Она видела Вай может час или два назад. Но всё равно. — Привет, детка, — томно и насмешливо улыбаясь, бормочет Вай, когда они разъединяются. — Пикап загружен, ты готова? — Да, — кивает Кейтлин, поглаживая ладонями плечи Вай. На ней коричневая кожаная куртка, которую Кейтлин купила ей ещё бог знает сколько лун назад, и поношенная футболка с логотипом Джерико. Привычные майки сегодня не в ходу — всё-таки она в доме детства Кейтлин и ей предстоит встретиться с её матерью. — Дай только всё уберу. Кейтлин ведёт её за кончики пальцев вверх по ступенькам крыльца, подпирает дверь хижины и затаскивает пылесос обратно внутрь. — Как прошла стрельба? — спрашивает её Вай, прислонившись к перилам крыльца. — Всё прошло хорошо. — Кейтлин снимает наушники, которые родители заставляют её носить для защиты слуха, и вешает их на предназначенный для этого крюк, рядом с теми, что подходят её отцу. — Думаю, я могла бы поискать стрельбища в северной части штата, я всегда забываю, как сильно мне это нравится. — Это горячо, — говорит Вай, побрякивая ключами от своего пикапа. — Тебе стоит взять меня с собой в следующий раз. — Любовь моя, есть причина, по которой твоя предпочтительная форма защиты — кулаки. — И что это должно означать? — спрашивает Вай. Кейтлин запирает дверь за собой и вкладывает свою руку в руку Вай, уводя их вниз по ступенькам. — Нет, Кейт, что это значит? Они неторопливо идут по тропинке, ведущей к поместью Кирамманов, держась за руки, покачиваясь в такт — Кейтлин кладет голову на плечо Вай, хотя получается это как-то неуклюже, ведь Кейтлин выше. Вай вовсе не обязательно было выходить встречать её — до дома идти всего-то полмили, — и Кейтлин благодарна за это, болтая по дороге о своих наблюдениях насчёт дальности стрельбы и ухода за винтовкой. — Когда Джейс заходил? — спрашивает Вай, уже забыв про допрос из-за явного оскорбления Кейтлин. — Видела, он принёс твоим родителям цветы. — Сегодня утром, — говорит Кейтлин. По мере того как лес редеет, а тропинка становится более протоптанной, Кейтлин вдыхает последний аромат лесного воздуха и вздыхает. — Он и Виктор сегодня улетают обратно в Калифорнию, так что заехали повидаться со мной, пока я ещё в городе. Мы выпили кофе, было мило. — Калифорния, — выдыхает Вай, поднимая нос к небу. — Есть разница между запахом воды Атлантического и Тихого океанов? Кейтлин пожимает плечами. — Виктор, кажется, думает, что да. — Нам надо навестить их, — говорит Вай, — скоро. Она знает, что это Вай пытается продвинуть свою идею об отпуске вместе. Оседлая жизнь в двух разных городах на двух разных работах не оставляет много времени для приключений, и, боги знают, Вай обожает солнце и огромные, раскинувшиеся национальные парки, что предлагает западное побережье. У Кейтлин действительно накопилось некоторое количество отпускных дней, в то время как у Вай их меньше — она брала больше отгулов, чем Кейтлин обычно позволяла бы, чтобы навестить её в Нью-Йорке, но достаточно. Возможно, им действительно стоит. Будет весело заскочить в Беркли и узнать, над чем работают Виктор и Джейс в своей аспирантуре. — Да, дорогая, — соглашается Кейтлин и притворяется, что не слышит торжествующее «Да!» Вай. — Скоро. Джейс и Виктор в северной Калифорнии, занимаются тем, чем занимаются инженеры. Мэл и Севика в Кембридже, Элора по соседству в Бостоне, все учатся в юридической школе. Кейтлин притворяется, что чувствует себя немного обделённой, не пойдя по пути аспирантуры, размышляя с игривым «а не получить ли мне магистра?», когда у всех находится время позвонить, но она счастлива там, где есть. Она поворачивает голову к Вай, когда послеполуденное солнце падает на её лицо. Да. Да, она очень счастлива там, где есть. Август. Следующий учебный год надвигается, и Вай занята координацией расписаний, стипендий, тренировок и игр новых первокурсников в спортивных командах ПАИ. Когда их графики совпадают и Кейтлин возвращается в Пилтовер на выходные, она ходит на матчи, которые посещает Вай, на самом деле не следя за игрой своей альма-матер, а только любуется привлекательным тренером, что иногда стоит у кромки поля, но в остальное время находится в задних рядах, выполняя куда более важную работу. После игры Вай находит её и берёт за руку, бормочет о неподходящем спортивном инвентаре и технических правилах, и они идут домой, в новую сияющую однокомнатную квартиру Вай, предоставленную преподавательскому составу. — Надеюсь, этот набор первокурсников будет менее суматошным, — говорит Вай, пока они поднимаются в поместье, в комнату Кейтлин. — Или потому что они таковы на самом деле, или потому что я наконец знаю, что делаю. Второй год Вай на этой работе означал и второй год их странных отношений — наполовину на расстоянии, наполовину в разъездах. И всё шло хорошо. Кейтлин не станет утверждать, что всё было сплошь из кексиков (уловила шутку? Боги, Вай действительно на неё влияет) и радуги, но... чёрт, кого она обманывает? Кейтлин проживала лучшее время в своей жизни. С понедельника по среду, а иногда и в четверг, если очень нужно, она просыпалась в Нью-Йорке, натягивала кроссовки и шла на пробежку. Возвращалась, принимала душ, одевалась, разогревала заранее приготовленный завтрак в микроволновке и ждала. Ела, собирала вещи, ехала на метро на работу. Иногда весь день проводила в офисе; в другие дни отправлялась с редакторской группой по интересным местам города, а то и дальше. Писала, возвращалась домой. Ставила на зарядку телефон, потому что весь день, когда выдавалась возможность, переписывалась с Вай, а затем звонила ей с компьютера за ужином. По чётным неделям месяца, с четверга по воскресенье, она просыпалась в Пилтовере, натягивала кроссовки и шла на пробежку. Возвращалась, целовала Вай, шла в душ. Пока она мылась, завтрак обычно был уже готов, и, если она успевала, могла обнять Вай за талию, пока та накладывала еду. Обычно это заканчивалось поцелуями у кухонной стойки и срывом всего графика, поэтому в важные дни Кейтлин не торопилась в душе. Они завтракали, Вай, будучи совой, ходила в спортзал по вечерам, так что в будни она отправлялась прямиком на работу, а Кейтлин бродила по Пилтоверу, работая в кофейнях и парках. Потом Кейтлин ждала её у входа в спорткомплекс, брала за руку, и они шли домой вместе. На выходных расписание менялось. А по нечётным неделям, когда Вай приезжала на уик-энд, Кейтлин кое-как переживала четверг и пятницу, тусовалась с новыми друзьями в Нью-Йорке, звонила Джейсу, Мэл, родителям, заглядывала в незнакомые кафе и места, работала в офисе, если одолевала жуткая скука. Когда Вай приезжала в пятницу вечером, Кейтлин встречала её в гараже своего дома и уводила наверх, где они какое-то время, вероятно, занимались сексом, а дальше их ждал привычный изменчивый график. Это не идеальный пример того, как проходит каждая неделя, но они сливаются воедино, и общая схема работает. Минимум три дня в неделю, когда они не видятся, не самые приятные, но это то, с чем они могут справиться. Люди в обычных отношениях на расстоянии иногда не видятся столько же, если не живут вместе, но самое трудное, как обнаружила Кейтлин, — не количество времени, а сам факт расстояния, то, что даже если они захотят, спонтанно добраться друг до друга не так-то просто. Иногда, в особенно тяжёлые дни, они засыпают вместе по телефону. Это помогает — проснуться среди ночи, повернуться и увидеть милое лицо Вай рядом, мирно спящее на экране. Она не знает, сколько денег они потратили на бензин. Она не знает точного пробега ни одной из их машин. Она не знает, сколько часов они провели в разговорах по телефону до глубокой ночи. Но это работает, и каждый раз, когда она видит лицо Вай, будь то лично или на экране, что-то внутри поднимается к её груди, расцветает, растёт и заставляет сердце бешено биться, и это всё, что имеет значение. Кейтлин обожает встречаться с Вай. Она обожает бесконечные разговоры, свидания на выходных, совместные пробуждения и укладку волос Вай в асимметричный ирокез в душе. Вай заставляет её чувствовать себя неповторимой — своей широкой улыбкой и ярким характером, открывая все двери и нося все сумки. Она обожает возвращаться домой к ней; она обожает все эти маленькие моменты. Приготовление еды на неделю, с которым Вай помогает ей по воскресеньям, несколько тягостно — отчасти из-за готовки, отчасти из-за осознания, что это одни из их последних моментов на неделе, и прощальные объятия ощущаются как вырывание груди наружу и смех над образовавшейся пустотой, и хотя это не становится легче, это становится привычнее. Она знает, что с этим делать, как отвлекать себя в те два с половиной часа обратной дороги, когда они не могут разговаривать. Они мало ссорятся. Они, видимо, научились и выросли — если возникает разногласие, оно обычно решается в течение часа. Но у них бывают моменты, как и у любой здоровой пары, и обычно они вспыхивают в переписке, когда Вай — всего лишь синее текстовое сообщение, пока они не могут обсудить это по телефону. Худшая ссора случилась прямо перед тем, как Кейтлин должна была ехать домой, и они не разговаривали с прошлого вечера, и Кейтлин замешкалась у двери, с сердцем, застрявшим в горле, написала: «Привет, я собралась, мне выезжать?» — и Вай тут же ответила: «Пожалуйста, приезжай домой». И, ну. На том и порешили. Так что Кейтлин стала довольно искусна в упаковке, в том, чтобы хранить всё необходимое для повседневной жизни в одном месте, и обнаружила, что Вай поступила так же. Так что Кейтлин больше не нуждается в указаниях, когда ездит в Пилтовер и обратно, и Вай тоже. Так что Кейтлин хорошо знакома с поставщиком интернета в своей квартире, ругая их за медленное соединение, потому что оно прерывает их видеозвонки. Так что Вай очень осведомлена о своём контракте с университетским жильём, а конкретно о части, касающейся гостей, потому что пока Кейтлин не остаётся больше десяти дней, её арендная плата не повышается. Неважно, что Кейтлин, по сути, живёт там независимо от этого. Они проживают свои недели, свои дни, переписываясь когда угодно и созваниваясь, когда могут. Кейтлин держит телефон близко, а Вай — ещё ближе, когда они вместе, и вот так пролетел первый год. Они отпраздновали годовщину отношений уикендом в северной части штата и одновременно мучились и радовались нью-йоркскому лету, пока Вай проводила там больше времени из-за летних каникул в ПАИ. И это привело их к сейчас: теперь, когда Кейтлин больше привыкла к Нью-Йорку, довольна своей арендой и работой, она перевозит некоторые из своих вещей, оставленных в поместье Кирамманов, в свою квартиру. И, возможно, кое-что из вещей Вай тоже, чтобы облегчить разъезды и хранение. — Осмотрись вокруг, — говорит Вай, жестом указывая на просторную детскую комнату Кейтлин. Большая часть её вещей разбросана вокруг — те, что она решила не брать, потому что Вай уже загрузила машину готовыми коробками. — Не думаю, что в пикап влезет что-то ещё, кресло занимает весь кузов. Ах, да, кресло. Коричневое кресло, которое мать Кейтлин заставляет её взять с собой, присланное как пиар. Оно не очень-то вписывалось в стиль квартиры Кейтлин, но её отец уже начал помогать Вай затаскивать его в грузовик, и на этом спор закончился. Она знает, что это меньшая попытка матери что-то ей дать, и больше попытка матери иметь долю в квартире, напомнить дочери, что она здесь. Потому что Кейтлин знает, что её мать скучает по ней, даже если она не часто в этом признаётся. И пикап. Кейтлин яростно отказалась позволить Вай разъезжать по нескольким шоссе на мотоцикле («Это невероятно опасно, абсолютно нет, я буду ездить каждую неделю, если потребуется, ты не сделаешь этого, Вайолет, я сама куплю тебе машину, если придётся, не смотри на меня так!»), так что Вай взяла свой бонус за заключение контракта с университетом и купила себе пикап. Он выглядел подозрительно похожим на пикап Стеба — Кейтлин предположила, что Вай он так понравился, что она взяла с него пример, но не прокомментировала это. Кроме того, Вай обожает эту штуку почти так же сильно, как свой мотоцикл. Кейтлин оглядывается. Нет, она была тщательна. Она заберёт большинство своих детских вещей, когда в конце концов купит квартиру или что-то подобное в Нью-Йорке, но того, что уже в грузовике, достаточно. — Думаю, это всё, — говорит Кейтлин, скрещивая руки. — Если бы я хотела взять больше, я бы пригнала свою машину. Но, думаю, мы закончили. — Уверена? — Вай подошла к столу Кейтлин и указала на стопку газет с её студенческими статьями, аккуратно сложенных сбоку. — Не хочешь взять это? Вай подняла один номер с верхушки стопки, и Кейтлин пересекает комнату, чтобы взять его. Её статья не на первой полосе, но она помнит, где ее искать. Это номер, где была опубликована её рецензия на участие в пьесе — постановке ПАИ Ромео и Джульетта, — статью, которую её попросили написать в обмен на рекомендательное письмо, которое изначально и помогло ей получить эту работу. — Я не думала об этом, — честно говорит Кейтлин, перелистывая на страницу, где находится фотография кланяющегося актёрского состава, а под ней — её статья. — Хочешь, чтобы я взяла? Вай пожимает плечами, обвивая рукой её талию. — Это твоя квартира... — Это наша квартира. Ты бываешь там достаточно часто. — ...но это приятный сувенир, кроме программы, тебе не кажется? — Вайолет! — Это голос её матери, доносящийся с лестницы. — Верёвка на кресле развязалась! Тобиасу нужна твоя помощь! — Твою ж мать, — ворчит Вай, пока Кейтлин качает головой, посмеиваясь. — Я говорила им не трогать его. — Я встречу тебя внизу, — говорит Кейтлин, чмокая Вай в щёку. — Иди. — Одну секунду, принцесса, — говорит ей Вай, превращая этот чмок в полноценный поцелуй, и выбегает из комнаты как раз перед тем, как мать Кейтлин начинает кричать снова. Кейтлин возвращается к статье, садясь на свою кровать. Пыль поднимается, когда одеяло прогибается под ней. Ей понравилось писать эту рецензию, понравился результат. Очевидно, Шуле она понравилась настолько, что та написала ей блестящую рекомендацию. Любопытная и ужасно ностальгирующая, Кейтлин находит первую строку и читает. В тот день, когда я обнаружила объявление о прослушивании для постановки ПАИ «Ромео и Джульетта», я тут же сказала своей подруге и соседке по комнате, Мэл Медарде, изображённой выше в роли леди Капулетти, что «Ромео и Джульетта» — самая переоценённая пьеса на планете. Я никогда не собиралась заниматься театром, но мой плохо составленный учебный график жестоко подвёл меня, так что я записалась на эту переоценённую пьесу и приготовилась к трудностям. Моя задача, и цель написания этой статьи, — предоставить читателям Академик Дейли честный обзор того, каково это — играть и иметь роль на театральном факультете ПАИ. Я сделаю всё возможное, чтобы предоставить вам этот честный обзор, но, по правде говоря, мне почти не на что жаловаться. Театральный факультет ПАИ предоставил нам поистине впечатляющий бюджет для постановки шоу. Наш главный художник-постановщик, Паудер, и директор по звуку и свету, Шрам, использовали его так, как я никогда не стану притворяться, что понимаю, но я знаю, что декорации выглядели невероятно. Я никогда не наносила краску на дерево с такой интенсивностью за неделю, как во время технической недели — недели, когда мы интенсивно готовимся к шоу, подчиняясь указаниям Паудер и Шрама, но их опыт позволил нам, актёрскому составу, выглядеть абсолютно потрясающе на сцене, обрамлёнными декорациями, верными как эпохе пьесы, так и вдохновлённому ею фильму. С нашими руководителями, профессором Сало, профессором Медардой и профессором Хеймердингером, было приятно работать. Признаюсь, большинство из нас поначалу смущали ожидания, которым мы должны были соответствовать, но это сделало нас лучшими актёрами. У профессора Сало блестящий ум для подбора актёров и тональности голоса, у профессора Медарды — блестящий глаз для мизансцен, а у профессора Хеймердингера — блестящее ухо для руководства оркестром. Это также момент, когда я благодарю оркестр за их участие в нашей постановке. И, конечно, я рассказываю об актёрском составе и своём времени в нём. Я никогда не ожидала обрести дом на факультете, который прежде презирала, но актёрский состав этой постановки сделал его таковым. С ними было настоящим чудом играть и сотрудничать, они сыпали предложениями и словами поддержки налево и направо, и я буду сильно скучать по младшекурсникам. Я не стану притворяться, что зазубривание текста было лёгким. Не стану притворяться, будто техническая неделя не стала самым изнурительным периодом в моей жизни. Не стану притворяться, что театр был для меня первым выбором, и не стану притворяться, будто я хоть что-то понимала в том, чем там занималась. Но если вы тоже ищете курс, чтобы закрыть последний художественный зачёт, — попробуйте театр. Вы… — Кейт! Знакомый голос Вай доносится с лестницы, затем её шаги по ступенькам, и её голова появляется в дверном проёме. — Ты готова? — спрашивает Вай, слегка запыхавшаяся и прекрасная в своей спешке. — Твои родители ждут внизу. Кейтлин встаёт, складывает газету и зажимает её под мышкой. — Я готова. Прости. — Ностальгируешь, а? — спрашивает её Вай, поднимая руку и сияя, когда Кейтлин берёт её. — Скучаешь по тому, как я декламировала тебе все эти романтичные строчки? Кейтлин хихикает, прикрывая дверь своей комнаты. — Можно и так сказать, — отвечает она. — Но ты так и не прекратила. — Нет, — с нежностью вздыхает Вай, сжимая её руку. — Не прекратила. В такие моменты Кейтлин вспоминает о кольце, спрятанном в глубине её стола в Нью-Йорке, где, она знает, Вай никогда не станет искать. Она купила его в тот миг, когда на её счёт поступил бонус за одну из её успешных статей. Когда оно увидит свет, кроме тех случаев, когда Кейтлин достаёт его, чтобы полюбоваться им в особенно тяжёлые дни, — она не знает. Но оно у неё есть, и она знает, что этот день наступит. Точно так же, как ей и не нужно было читать ту статью до конца — она и так знает, чем всё закончится. ...вполне можете обрести новое понимание к предмету и пьесе, которые никогда не думали, что полюбите. Смысл «Ромео и Джульетты» был утерян для меня прежде, и, возможно, он утерян для вас, но, возможно, нам следует начать именно с того, что это такое: любовь.

Бурные восторги имеют бурный конец!

Искренне ваша,

Кейтлин Кирамман

P.S. Отдельная благодарность моей коллеге по сцене, Вайолет Лейнс. Мой Ромео, моя любовь начинается — и заканчивается — с тебя.